Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Ричард Уэст.   Иосип Броз Тито. Власть силы

ГЛАВА 6. Первые столкновения с четниками

       С самого начала партизанской кампании в 1941 году Милован Джилас был одним из ближайших помощников и боевых товарищей Тито. Его книга «Время войны» поэтому является как важным историческим документом, так и видным произведением автобиографического жанра. Во всех случаях Джилас старается быть честным по отношению к человеку, чья враждебность в дальнейшем вызвала у него горечь разочарования. Несмотря на свое избавление от коммунистических иллюзий, Джилас никогда не сожалел о том, что был одним из руководителей партизан. Он, однако, не пытается скрыть допущенные им ошибки и просчеты. Особенно это касается его руководства восстанием в Черногории в 1941 году. Описывая этот и другой спорный эпизод – потерю раненых в битве на Сутьеске в 1943 году, Джилас спустя сорок лет размышляет о своей неудаче. Читая его, не можешь отделаться от впечатления, что Джилас несет основную долю вины за ссору с Моше Пьяде, которая закончилась в 1954 году катастрофической развязкой. Джилас располагает к себе как писатель тем, что не стесняется представлять себя в невыгодном и даже смешном свете. Из рассказов Джиласа о его беседах с Тито и Ранковичем складывается впечатление, что его черногорское упрямство и горячность временами то забавляли их, то приводили в ярость. Значение Джиласа как источника информации трудно переоценить. Кроме того, он обладает несомненным писательским даром. Благодаря этим особенностям иногда кажется, что фигура рассказчика немного оттесняет на задний план героя повествования – Тито. Возможно, в этом нет ничего плохого. Хотя Тито всегда крепко держал в своих руках поводья власти и за советами чаще обращался к Корделю и Ранковичу, молодые романтики вроде Джиласа и Иво Лолы Рибара заражали его своим вдохновением. После смерти Рибара в 1943 году и отступничества Джиласа в 1954 году Тито в каком-то смысле лишился цели в жизни. А Джилас, несмотря на ссору с ним, прожил так долго, что стал последним из самых видных деятелей, создававших титовскую Югославию.
 
      Тито оставался в Загребе до начала мая 1941 года, однако не предпринимал никаких попыток оказывать усташскому режиму сопротивление. Большинство католиков Загреба и других городов Хорватии ликовали по поводу вновь обретенной их страной независимости и вслед за церковью славили Анте Павелича и его наставника Адольфа Гитлера. Православное крестьянство Крайны и Боснии-Герцеговины ранее никогда не пополняло собой рядов коммунистической партии, и те немногие крестьяне, что брались за оружие, были либо вне политики, либо являлись четниками-роялистами. Коммунистами в НХГ, как правило, становились фабричные рабочие либо молодые люди из буржуазных семей, вступавшие в ряды партии в стенах Загребского университета. В атмосфере репрессий и террора, проводимых министром внутренних дел Артуковичем, принадлежащие к левому крылу хорваты опасались за свои жизни ничуть не меньше, чем сербы, евреи и цыгане. Многие коммунисты вступали в ряды хорватской армии и ополчения, в отряды так называемых «домобранов» – частично ради того, чтобы отвести от себя подозрения, частично – чтобы получить в свои руки оружие и пройти необходимую военную подготовку, чтобы затем при первом удобном случае перейти на сторону партии. В 1943 году эти подпольные коммунисты помогли переманить на сторону партизан целые подразделения хорватской армии.
      В мае 1941 года Тито, приняв обличье преуспевающего инженера, отправился по делам в Белград, где поселился в добропорядочном пригороде Дединье. Он прибыл в Белград потому что, как коммунист, стремился сделать этот город своей столицей и средоточием власти. Как мы помним, в годы первой мировой войны он воевал против сербов, а будучи партийным функционером, близко познакомился с характером этого народа; неудивительно, что Тито сумел предугадать, что первые всплески сопротивления произойдут именно в Сербии и Черногории, даже если восставшие не будут испытывать к коммунизму особых симпатий.
