Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Ричард Уэст.   Иосип Броз Тито. Власть силы

ГЛАВА 7. Долгий марш

      23 июня 1943 года, когда Тито начал свой «долгий марш» из Черногории, король Югославии Петр встретился в Соединенных Штатах с Черчиллем и Рузвельтом. Известие об этой встрече еще больше ухудшило настроение партизан, которые недавно вступали в стычки с роялистами-четниками.
      Одним из погибших партизанских командиров была жена Александра Ранковича, и Джилас по просьбе Тито отправил безутешному супругу письмо с соболезнованиями. Сам Джилас находился на волосок от опалы, зная о том, что его вовсю обвиняют в провале партизанских действий в Черногории. А Тито продолжал терзаться из-за все еще враждебного отношения русских к партизанам. Он часто кричал на своих коллег, после чего его охватывал стыд и он мрачно уединялся в своей палатке. Тем не менее, как только партизаны покинули Черногорию и переместились в Боснию-Герцеговину, депрессия Тито улетучилась и больше к нему не возвращалась [199].
      За время «долгого марша», так же как и нескольких последующих походов, партизаны держались на расстоянии 30-50 миль от побережья, находясь в горах Балканского горного хребта. Путь их пролегал через бурные реки, и во время марша приходилось выбираться из ущелий, карабкаясь вверх в горы, настолько высокие, что некоторые партизаны сильно страдали от высотной болезни и холода – даже в августе. С северо-восточной, или же боснийской, стороны горы, поросшие растительностью, образуют самые обширные массивы первозданных девственных лесов в Европе, где все еще в больших количествах водятся медведи, а по ночам слышен волчий вой.
      В Герцеговине, неподалеку от Далматинского побережья, горы – совсем голые: белый известняковый карст, лишенный деревьев турками или же венецианцами, пускавшими древесину на нужды кораблестроения. Летом же Герцеговина становится самым жарким местом в Европе, где самоуверенные путешественники и сегодня рискуют погибнуть от жажды и жгучего солнца, и даже автотуристы в их оснащенных кондиционерами автомобилях не защищены от этой угрозы и ослепительного блеска голых горных склонов и долин, устланных каменистой осыпью.
      Немецкие и итальянские оккупационные войска редко отваживались внедряться в глубь горной пустыни, находившейся как раз посередине сфер их влияния.
      Партизаны на своем пути через Восточную Боснию и Герцеговину встретили лишь немногочисленных перепуганных крестьян, прежде чем вышли к железнодорожной ветке, соединявшей Сараево и побережье. Как-то ночью колонна партизан остановилась в сербской деревушке, обитатели которой довольно неохотно предоставили им ночлег. На следующий день это местечко навестили усташи. Джилас сам увидел следы их пребывания трупы женщин и детей, отрубленные конечности, мертвых матерей, прижимавших к себе безжизненные тела детей.
      Тито был явно потрясен рассказом, который в деталях поведал ему Джилас, и велел Дедиеру сделать в своем дневнике запись об этом.
      В начале августа партизаны переместились в Западную Боснию и Герцеговину – туда, откуда итальянцы только что перебазировались на побережье. В маленьком городке Ливно они наткнулись на семьсот хорватских стражников-«домобранцев», которые поспешили сдаться в плен, хотя усташи и кое-кто из гражданских лиц немецкой национальности оказали сопротивление, которое скоро было подавлено.
      Джилас описывает усташей как неудавшихся конторских служащих, парикмахеров, официантов, великовозрастных балбесов, изгнанных из учебных заведений, и деревенских дебоширов, и, как исключение, молодую женщину, которая высокомерно отказалась поступиться своими принципами. Ее, равно как и большую часть усташей, казнил расстрельный взвод. Кое-кто из партизан порывался расстрелять и немецких инженеров, но Тито посчитал, что они могут пригодиться для обмена пленными, памятуя о содержавшихся в плену своей бывшей любовнице Герте и Андрийе Хебранге – лидере хорватских коммунистов. Один из тех, кто одобрил подобный обмен, был Влатко Велебит, лощеный загребский адвокат, который говорил по-немецки и позднее стал одним из трех людей, входивших в состав группы, участвовавшей в переговорах с вермахтом. Одному из немецких инженеров, Ганер Отту, было также суждено сыграть роль в переговорах и, похоже, прекрасно поладить с Тито. Хотя Отт и был антифашистом, он почти наверняка работал на разведку вермахта.
      Двигаясь на запад к Крайне – району Герцеговины и Хорватии, партизаны обнаружили, что много сербов желает влиться в ряды партизанской армии после того, как отсюда ушли итальянцы.
      «Никаких политических групп, за исключением коммунистов, в этих деревнях, – докладывал Джилас. – Местные коммунисты со злорадством рассказывали нам, что усташи в городах истребили сначала буржуазию – священников, торговцев, лидеров политических партий – для того, чтобы у нас остались люди честные и простые. Четники, которые появлялись там вместе с итальянцами, пребывали в самом плачевном состоянии. Тогда итальянцы отступили в „свою“ Далмацию» [200].
      По пути в Бихач в населенной преимущественно мусульманами Боснии партизаны предали огню деревни четников на равнине Грахово – и почти дотла спалили родину Гаврило Принципа, по вине которого в Сараеве в 1914 году прогремел роковой выстрел. Три сотни четников, по словам Джиласа, были казнены.
      Когда партизаны заняли Бихач, защищавшие его усташи предпочитали подрываться на самодельных гранатах, чем просить пощады, которой они все равно не добились бы. Джилас мрачно вспоминает и другие жестокости:
      Молодые усташи, забавы ради, подшучивали над девушками следующим образом: здороваясь за руку с ними, вкладывали в ладонь отрезанные человеческие ухо, палец или нос, совсем как деревенские хулиганы, которые забавлялись тем, что в предлагаемые для угощения кисеты с табаком подкладывали змей [201].
 