      Многие офицеры и солдаты побежденной югославской армии унесли оружие с собой в горы, чтобы продолжать сражаться там подобно тому, как это делали четники в последние три года первой мировой войны. Среди них был и полковник Дража Михайлович, служивший ранее в Северной Боснии, а затем перебравшийся в мае в Плоские Горы (Ravna Gora), на сербском берегу реки Дрины. Подобно генералу де Голлю во Франции, – кстати в будущем у них обнаружилась близость характеров, вылившаяся в настоящую дружбу, несмотря на то, что лично они ни разу не встречались, – Михайлович не боялся критиковать положение в армии, особенно ее неподготовленность к отражению нападения с воздуха, а также слабость бронетанковых формирований. Как и де Голль, Михайлович изучал тактику ведения партизанской войны. Его привычка читать мораль, а также в достаточной мере левые взгляды, снискали Михайловичу непопулярность среди консервативно настроенного, питавшего слабость к коньяку высшего офицерства, которое, будь оно английским, наверняка бы прозвало его «большевиком».
      Тогдашний лидер четников, этого своеобразного клуба ветеранов Турецкой и Австрийской войн, раздражал многих сербов, так как призывал их не оказывать немцам сопротивления. Аура и имя четников поэтому достались таким офицерам, как Михайлович, хотя последний неизменно считал себя обыкновенным солдатом, а не подпольщиком. Югославское правительство в изгнании, находившееся в Лондоне, назначило его первым генералом, а затем и министром обороны. Спланированные Михайловичем операции, начавшиеся уже в мае 1941 года, до некоторой степени способствовали поднятию боевого духа у англичан, которые в то время отступали под натиском немцев в Греции, на Крите и в конечном итоге – в Северной Африке.
      Четники в Сербии занимали удобное положение для проведения диверсий на железнодорожной линии, связывавшей Австрию с Салониками и Восточным Средиземноморьем.
      Немецкая военщина управляла тем, что осталось от Сербии, вплоть до августа 1941 года, а затем поставила во главе страны генерала Милака Недича – ему отводилась примерно та же роль, что и Петену в вишистской Франции. Кроме того, немцы пользовались поддержкой лидера сербских фашистов Димитрия Льотича и его сторонников, по крайней мере до тех пор, пока перевес был на стороне стран «оси». Патриарх сербской православной церкви отказался сотрудничать с немцами, за что и провел большую часть войны в нацистском концлагере.
      Гестапо в Белграде арестовало и посадило за решетку многих выдающихся писателей, художников и научных работников, в том числе и Виктора Новака – автора двух томов по истории хорватской католической церкви. Находясь в концлагере к северу от Белграда, Новак познакомился с несколькими беженцами из НХГ, от которых услышал о зверствах, творимых усташами и их покровителями в сутанах. Выйдя из тюрьмы в 1941 году, Новак сел за написание книги «Magnum Crimen» («Великое преступление»). Это был монументальный труд, посвященный хорватской католической церкви.
      Жители Белграда не только слышали рассказы из уст беженцев – ежедневно они становились свидетелями творимых усташами зверств, ведь по Дунаю и Саве плыли тысячи трупов, причем на некоторых из них находили послания чудовищного содержания, вроде: «В Белград, королю Петру».
      В середине мая 1941 года немецкие конвои перегоняли через Югославию еще больше грузов, направляясь в Румынию. До Тито доходили слухи о предстоящем вторжении в Россию, о чем он и поставил в известность Москву [171]. Когда Гитлер 22 июня начал операцию «Барбаросса», югославская компартия выступила с формальным призывом к восстанию, однако нападение на Россию всколыхнуло миллионы югославов, даже тех, что не были коммунистами. Впоследствии Тито пытался оградить себя от упреков, что он-де не вступал в войну до нападения Гитлера на Советский Союз, заявляя, что «такая трудная борьба не может быть подготовлена за один день» [172].