      Даже много лет спустя, когда уже было невозможно и далее выдвигать коммунистическую версию событий, Джилас отказался от идеи, что усташская резня спровоцировала сербское восстание в НХГ:
      «Эти мысли в то время никогда не приходили никому в голову» [202].
      Тем не менее эта теория в то время все-таки пришла в голову немцам, как это явствует из их военных архивов.
      Более того, Тито сам писал в декабре 1942 года в «Пролетарии»:
      Сербский народ понес огромные жертвы в борьбе против захватчиков и их продажных наймитов и пособников… Сербы хорошо знают, почему произошла наша национальная трагедия и кто был главным виновником, и именно по этой причине они сражаются так храбро [203].
 
      Статья была хорошо принята сербскими коммунистами в Хорватии и Западной Боснии-Герцеговине, которые поняли, что слова «главный виновник» относились к усташам, а не к иноземным захватчикам.
      В одном из своих телевизионных монологов, показанных по телевидению весной 1972 года, Тито обмолвился, что освободительная борьба «была настоящей гражданской войной, но мы в то время не признавали ее таковой, потому что это могло нанести вред нашему делу» [204].
      В ноябре 1942 года Тито учредил в Бихаче экспериментальную форму коммунистического правительства, АВНОЮ (Антифашистское вече народной Югославии).
      Как классический образец фронтовой организации АВНОЮ имела в своем составе некоторых выдающихся югославов-коммунистов, которые осенью 1942 года стали вливаться в ряды партизан. В числе первых был доктор Иван Рибар, в 1921 году бывший президентом Королевской Ассамблеи и запретивший Коммунистическую партию Югославии. Его сын, Иво Лола Рибар, храбрый и умный молодой человек, любимец Тито, привез своего отца из Белграда, чтобы ввязаться в это в высшей степени авантюрное дело. Кроме него, в Бихач прибыл еще один гость – 70-летний хорватский поэт Владимир Назор, который сначала приветствовал создание НХГ, но затем ужаснулся его жестокости.
      Тито любил окружать себя художниками и писателями и всячески опекал Назора, хотя кое-кто из других коммунистов считал его обузой. Назор страдал от поноса, что вызывало у него чувство постоянного голода, поэтому он не мог думать ни о чем другом, кроме еды. Его мечтой было съесть целиком цыпленка [205].
      В Бихаче к Тито присоединился его хорватский друг и хороший приятель Андрийя Хебранг, который был выпущен из усташского концлагеря при довольно таинственных обстоятельствах.
      Прибытие людей вроде Рибара и Назора означало, что Тито теперь обзавелся своим собственным миниатюрным королевским двором, а также правительством в маленьком городке Бихаче.
      Как бы то ни было, в том, что касается населения и территории, Тито обладал несколько меньшей властью, по сравнению с прошлым годом, когда в маленьком сербском городке Ужице была учреждена Красная республика.
      Осенью 1942 года и большую часть следующего года власть партизан распространялась лишь на небольшую территорию горного массива, протянувшегося на юго-восток через всю Югославию. Верные Драже Михайловичу четники по-прежнему удерживали в своих руках большую часть самой Сербии, Санджака, Черногории и Восточной Боснии-Герцеговины. Сербы, проживавшие в хорватском районе Книна, что на Далматинском побережье, были преимущественно лояльны к православному священнику Попе Джуджичу, которому было присвоено четническое звание войводы. Некоторые из его соратников рассказывали автору этой книги:
      Джуджич был воистину проворным человеком, таким ему приходилось быть, сражаясь с огромным количеством врагов – сначала с усташами и немцами, а потом с партизанами. Его единственными союзниками были итальянцы, которые защищали сербов как от усташей, так и от коммунистов. Но в 1943 году итальянцы вышли из войны…
      Войвода Джуджич был прирожденным тактиком.
      Однажды кто-то попросил его отправить нескольких бойцов, чтобы отбить овец, украденных партизанами, на что Джуджич ответил просьбой не беспокоиться. Овцы не умеют передвигаться с той же скоростью, что и люди. Им приходится останавливаться, чтобы пощипать травки. Партизаны овец обязательно бросят.
      Получилось именно так, как он и говорил…
      Войвода Джуджич установил строгую дисциплину. Я сам видел, как он «успокаивал» смутьянов ударами палки…
      В его Динарийской дивизии насчитывалось триста хорватов. У нас даже был один командир-хорват. Там, где командовал Джуджич, никто не осмеливался причинять вред хорватам [206].
 
      Хотя партизаны захватили и какое-то недолгое время удерживали маленькие горные города Ужице, Фоча, Бихач, а позднее также Дровар и Яйце, они редко спускались с гор в города или богатые равнинные территории, которые включали в себя большую часть национального богатства, а также подавляющее большинство населения страны. До конца 1942 года их присутствие не особенно беспокоило оккупационные власти стран «оси». Когда летом-осенью 1941 года итальянские войска вторглись в НХГ, целью их был не разгром партизан, а защита сербов от усташей.
      Немцы также вмешивались в югославские дела для того, чтобы не дать усташам окончательно распоясаться. Иногда они даже вешали усташей, как это было в Славонии и Среме, но и они вначале не воспринимали партизан серьезно. Жизненно важные для Гитлера интересы в тогдашней Югославии заключались, во-первых, в защите железнодорожной линии в долинах Савы и Моравы, а во-вторых, в обеспечении поставок стратегического сырья – такого, как медь и хром, из рудников, находившихся в основном в Боснии. Поскольку партизанам больше хотелось завоевать власть в Югославии, чем нанести урон войскам стран «оси», они редко угрожали немецким интересам.
      В ноябре 1942 года партизаны не представляли серьезной опасности даже для усташского правительства НХГ. «Поглавник» Анте Павелич через своего министра внутренних дел Андрийю Артуковича установил абсолютную власть посредством террора в Загребе, Сараеве, а также в городах на равнинах и в густонаселенной долине реки Савы.
      Тогда как в Словении большая часть католического населения всячески противостояла итальянскому и немецкому правлению, большинство хорватов было удовлетворено своей независимостью, и многие из них оставались сторонниками усташей до конца войны. Промышленность, сельское хозяйство и общественный транспорт функционировали вполне исправно и вряд ли опасались угрозы саботажа. Многочисленные прихожане заполняли церкви для того, чтобы послушать проповеди, прославляющие НХГ, и «Те Deum» во славу Анте Павелича.
      Молодые люди продолжали служить в армии, сражаясь против партизан у себя на родине и против русских под Сталинградом, где немцы считали их лучшими из своих союзников. За ними следовали словаки, «затем – румыны и прочие. Заключали список итальянцы и венгры» [207].
      Типографские мощности НХГ продолжали издавать верноподданнические газеты и журналы по вопросам культуры. Загребские театры осуществляли постановки пьес хорватских, немецких, итальянских и ирландских авторов. Англосаксонские драматурги, вроде Шекспира, исключались из репертуара.
      Для католиков, составлявших большую часть населения, НХГ являлось терпимым и даже вызывавшим восхищение государством. Примерно для 2 миллионов православных христиан, 80 тысяч евреев и 30 тысяч цыган НХГ стало настоящей бойней.
      Усташи, подобно красным кхмерам в Кампучии в 1970-е годы, вознамерились истребить по меньшей мере одну треть населения.
      Весной и летом 1941 года усташи начали свою кровавую работу, осуществляя набеги на сербские деревни, на месте убивая их обитателей. В местах со смешанным населением сербов окружали и выгоняли в лес, где забивали до смерти или сбрасывали с обрыва в пропасть. Но по мере того, как распространялись известия о резне, охваченные ужасом сербы убегали, стараясь не попасть в руки к усташам. В горном краю Южной Хорватии и Западной Боснии-Герцеговины усташи часто встречали вооруженное сопротивление отрядов четников или коммунистов.
      Осенью 1941 года усташи перешли от метода «этнических чисток» сербов, евреев и цыган к отправке их в лагеря смерти – такие, как Ясеновац, получивший название «югославского Аушвица» (Освенцима).
      Правительство НХГ летом 1941 года построило лагеря для временного содержания арестованных сербов и евреев, ожидавших отправки в Белград. Когда итальянцы вошли в НХГ, усташи предпочли умертвить своих пленников, нежели отдать их в «дружественные» руки. На острове Паг итальянцы обнаружили тела четырех с половиной тысяч убитых сербов и двух с половиной тысяч евреев, в том числе женщин и детей.
      В сентябре 1941 года министр внутренних дел НХГ Артукович организовал систему концлагерей в германской сфере влияния, руководителем которой был назначен Евген-Дидо Кватерник, сын хорватского фельдмаршала. Усташский фанатик Макс Любурич, который, еще находясь в изгнании, планировал создание лагерей смерти, получил разрешение на строительство такого лагеря в Ясеноваце на северном берегу Савы, в болотах, образовавшихся в месте ее слияния с рекой Уной. Это зловещее место стало главным в архипелаге лагерей, протянувшемся от Сисока, специализировавшегося на умерщвлении детей, до Нова Градски, где в основном убивали женщин. В последнем верховодили сестра Макса, Нада Танич-Любурич, и ее хорошенькая коллега Майя Сломич-Буздон – обе законченные садистки.
      Ясеновацкий комплекс соединялся с железнодорожными линиями, откуда в грузовиках привозили сербских и еврейских беженцев, тела которых затем плыли по всей Саве в сторону Белграда.
      Хотя усташи пробовали использовать удушающий газ для уничтожения евреев в специальных поездах, к использованию современных технологий в Ясеноваце и других лагерях они относились с презрением. Они обычно умерщвляли своих жертв ножами, топорами и дубинками, сжигали в печах или закапывали живыми. Одна группа усташей позировала для фотографии, занимаясь при этом страшным делом – отпиливала голову молодому сербу. В главном лагере Ясеноваца регулярно содержалось от 3 до 6 тысяч узников в период с осени 1941 года по весну 1945 года. Немногим удавалось прожить более трех месяцев – после этого времени, в соответствии с лагерными правилами, их убивали.
      Осенью 1942 года, как раз перед тем, как Тито достиг располагавшегося по соседству города Бихача, немцы и усташи ураганом прошлись по Козарскому краю, находящемуся южнее Ясеноваца, убивая сербов и согнав около 40 тысяч человек в лагеря смерти. Из 23 тысяч козарских детей 11 тысяч были убиты, а остальных отправили в Загреб для воспитания в духе католичества в приютах и сиротских домах. Перевозившиеся в конных подводах сотни детей умирали от холода и болезней. Голод настолько терзал детей, что они съедали свои картонные бирки-удостоверения.
      Одним из первых узников Ясеноваца стал Влатко Мачек, лидер Хорватской крестьянской партии, отклонивший предложение немцев возглавить НХГ. Павелич сослал его в Ясеновац скорее всего для того, чтобы избавиться от опасного соперника, но затем, по какой-то непонятной причине, отпустил его для работы над мемуарами:
      Лагерь ранее представлял собой выложенный кирпичами двор и находился на набережной реки Савы. Посередине лагеря стоял трехэтажный дом, первоначально предназначавшийся под конторские помещения…
      Жуткие крики отчаяния и крайнего страдания, стоны подвергавшихся пыткам жертв нарушались прерывистыми выстрелами. Эти звуки сопровождали мои часы утреннего пробуждения и преследовали меня вплоть до ночного сна [208].
 