      Согласно Джиласу, Центральный Комитет КПЮ не предпринимал каких-либо действий вплоть до 4 июля, когда состоялась встреча на вилле у Владислава Рибникара (одного из самых богатых попутчиков коммунистов, возглавлявшего газету «Политика»). Джилас пишет, что предсказал тогда скорое поражение немцев, но Тито, который был старше и умудреннее опытом, а также отлично знал все слабости Советского Союза, говорил о долгой и трудной войне. На этой встрече Тито приказал Светозару Вукмановичу-Темпо отправиться в Боснию-Герцеговину, а Джиласу – в его родную Черногорию.
      Когда же управление Черногорией перешло к итальянцам, те поначалу вели себя в таком милом и непринужденном духе, что снискали себе симпатии хорватов на Далматинском побережье, а кроме того, репутацию защитников евреев и сербов.
      Тем не менее в Черногории итальянцы столкнулись с народом гордым, воинственным, подозрительным к чужестранцам, готовым сражаться до последнего вздоха против любого иноземного захватчика, независимо от того, как последний пытается наводить здесь свои порядки – железным ли кулаком или же в лайковых перчатках.
      Вместо того чтобы купиться на итальянскую любезность и дружелюбие, черногорцы увидели в этом проявление изнеженности и слабости. Итальянцы пытались завоевать сердца черногорцев тем, что восстановили монархию, павшую во время первой мировой войны и позднее слившуюся с родственной сербской династией Карагеоргиевичей. Однако черногорские сепаратисты, или «зеленые», пользовались в основном поддержкой старшего поколения, а также некоторых кланов юго-запада страны, находясь в извечной вражде с просербски настроенной партией, или «белыми». Черногория явилась одним из немногих районов Югославии, где коммунисты, или «красные», имелись и среди сельского населения, особенно в северной ее части, откуда был родом Джилас.
      Хотя и по разным причинам, «красные», «белые» и «зеленые» ощущали связь с Россией, корнями уходящую еще в дни царизма, когда «мы и русские вместе составляли силу в 200 миллионов».
      Нападение Гитлера на Советский Союз вызвало целую волну весьма своеобразно выражавшегося протеста – произносились пьяные боевые клятвы, чистились ножи и винтовки, декламировались кровавые строки епископа Негоша о резне в мусульманской деревне. Одну черногорскую девушку, что посмела заигрывать с итальянским солдатом, раздев догола, распяли в назидание остальным.
      Для Тито черногорская авантюра была не более чем уловкой, призванной отвлечь страны «оси» от российского фронта и одновременно сплотить в борьбе ряды коммунистов: «Расстреливайте любого, даже членов провинциального руководства, если только он проявит слабость или же совершит нарушение дисциплины», – приказал Джиласу Тито. Но при этом добавил с чувством: «Но смотрите, не начните при этом всеобщего восстания. Итальянцы все еще сильны и хорошо организованы. Они сомнут вас. Лучше начните с небольших операций» [173].
      Эти приказы были трудновыполнимы, поскольку коммунистическая партия в Черногории не могла взять под свой контроль даже тех, кто ее поддерживал, не говоря уже о всех «зеленых», «белых» и четниках. Да и Джиласу еще не хватало авторитета среди остальных вождей партии, чьи личные и клановые распри заново всплыли на поверхность, на этот раз под личиной идеологических споров по вопросам марксизма-ленинизма или же интерпретации речей Сталина. В качестве главы армии Джилас остановил свой выбор на капитане югославской армии Арсо Йовановиче – тот еще не состоял в партии, зато был в избытке наделен такими черногорскими достоинствами, как мужество, личная преданность, упорство и настойчивость. С другой стороны, он обладал «полным набором» отрицательных черногорских качеств – таких, как: честолюбие, тщеславие, отсутствие чувства юмора и преклонение перед Россией, – что, кстати, привело к его падению в 1948 году, когда в споре с Тито Йованович занял сторону Сталина. И хотя Джилас любил Йовановича и восхищался им, он неодобрительно отнесся к тому, что товарищи единогласно ввели его в состав членов партии без обычного в таких случаях кандидатства.