      Мачек заметил, что один из охранников, который целый день убивал людей, обычно перед тем, как лечь спать, крестился перед сном:
      «Я спросил его, не боится ли он божьей кары».
      «Не говорите со мной об этом, – ответил тот. – Я ведь прекрасно понимаю, что меня ожидает. За мои прошлые, сегодняшние и будущие прегрешения я буду гореть в аду, но, по крайней мере, я буду гореть ради Хорватии» [209].
      Другим политическим заключенным этих лагерей был Андрийя Хебранг, генеральный секретарь Коммунистической партии Хорватии и один из самых близких друзей Тито. Один из документов НХГ свидетельствует о том, что Хебранг, видимо, под пыткой, выдал имена Тито, Карделя, Джиласа и других известных коммунистов, хотя, скорее всего, этим он не сказал усташам ничего такого, чего бы они не знали [210].
      В июне 1942 года Хебранга выпустили из тюрьмы, и уже в ноябре того же года он отправился к Тито в Бихач. Во время войны и после освобождения Югославии Хебранг всячески отстаивал хорватские интересы в КПЮ, особенно в том, что касалось границ с Сербией.
      В 1948 году, встав на сторону Сталина в конфликте с Тито, он оказался в тюрьме, где впоследствии скончался. Позднее Ранкович заявил, что его полиция обнаружила признание, сделанное Хебрангом в усташских застенках.
      «Почему же вы тогда не допросили его?» – поинтересовался Тито, на что Ранкович ответил:
      «Я думал, что ты сам расспросил его обо всем в Бихаче» [211].
      Хорватам иной раз удавалось выжить в Ясеноваце. Из огромного количества усташских документов, касающихся «чистки», а также из подробных свидетельств немногих узников – тех, кому посчастливилось бежать или быть выпущенным из лагеря, явствует, что в одном только Ясеноваце было убито по меньшей мере 70 тысяч сербов, евреев и цыган. Общее количество убитых в лагерях НХГ, естественно, намного больше, хотя и не превышает миллиона, вопреки тому, что утверждают иногда сербы.
      Особенно шокирует тот факт, что среди ясеновацких убийц было шесть францисканских священников, самым свирепым из которых являлся отец Мирослав Филиппович-Майсторович, известный узникам под кличкой Фра Сотона (Брат Дьявол). По словам одного из свидетелей, прозвучавших на процессе над этим священником, Филиппович-Майсторович казался добрым и вежливым, за исключением тех случаев, когда совершались убийства. Тогда он становился ни с кем не сравнимым изувером. Он был организатором всех массовых казней…
      Он продолжал истреблять своих жертв каждую ночь и возвращался под утро в заляпанной кровью одежде» [212].
      Еще один бывший лагерник описывал, как однажды Майя Сломич-Буздон появилась вся забрызганная кровью и с гордостью сообщила Брату Дьяволу, что только что «убила семерых». При этих словах отец Майсторович нежно обнял ее и сказал:
      «Вот теперь я люблю тебя, теперь я знаю, что ты настоящая усташская девушка» [213].
      Другого францисканского убийцу, Звонко Бревало, обычно видели пьяным в обществе проституток в местных тавернах. Тем не менее этот изверг хвастался вытатуированными на пальцах его левой руки буквами K-R-I-Z (Крест). Эти францисканцы продолжали при этом проводить мессы и читать проповеди во славу усташского государства.
      Апологеты хорватской церкви, и особенно архиепископ Степинац, утверждают, что эти францисканцы-усташи действовали вопреки Ордену и церковной иерархии.
      В марте 1953 года профессор американского университета Богдан Радица писал в католическом журнале «Commonweal», что все францисканцы, вовлеченные непосредственно в кровавые преступления, были отлучены от церкви. И тем не менее, спустя несколько недель, Доминик Мандич, глава хорватских францисканцев в США, написал в издаваемом в Чикаго журнале «Даница»:
      «Ни один из герцеговинских францисканцев не был отлучен от церкви во время войны или каким-либо иным образом наказан церковными властями за поступки, не подобающие священнику» [214].
      Даже те францисканцы, которые не совершили или не стали свидетелями преступлений, похоже, знали, что происходит в лагерях, подобных Ясеновацу. Об этом недвусмысленно свидетельствует один из наиболее отвратительных документов, цитируемых Виктором Новаком в «Magnum Crimen».
      31 июля 1942 года францисканец Иво Бркан писал из Корацы (что в Боснии) усташскому префекту в Дерванте относительно жен тех сербов, которые были отправлены в концлагеря по обвинению в актах неповиновения:
      В пяти окрестных деревнях имеется около 500-600 вдов, готовых для замужества, молодых и желанных созданий, которые быстро забыли тех, кого увезли (то есть своих мужей)… Природа берет свое, и теперь эти вдовы хотели бы снова выйти замуж, естественно, за католиков, потому что теперь по соседству нигде нет сербов. Сейчас настал удобный момент, чтобы как можно быстрее обратить их и их детей в католическую веру и внедрить дух хорватского самосознания, что почти не потребует никаких усилий для нашего правительства и церкви. Правительству нужно будет открыть школу, чтобы обучать детей католичеству и усташской государственности… а также уполномочить церковь разъяснять фактическую правду о том, что болезни происходят от неповиновения, с тем, чтобы вдовы могли бы теперь выходить замуж за наших людей. Это материально обеспеченная община, состоящая примерно из 500 домов, а может, даже большего их числа, готова измениться стать хорватской и принять католическую веру для того, чтобы через брак, в который большинство из местных женщин хотят вступить с нашими мужчинами, обратиться к нашей религии…
      Наши люди (католики) уже посматривают на эту землю и здешних красивых женщин, но понимают трудность, которую испытывает наше государство в признании того, что убито около 900-1000 человек, и по этой причине мы просим указаний на тот счет, как нам объяснить их исчезновение и в то же время сохранить репутацию государства [215].
 