      Именно в Черногории начались раздоры между двумя любимцами Тито – Джиласом и Моше Пьяде, которые со всей силой проявили себя лишь двенадцать лет спустя.
      Как еврей, прошедший через тюремную камеру, коммунист и художник, чье имя и лицо были хорошо известны в артистических кругах, Моше Пьяде, – что вполне естественно, – опасаясь за свою жизнь, отправился в оккупированный нацистами Белград. В начале 1941 года он уже успел побывать в тюрьме, но после переворота 27 марта 1941 года новый режим выпустил его на свободу, и он направил свои стопы в Черногорию, где, согласно непроверенным данным, надеялся присоединиться к англичанам.
      Возможно, подобно евреям в Независимом Хорватском Государстве, Пьяде понимал, что будет чувствовать себя у итальянцев в большей безопасности, чем у немцев, однако так и остался без объяснения тот факт, каким образом он надеялся переправиться из оккупированной итальянцами Черногории в оккупированную британцами Африку или же на Ближний Восток. Как бы то ни было, слухи о том, что Пьяде собрался бежать к капиталистам, распространились по всей Черногории и достигли Белграда, причем в этом Пьяде в первую очередь винил Джиласа.
      Взаимную обиду усугубило еще и то, что когда Джилас созвал 8 июля заседание регионального комитета компартии, он демонстративно не стал приглашать на него Пьяде. Несмотря на жизненный опыт последнего, его престиж и дружбу во время тюремного заключения с Тито, Джилас считал, что Пьяде слишком стар и слишком увяз во внутрипартийных склоках, интригах и теоретических мудрствованиях. Эта ссора с Пьяде в будущем ему дорого обошлась – на Джиласа обрушились обвинения в самонадеянности, отсутствии уважения к старшим товарищам и даже в антисемитизме. Пьяде порой бывал неуживчив, педантичен и ворчлив, – как этакий дедушка в комедии о жизни нью-йоркских евреев, – однако его остроумие снискало ему популярность среди товарищей по партии, так же как его несгибаемость и личная преданность Тито. И хотя теперь он был вынужден носить крестьянское платье и называл себя «дядя Янко», черногорцы вовсе не считали его своим, хотя и любили таким, как есть, – интеллектуалом-евреем с богемными замашками.
      Черногорский кризис разразился в тот момент, когда итальянцы попытались воплотить в жизнь свой план реставрации монархии. Единственный имевшийся в тот момент кандидат на черногорский престол отказался от столь высокой, но сопряженной с немалой опасностью чести, и поэтому 12 июля, в православный праздник святого Петра, итальянцы провозгласили королевство под властью собственного ставленника. И хотя «зеленые» приняли участие в ликовании, 13 июля подавляющая часть черногорцев восстала с оружием в руках, громя по всей стране итальянские гарнизоны. Вскоре восставшие убили или захватили в плен более двух тысяч итальянских солдат, а также взяли под свой контроль все города, кроме столицы Цетинье. Скорость, с какой произошло восстание, и его масштабы не только повергли в ужас, но и опечалили Джиласа – человека, который теоретически должен был явиться его вдохновителем: «Народ превзошел своих вождей, выйдя за рамки наших ожиданий и наших усилий… Согласно наставлениям Тито, мы должны были начать с небольшой акции и соответственно проводить подготовительную работу, но народ неожиданно опередил нас» [174].
      Оставаясь верным Тито, но в то же время действуя вопреки собственному черногорскому инстинкту, Джилас попытался приструнить восставших, но те отказывались подчиняться ему, отменяли его приказы. Коммунисты недоумевали и злились. «Я двадцать лет ждал этого восстания, – заявил Джиласу Моше Пьяде, – и теперь, когда этот момент настал, вы доказываете, будто в этом нет никакой необходимости, и рассылаете приказы разбиться на небольшие группы». Джилас попытался объяснить, что он всего лишь следовал указаниям Тито, когда же ему стало ясно, что они противоречат ситуации, то отменил их по собственной инициативе. Пьяде это не убедило, и он бросил в ответ: «Революционер должен обладать даром предвидения» [175].