      Это письмо, должно быть, является одним из самых зловещих документов из всех когда-либо опубликованных.
      Единственным человеком, во власти которого было положить конец усташскому террору, являлся архиепископ Загреба Алоизий Степинац. Но он продолжал осуществлять как личную, так и публичную поддержку Павелича и его режима. Апологеты Степинаца, которые теперь добиваются его канонизации, уверяют, что он не выступал против злодеяний для того, чтобы остаться на своем посту и использовать свою власть ради спасения несчастных жертв усташского террора. Степинац действительно проявлял заботу и помогал отдельным сербам, евреям и коммунистам, особенно их детям.
      Словенский офицер из Королевской югославской армии Станислав Ропотец, направленный в 1942 году в Загреб в качестве британского агента, сообщал, что сербы и евреи неплохо отзываются о Степинаце. В пяти секретных беседах архиепископ сказал Ропотецу, что он больше не верит в независимую Хорватию и надеется на возрождение Югославии после войны [216].
      В свете последних заявлений в пользу независимой Хорватии Степинац, очевидно, говорил союзникам (в лице их агента) то, что, по его мнению, они хотели от него услышать.
      Апологеты Степинаца также подчеркивают то, что в 1942 и 1943 годах он произнес несколько проповедей, в которых мягко упрекал насильное обращение в католичество и расовую ненависть.
      Однако Степинац ни разу публично не осудил ни истребление сербов, сопровождавшее насильственное обращение в католичество, ни роль НХГ в гитлеровском «окончательном решении» еврейского вопроса. В единственном критическом письме к Павеличу, написанном 24 февраля 1943 года, Степинац осудил Ясеновацкий лагерь как «черное пятно на репутации НХГ… и позор всей Хорватии» [217]. И все же это личное осуждение он высказал только тогда, когда обнаружил, что католические священники, так же как и сербы, евреи и цыгане, находились в числе обреченных на смерть.
      Жертвами пали хорватский патер Франьо Рихар и семь словенских священников, которые были высланы немцами в НХГ, где они не смогли принять усташские лозунги.
      Архиепископ Степинац написал Артуковичу, министру внутренних дел, ходатайствуя за отца Рихара, и получил в ответ следующее письмо:
      Загреб, 17 ноября 1942 года.
      В связи с вашим любезным запросом от 2 ноября 1942 года, в соответствии с прилагаемым извещением, довожу до вашего сведения, что Франьо Рихар по решению нашего министерства от 20 апреля 1942 года за номером 26417/1942 был осужден к насильственному заключению в концентрационный лагерь Ясеновац на срок до трех лет… поскольку, являясь пастором Горни-Штубицы, он не провел торжественную мессу в годовщину основания Независимого Хорватского Государства… а также не согласился пропеть псалм «Те Deum Laudamus», уверяя, что церковным обрядом это не предусмотрено [218].
 
      Итак, Степинац с обращением все-таки выступил, но отец Рихар после трехмесячного пребывания в Ясеноваце был уже мертв. Как отмечает Хьюберт Батлер в своем эссе, посвященном Артуковичу, архиепископ Степинац едва ли мог спасти отца Рихара, тем более что сам призывал пропеть «Те Deum» в честь дня рождения «славного лидера Хорватии Анте Павелича». Когда епископ Мостара Алоизий Мишич, единственный из старших по сану церковнослужителей, кто осмелился бросить вызов усташам, умер в феврале 1942 года, в клерикальных газетах не напечатали ни единого слова соболезнования, ни слова сожаления лично от Степинаца.
      В августе Степинац вылетел в Мостар на церемонию инаугурации местоблюстителя Мишича – усташа, страстно ненавидевшего сербов [219].
      Апологеты Степинаца с трудом находят объяснения тому, почему тот оправдывал усташский режим перед своим наиболее влиятельным покровителем – папой Пием XII. Во время войны по крайней мере один кардинал, француз Эжен Тиссеран, потрудился узнать, что же происходит в НХГ, и часто упрекал усташского дипломата в Ватикане Николу Русиновича.
      «Я точно знаю, что даже францисканцы из Боснии-Герцеговины проявили себя самым жутким образом, – как-то вспыльчиво заявил кардинал Тиссеран. – Отец Симич с револьвером в руке возглавлял вооруженную банду и разрушал православные церкви. Ни один цивилизованный и культурный человек не повел бы себя таким образом» [220].
      За исключением этого желчного эльзасца кардиналы и сам папа предпочитали выслушивать ложь об усташском режиме из уст его главного апологета, архиепископа Степинаца, как это явствует из письма, отправленного Русиновичем в Загреб 9 мая 1942 года:
      Как вы уже, должно быть, знаете, Его Преосвященство Степинац недавно вернулся из Загреба после двенадцатидневного пребывания в Риме. Он находится в прекрасной форме и воинственно настроен ко всем врагам государства! Степинац представил Святому Отцу отчет на девяти машинописных страницах. Он показывал мне его, и я могу заверить вас в том, что он поддерживает нашу точку зрения. Выступая против сербов, четников и коммунистов, он обнаруживает доводы, которые мне и не приходили в голову. Никому не будет дозволено выступать против Независимого Хорватского Государства и показывать хорватский народ в невыгодном для него свете. Это как раз та причина, которая побудила его направиться в Рим, для того, чтобы заклеймить позором ту клевету, что распространяется в отношении папского престола [221].
 