      Албанцы и славяне мусульманского вероисповедания выступили на стороне итальянцев, а прибывшая 5 августа Венецианская дивизия окончательно положила конец беспорядкам. Коммунисты пустились в бега, на них свалилась вся вина за предпринятые итальянцами меры по подавлению восстания, а также за ту свободу грабить и жечь, что была предоставлена мусульманам.
      В борьбе за популярность у населения четники стремились оттеснить коммунистов, однако до открытых столкновений между ними еще не дошло. В сентябре 1941 года появилось связующее звено с внешним миром, когда югославское правительство в изгнании, находившееся в Лондоне, прислало к черногорскому берегу на подводной лодке свою делегацию. В нее входил и британский офицер капитан Д. Т. Билл Хадсон, по гражданской профессии горный инженер из Южной Африки, который когда-то работал в Югославии и говорил по-сербскохорватски. Хадсон оценил общую мощь «Черногорских освободительных сил», наиболее закаленную и агрессивную часть которых составляли боевые соединения коммунистов, примерно в пять тысяч человек. Тем не менее Хадсон и югославы не стали задерживаться в Черногории, а отправились дальше в Сербию, на встречу с Дражей Михайловичем. Джилас, который в то время подозревал всех до единого англичан в сотрудничестве со спецслужбами, не позволил, однако, своим людям уничтожить непрошеных гостей.
      В начале ноября Джилас получил от Тито исполненное раздражения письмо, в котором говорилось, что он снят с поста председателя Черногорского комитета за допущенные им «серьезные промахи». В том, что он начал восстание, не было ничего дурного, однако это следовало делать лишь после «основательной политической проработки».
      Тито не желал принимать никаких скидок на характер черногорцев, которые наверняка подняли бы восстание и без коммунистической партии и ее разъяснительной работы. Тем не менее через много лет после ссоры с Тито Джилас соглашался с одним из критических замечаний: «В Черногории мы слишком запоздали с формированием вооруженных соединений, способных действовать за пределами собственных территорий» [176].
      Джиласа вызвали в Сербию, где партизаны вместе с четниками выступили против немцев.
      Окончательное слово по вопросу июльского восстания в Черногории сказано Стеваном Павловичем в его книге «Югославия».
      Настолько различны были условия в разгороженной Югославии, что за один год там произошло три разных массовых выступления в трех разных районах, по трем разным причинам, против трех разных врагов. В НХГ сербы поднялись на свою защиту против истребления их хорватскими, прогерманскими экстремистами.
      В Сербии они выступили против немцев на волне патриотического, просоюзнического оптимизма.
      В Черногории они поднялись против формальной попытки итальянцев перевести стрелки часов вспять.
      Вскоре, разделенные на коммунистов и антикоммунистов, мятежники развязали между собой гражданскую войну, которая часто затмевала собой первоначальные цели каждого из этих восстаний [177].
 
      И пока Джилас сражался в Черногории, Тито продолжал отсиживаться в оккупированном нацистами Белграде. Поскольку любые нападки на немцев повлекли бы за собой разрушительные репрессии, партизаны выбрали себе легкую добычу в виде югославских полицейских, убивая последних прямо на улице. По мере того, как боевые действия по плану «Барбаросса» охватывали все большую территорию Советского Союза, немцы облепили стены белградских домов и трамваи картами, на которых был показан мощный прорыв танковых частей вермахта. Из громкоговорителей доносились передаваемые на сербскохорватском новости, а специальные газетные выпуски вещали о германских победах.
      Чтобы противостоять этой пропаганде, коммунисты захватывали и сжигали пачки газет, в которых печатались новости с фронта, а Ранкович даже пытался подложить динамит под здание Белградского радио. Однако он пал жертвой предательства, был до полусмерти избит и помещен в тюремный лазарет, откуда его спасли партизаны – надо сказать, эта вылазка была совершена в настоящем голливудском духе.
      В конце августа немцы передали административные функции по поддержанию порядка генералу Недичу, этому сербскому «маршалу Петену». Когда германские соединения покинули страну для переброски в Россию, Тито счел, что для восстания в Сербии настал удобный момент. В начале сентября он в компании одного православного священника и владевшего немецким партизана поездом уехал из Белграда, держа путь на юг, пока не оказался в области Валево. Там, сойдя с поезда, он затем верхом или на телеге добрался до партизанских постов [178].
      Где-то во время этого путешествия у Тито произошла встреча с Александром Ранковичем, которого он назначил руководить операциями в Сербии, как Джиласа – в Черногории. Согласно Ранковичу, Тито развлекал себя в северо-западной Сербии тем, что указывал места, где ему выпало сражаться на стороне австрийцев в 1914 году, и рассказывал об этом долгие истории.
      – Там была одна сербская гаубица, – обожал рассказывать он, – что постоянно попадала в нас. Мы даже научились ее распознавать и прозвали ее «Святым Николаем».
      Ранкович предупредил Тито, чтобы тот не слишком распространялся о своей службе в габсбургской армии, поскольку это было бы оскорбительно для сербов [179].
      И все же Тито и его партизаны уже были непопулярны буквально во всех сельских районах Сербии. Коммунистическая партия пополняла свои ряды в основном за счет студенчества Белградского университета, в некоторых шахтерских поселках и среди кустарей провинциальных городов, однако на сербского крестьянина ее деятельность не производила особого впечатления. Эти мужественные, свободолюбивые люди были согласны сражаться за короля, родную землю и церковь, однако не имели ни малейшего желания участвовать в переустройстве общества. Они были готовы взяться за оружие, чтобы противостоять иноземным захватчикам, если для этого подвернется удобный случай, но отнюдь не рисковать понапрасну своими жизнями, как то делали черногорцы. Сербы увидели в Драже Михайловиче вождя, понимавшего их чаяния, их верования, их интересы. Партизаны же были, по существу, аутсайдерами, пытавшимися заработать себе очки на войне, которая не имела к ним никакого отношения.
      В то время как партизаны происходили главным образом из Белграда и удаленных районов страны, четники были из местных и опасались за собственные семьи и хозяйства. Именно их первых ставил под удар гитлеровский приказ от 16 сентября, требовавший смерти пятисот сербов за каждого убитого немца и ста – за каждого раненого.
      Отношение партизан к четникам хорошо понятно из слов биографа Тито Владимира Дедиера, бывшего осенью 1941 года политическим комиссаром в Крагуеваце:
      Отряды четников обычно состояли из более пожилых людей, женатых мужчин, крестьян из зажиточных семей. Они оставались в деревнях, спали дома и время от времени, для прохождения боевой подготовки, их вызывали в штаб. Мне стоило больших трудов убедить их командиров вокруг Крагуеваца сражаться вместе с нами против немцев. Они говорили, что не имеют соответствующих приказов. С другой стороны, они критиковали наше командование за то, что мы «безжалостно» проливали кровь сербского народа, сражаясь против немцев в неравной борьбе [180].
 
      В своей книге «Тито рассказывает» Дедиер не упоминает о чудовищной резне в Крагуеваце, за которую он сам частично несет ответственность и которая, более чем что-либо другое, настроила четников против партизан.
      В окрестностях Крагуеваца, где Дедиер призывал к борьбе против захватчиков, группа повстанцев-четников или партизан – доподлинно неизвестно – убила 10 немцев и ранила 26.
      20 октября все мужское население города согнали на площадь – в соответствии с гитлеровским приказом. Около 7 тысяч пошли под расстрел, среди них – несколько сот мальчишек школьного возраста и один немецкий солдат, отказавшийся участвовать в этом злодеянии. Еще полторы тысячи гражданского населения были расстреляны в Валево.