      Во время пребывания в Риме в мае 1943 года архиепископ Степинац рассказал преемнику Русиновича графу Эрвину Лобковичу о том, что «он молчал о некоторых вещах, с которыми не совсем согласен, для того, чтобы показать Хорватию в наиболее выгодном свете. Он упомянул о наших законах, о запрете абортов, вызвавшем одобрение в Ватикане. Основывая свои аргументы на этих законах, архиепископ оправдывал отчасти меры, предпринимавшиеся против евреев, которые в нашей стране являются главными защитниками преступлений такого рода и самыми частыми преступниками» [222].
      Пока папский престол поддерживал правительство НХГ, итальянские солдаты и муссолиниевские фашистские власти пытались защитить его жертвы. Итальянская армия начала со вмешательства, имевшего целью остановить истребление сербов, и продолжала вооружать четников в Боснии-Герцеговине и на юго-западе Хорватии.
      К концу февраля 1942 года немецкий полномочный представитель генерал Гляйзе фон Хорстенау обратился с жалобой в Берлин о том, что четники «маршируют в каждой занятой итальянцами деревне в полном вооружении… В Герцеговине даже дошло до того, что итальянцы фактически передали четникам хорватскую военную колонну. Хорватская независимость буквально попирается ногами» [223].
      А итальянский генерал Марио Роатта в своих написанных после войны мемуарах признавал:
      Таким образом, несмотря на протесты Берлина и Загреба и просьбы правительства из Рима… мы продолжали играть нашу роль в сотрудничестве с четниками. Их подразделения снабжались оружием и прочим почти регулярно – пока число их не достигло 30 тысяч человек [224].
 
      Подобно остальным итальянским генералам, в Югославии Роатта никогда не передавал евреев в НХГ, «так как их обычно отправляли в Ясеновац, из которого никто не возвращался». 7 сентября 1941 года его коллега, генерал Витторио Амброзия, дал «слово чести» защищать евреев. Отношение итальянцев к евреям неизменно вызывало неудовольствие у их союзников – немцев. Немецкий посол в НХГ, Зигфрид Каше, жаловался, что около пятисот евреев проживают в Карловаце и кое-кто из них сдает комнаты итальянским офицерам, так что хорваты не в состоянии «осуществлять меры против еврейства».
      В декабре 1941 года обер-лейтенант Вейс из германского отдела военной экономики был шокирован, обнаружив следующее:
      Особые отношения между итальянскими офицерами, евреями и сербами – факт абсолютно неотрицаемый. Итальянских офицеров можно часто видеть вместе с женщинами-еврейками в «Кафе Градска»… В Дубровнике сейчас находится около пятисот евреев. Большинство их прибыло из Сараева. Сюда они добирались при помощи итальянцев. 10-50 тысяч куне – это обычная цена за нелегальный переход границы с фальшивыми документами… В Мостаре ДЕЛА ОБСТОЯТ ЕЩЕ ХУЖЕ. Итальянцы просто отменяют все приказы хорватов и тем самым позволили евреям заполонить этот город…
      Директор немецкой академии в Дубровнике герр Арнольд присутствовал вместе с некоторыми хорватскими официальными лицами на приеме… и был возмущен высокомерием итальянского генерала Амико… Говоря о Хорватии, тот заявил, что итальянцы находятся в ней для того, чтобы защищать бедных и гонимых – евреев и сербов – от зверств усташского террора.
 
      Некоторые итальянцы брали взятки за помощь евреям, остальные же действовали из соображений обычной человеческой порядочности – об этом повествует Джонатан Стейнберг в очаровательной истории, рассказанной ему неким Имре Рохлитцем:
      Последний со своей семьей прибег к трюку, достойному комиков братьев Маркс. Каждый из членов семьи сошел с поезда в Дубровнике, заявив, что документы у одного из родственников, который находится в заднем вагоне поезда, последний же из них сказал, что они у того, кто едет в голове поезда. Карабинеры просто пожали плечами и выпустили их всех из поезда [225].
 