      Эти массовые экзекуции научили четников тому, что бороться против немцев до того, как чаша весов перевесится на сторону союзников, равносильно самоубийству. До тех пор они должны беречь свое вооружение и силы ради сохранения сербской нации!
      Тито же из того самого кровавого примера сделал для себя вывод, что местные повстанцы слишком чувствительны к угрозам против их родных и близких. Постепенно он все яснее начинал осознавать назревшую необходимость в мобильной армии, готовой воевать в любых частях страны, независимо от последствий.
      Поскольку причиной немецких репрессий теперь являлись партизаны, четники, как, впрочем, и большинство сербов, стали считать их своими врагами.
      Тито и Михайлович трижды встретились осенью 1941 года, однако так и не смогли найти точек соприкосновения. Михайлович стремился к спасению сербов, в то время как Тито хотел использовать войну для установления коммунистической диктатуры, причем себя он видел президентом.
      Из того, что нам известно об их встрече, создается впечатление, что двое командующих не почувствовали друг к другу никакого расположения. Тито критически отозвался о недостаточной организованности четников и слабой их дисциплине, а также о «примитивности» штаба Михайловича [181].
      В книге «Тито рассказывает» немало повидавший на своем веку хорват вспоминает свое удивление, когда, принимая от Михайловича стакан – как ему казалось – с чаем, обнаружил, что жидкость в нем не что иное, как сливовица. В действительности этот «шумадийский чай» делается из самой слабой сливовицы и является распространенным напитком в этом районе, откуда и получил свое название. Однако несмотря на весь свой притворный ужас, Тито был не прочь пропустить стаканчик спиртного, хотя и предпочитал в таких случаях сербской сливовице шотландское виски или французский коньяк.
      После массовой экзекуции в Крагуеваце немцы восстановили контроль над подавляющим большинством сербских городов, за исключением Ужице, неподалеку от границы с Боснией и Санджаком. Этот район наряду с православными сербами населен также и мусульманами. Именно в Ужице, городке, насчитывавшем около 12 тысяч жителей, Тито провозгласил символическую «Красную республику», которая могла похвастаться своей собственной гостиницей, банком, фабриками, местной газетой и тюрьмой. Все будущие лидеры Югославии уже занимали в зачатке свои посты: Тито занимал пост президента, в ведении Ранковича находилась секретная полиция, Кардель занимался разработкой политики, а Джилас – выпускал газету «Борба».
      Тито работал и ночевал в банке, чьи сейфы служили партизанам казначейством. На крыше банка Тито водрузил партизанскую звезду, сиявшую по ночам красным светом, привлекая к себе немецкие бомбардировщики. Фабрики выпускали винтовки, боеприпасы, спички и военную форму, кстати, последней Тито уделял неустанное внимание. Себе он заказал советскую пилотку. Позднее она получила название «титовка», став неотъемлемой принадлежностью обмундирования солдат народно-освободительной армии Югославии. В то время как пилотки других партизан-бойцов украшали матерчатые звезды, Тито щеголял советской эмалированной звездочкой с серпом и молотом [182].
      Джилас поделился со своей женой Митрой, приехавшей к нему в Ужице, что большинство тех, кто входил в Центральный Комитет, включая самого Тито, держали при себе хорошеньких секретарш, отношения с которыми, как было видно, выходили далеко за рамки служебных.
      «На то у них и власть, – отозвалась Митра. – В Сербии невозможно представить себе министра без любовницы».
      Джилас сильно переживал из-за того, что его жена постепенно заражалась цинизмом. В своей автобиографии он отмечает, что первая партизанская тюрьма была устроена по всем правилам и мало чем отличалась от послевоенных заведений, в которых ему было суждено провести немало лет.
      «Пытки применялись выборочно, лишь в особых случаях, – говорил он, – казни же проводились по ночам, под покровом секретности» [183].