      Вследствие того, что сердца итальянских солдат не лежали к войне, они неохотно ввязывались в стычки с партизанами и в июле 1942 года начали уходить из НХГ на свою территорию на побережье. Когда итальянцы стали покидать места вроде Бихача, Дрвара, Калиновицы, Карловаца и Петрова Гор, сербы и евреи снова оказались под угрозой усташского террора. Некоторые из них убежали с итальянцами, тогда как те, кто остался, все чаще стали искать защиты у партизан, которые в конце своего «долгого марша» достигли этих мест.
      Итальянцы продолжали помогать евреям, которые теперь оказались перед угрозой осуществления гитлеровского «окончательного решения». 18 августа 1942 года князь Отто фон Бисмарк, советник германского посольства в Риме, отправил письменное требование, обращенное к итальянскому правительству, – «приведены в действие меры, разработанные немцами и хорватами для массовой транспортировки хорватских евреев на восточные территории». На этом документе Муссолини начертил два слова: «Nulla osta» («Возражений нет»).
      В Югославии, как и в других зонах оккупации в Греции и Франции, итальянцы просто отказывались повиноваться этому приказу.
      27 сентября 1942 года генерал Роатта направился в Кралевицу, в главный лагерь, где содержались евреи, и заново подтвердил слово чести, данное им о защите евреев, добавив, что он сожалеет, что у него нет подводных лодок, чтобы переправить их в Италию, где они были бы в еще большей безопасности. В течение всего 1942 года и вплоть до капитуляции Италии 8 сентября 1943 года итальянцы не передали ни одного еврея немцам, хорватам или кому-либо другому, намеревавшемуся убить их.
      На состоявшемся после войны процессе над Адольфом Эйхманом многие оставшиеся в живых после «окончательного решения» евреи благодарили тех итальянцев, которые доставали им фальшивые документы, нарушали дававшиеся сверху приказы и законы, а также всяческими другими способами способствовали спасению евреев. Датчане также вели себя достойно, но, тем не менее, как замечает в своей книге «Эйхман в Иерусалиме» Ханна Арендт: «То, что в Дании было проявлением чисто политического чутья, врожденным пониманием ответственности гражданина… в Италии было выражением общего гуманизма древнего и культурного народа».
      Хотя немцы поощряли преследования евреев в Независимом Хорватском Государстве, они не одобряли истребления православных христиан и видели, что это толкает сербов в объятия партизан. Немецких дипломатов, аккредитованных в НХГ, отвезли в Ясеновацкий лагерь, после чего те сообщили в Берлин, что две трети узников были евреями или коммунистами и их якобы кормили лучше, чем обычных рабочих в Загребе [226].
      Тем не менее полномочный генерал Гляйзе фон Хорстенау не поверил лжи усташей и стал относиться к режиму Павелича с отвращением. К осени 1942 года он уже называл Павелича лживым и жестоким человеком. А Дидо Кватерника он именовал «патологическим сыном патологического маршала», а его мать – «полуеврейкой, но тем не менее единственным достойным членом этой семьи» [227].
      Хотя не похоже, что фон Хорстенау особенно увлекался жуткими историями, все-таки он сам видел и слышал то, о чем докладывал, – повседневное варварство усташского государства.
      Однажды, проезжая в машине вдоль реки Савы, он попал в место, которое именовалось хорватскими военными «партизанская зона».
      Мы не увидели ни малейшего признака партизан, зато нам бросились в глаза бесхозные лошади и другие животные, не говоря уже об огромном количестве гусей. В Чрквени Боке, несчастливом месте, где усташами, которыми командовал офицер в чине подполковника, были казнены около пятидесяти «йокелей» (бродяг) в возрасте от 15 до 20 лет, женщин сначала изнасиловали, а затем замучили до смерти. Не пощадили и детей. В реке (Саве) я увидел труп женщины с выколотыми глазами и засунутой в половые органы палкой. Она была не старше 20 лет. Свиньи жадно пожирали плоть непохороненных людей. Все дома были разграблены. Те жители деревни, кому «посчастливилось» остаться в живых, были загнаны в один из жутких поездов-товарняков. Многие из этих невольных «пассажиров» в пути вскрывали себе вены [228].
 
      Еще один раз, осенью 1942 года, фон Хорстенау стал свидетелем «новых случаев неописуемого свинства этой шайки убийц и преступников». Он отправился сначала в Беловар, где ему рассказали, что усташи арестовали четырех коммунистов, но выяснилось, что фактически они захватили 6500 сербов разного возраста и обоего пола, а затем отправили их в лагеря. На вокзале в Сисаке он увидел грузовой поезд, курсировавший туда и обратно в течение многих дней. Из его зарешеченных окошек «выглядывали женщины и дети – жертвы великолепного (herrlich) усташского режима»
      В Сисаке – городе, где Тито в юности работал официантом и служителем в кегельбане и обучился ремеслу кузнеца, – усташи устроили свой главный концлагерь для сербских и еврейских детей.
      Этот лагерь Хорстенау описывал так:
      Мы побывали в концлагере, переоборудованном из бывшего фабричного здания. Условия жуткие. Совсем немного мужчин, однако много женщин и детей, практически раздетых, спящих ночью на каменном полу, чахнущих прямо на глазах, кричащих и рыдающих. Комендант лагеря, несмотря на высказанную позднее «поглавником» лестную характеристику, – отъявленный негодяй. Я игнорировал его и намеренно обратился к сопровождающему меня усташу «Одно только это вызывает рвоту». Затем – самое худшее из всего помещение, где на полу лежала соломенная подстилка, которую бросили только что, и то по причине моего прихода сюда. Здесь было около пятидесяти голых детишек – половина из них мертвые, остальная – умирающие. Нельзя забыть, что изобретателями концентрационных лагерей были англичане – еще в годы англо-бурской воины. И все же именно в Хорватии это зловещее изобретение достигло пика своей отвратительной сути.
      Самым жестоким из всех был лагерь Ясеновац, куда не дозволялось попадать ни одному простому смертному [229].
 
      Фон Хорстенау заговорил с некоторыми из несчастных узников Сисака, протянул им руку помощи и надеялся, что после его визита кого-нибудь из них отпустят на волю домой или, по крайней мере, туда, где когда-то были их дома. Он также вмешался, поддерживая сербов, угнанных на работу в Германию; по возвращении на Родину они, однако, «попали в руки этих преступников».
      Постоянное заступничество фон Хорстенау за сербов в НХГ стало одной из причин его частых ссор с Павеличем и семейством Кватерников. И все же не стоит слишком акцентировать внимание на том, что итальянские фашисты и даже немецкие нацисты оказывали сдерживающее влияние на хорватских усташей.
      Немцы и итальянцы не только проявляли гуманизм к преследуемым, но и стремились помешать выталкиванию тех из них, кто остался в живых, в ряды партизан. Хотя войска Тито в конце 1942 года не имели ничего общего с той численностью, которую позднее приписывали им историки, они, тем не менее, стали главной политической силой в Западной Боснии-Герцеговине и пользовались все возрастающей поддержкой со стороны сербов, хорватов, словенцев и мусульман в других краях Югославии.
      Сам Гитлер стал первым, кто осознал опасность партизан. В ноябре 1942 года он вызвал Павелича в свою ставку в украинский город Винница для обсуждения сложившейся в Югославии обстановки.
      С 18 по 20 декабря в Герлице, в Восточной Пруссии, проходили переговоры Гитлера, Риббентропа и фельдмаршала Кейтеля с итальянцами. Обсуждались подробности плана операции против партизан. Затем состоялась еще одна встреча в Риме 3 января 1943 года, в которой также приняли участие генерал Александр Лер, командующий группой немецких войск в Юго-Восточной Европе, а с итальянской стороны – генерал Роатта, а также генералы Павелича. Позднее, 20 января 1943 года, четыре немецкие дивизии, включая 7-ю дивизию СС «Принц Ойген», четыре итальянские и две хорватские дивизии начали операцию «Вайс».




199 Джилас М. Время войны. Нью-Йорк, 1977, стр. 188.
200 Джилас М. Время войны. Нью-Йорк, 1977, стр. 205.
201 Джилас М. Время войны. Нью-Йорк, 1977, стр. 211.
202 Джилас М. Время войны. Нью-Йорк, 1977, стр. 198.
203 Джилас М. Время войны. Нью-Йорк, 1977, стр. 205, цит. по: Броз Тито И. Борьба за освобождение Югославии. Белград, 1947, стр. 138-139.
204 Павелич С. К. Югославия и ее проблемы. 1918-1988. Лондон, 1988, стр. 37.
205 Джилас М. Время войны, стр. 212. О Назоре см. также очерк Губерта Батлера «Назор, Орошатц и фон Берксы» в книге «Супрефект…,» (Лондон, 1990).
206 Информация от краинских сербов, живущих в Лондоне.
207 Броучек П. (ред.). Генерал в дневном свете: воспоминания Эдмунда Гляйзе фон Хорстенау (в трех томах). Вена, 1988, т. 3, стр. 153.
208 Мачек В. В борьбе за свободу. Юниверсити Парк, Пенсильвания, 1957, стр. 234.
209 Мачек В. В борьбе…, стр. 245.
210 Милетич А. Концентрационный лагерь Ясеновац. В 2-х томах. Белград, 1986, т. 1, стр. 334. – Эта книга прекрасно отредактирована, имеет богатый справочный материал, в том числе репродуцированные оригиналы документов. Книга Владимира Дедиера «Югославский Аушвиц и Ватикан» в переводе Харвея Кендалла (Буффало, Нью-Йорк, 1992) грешит путаницей, неточностями и преувеличениями. В ней не дается ссылок на первоисточники, хотя автор, скорее всего, пользовался книгой Милача. Хорватский историк Франьо Туджман, президент своей страны с 1990 года, изложил свою «ревизионистскую» версию событий, происходивших в Ясеноваце и других лагерях НХГ. Этот вопрос обсуждался в главе 19.
211 Джилас М. Время войны, стр. 210.
212 Парис Э. Геноцид в государстве-сателите Хорватия, 1941-1945. Чикаго, 1961, стр. 137.
213 Новак В. Магнум Кримен…, Загреб, 1948, стр. 649.
214 Парис Э. Геноцид…, стр. 149.
215 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 677-678.
216 Павлович С. К. Нетрадиционный взгляд на Югославию 1940-1945 гг. Нью-Йорк, 1985. В основе лежат интервью, взятые в Австралии у Рапотеца, ставшего известным художником (также см. Александер С. Тройной миф: жизнь архиепископа Алоизия Степинаца. Боулдер, Колорадо, 1987, стр. 92).
217 Александер С. Тройной миф…, стр. 91.
218 Батлер Г. Супрефект…, стр. 288.
219 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 966.
220 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 890.
221 Парис Э. Геноцид…, стр. 177-178; Фалькони К. Молчание Пия XII (в переводе Бернарда Уолла), Лондон, 1970, стр. 314.
222 Фалькони К. Молчание…, стр. 315-316.
223 Стейнберг Дж. Все или ничего. Лондон, 1990, стр. 43-44.
224 Роатта М. Восемь миллионов штыков. Верона, 1946, стр. 177.
225 Стейнберг Дж. Все или ничего, стр. 45-47.
226 Милетич А. Концентрационный лагерь Ясеновац, т. 1, стр. 170-172.
227 Броучек П. Генерал…, т. 3, стр. 165. Гляйзе фон Хорстенау описывает ленч у Гитлера, во время которого хозяин замучил гостей, включая Павелича, своими разглагольствованиями о неполноценности евреев. Позднее фон Хорстенау заметил одному коллеге: «Вот было бы здорово, если бы фюрер узнал, что у человека, сидящего напротив, жена – наполовину еврейка, а ее сестра замужем за евреем». (Там же, стр. 208.).
228 Броучек П. Генерал…, т. 3, стр. 168.
229 Броучек П. Генерал…, т. 3, стр. 167.
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Валерий Демин, Юрий Абрамов.
100 великих книг

Джаред М. Даймонд.
Ружья, микробы и сталь. Судьбы человеческих обществ

Генрих Шлиман.
Троя

Николай Скрицкий.
Флагманы Победы. Командующие флотами и флотилиями в годы Великой Отечественной войны 1941–1945
e-mail: historylib@yandex.ru