      Взрыв – не исключено, что это был акт саботажа, – уничтожил пороховые склады Красной республики и ее ружейную фабрику, поэтому, когда 29 ноября к Ужице приблизились немецкие танки, Тито отдал приказ отступать на юг к Златибору, захватив с собой раненых, печатный станок и несколько ящиков серебра. Оставив Ужице за двадцать минут до прихода туда немцев, Тито вскоре оказался отрезанным колонной вражеских танков и попал под ружейный обстрел пехоты, находившейся от него всего лишь в ста пятидесяти метрах. Чуть позднее, в тот же самый вечер, Джилас, Кардель и Ранкович с беспокойством дожидались, когда же он, наконец, даст о себе знать. Тито появился лишь за полночь, совершив тридцатикилометровый марш-бросок. Джилас заключил его в объятия, а Кардель так разволновался, что впервые в жизни у него не нашлось слов. Тито снял с себя автомат, попросил стакан воды и затем объявил, что отступление придется продолжить. Те раненые, что могли идти сами, были отправлены вперед заранее. Когда же на рассвете Тито повел свои силы дальше на юг, ему вслед уже грохотали немецкие танки.
      Во время его броска через Санджак в Боснию, который продолжался с конца ноября 1941 по январь 1942 года, Тито пережил, хотя в конце концов и успешно преодолел, первый серьезный кризис в своей карьере военного и политического лидера.
      Вынужденный оставить Сербию из-за враждебности местного населения, пребывая в постоянной опасности нападения со стороны итальянцев и немцев, и, что хуже всего, отвергнутый и презираемый Москвой, Тито едва не поплатился за все это собственной жизнью. Однажды утром у себя в штабе, располагавшемся в одном из домов на горе Златибор, Тито как раз заканчивал бриться, когда кто-то неожиданно засек итальянцев на расстоянии всего каких-то двухсот метров. Схватив автомат, Тито бросился в укрытие и после короткой перестрелки сумел бежать. Сноха хозяина дома, накануне вечером разродившаяся близнецами, осталась одна и погибла, однако партизаны спасли новорожденных, которых нарекли Слободан и Слободанка, что значит «свободные». Итальянцам достался фотоаппарат Тито и его лошадь.
      С приходом зимы десятки партизан страдали от обморожений, и им без какой-либо анестезии ампутировали пальцы и ступни ног. Немцы воспользовались глубоким снегом, чтобы начать лыжное наступление, от которого партизаны были вынуждены искать спасение высоко в горах. На протяжении всего этого времени, исполненного лишений и опасности, партизаны не получали от Сталина никакой поддержки. В ноябре в Ужице, когда партизаны и четники стреляли уже друг в друга, Дедиер слушал радиопередачи из Москвы на сербскохорватском:
      «От неожиданности я вздрогнул и сказал Тито:
      «Послушай, Москва передает о вооруженной борьбе Сербии против немцев. Ты только послушай! Они говорят, что все силы сопротивления возглавляет Дража Михайлович».
      Тито застыл, отказываясь верить. Мне еще ни разу не доводилось видеть его таким растерянным – ни до, ни после. Он только сказал:
      «Не может быть» [184].
      Во время отступления в Боснию преследуемые по пятам партизаны продолжали регулярно слушать радиопередачи как из Москвы, так и из Лондона, в которых сообщалось, что с немцами сражаются отряды четников.
      В Соединенных Штатах журнал «Тайм» назвал Михайловича в числе самых популярных генералов-союзников 1942 года, наряду с Макартуром, Тимошенко и Чан Кайши [185].
      В один из редких моментов уныния, усугубленного поражением, нанесенным итальянцами, Тито предложил отправить его в отставку с поста секретаря, а на его место поставить Карделя. Реакция Центрального Комитета описана Джиласом:
      Я едва успел воскликнуть: «Но это же бессмысленно!», как Рибар и Ранкович сказали то же самое. Кардель взял слово, чтобы также выступить против добровольной отставки Тито – не столько движимый эмоциями, сколько исходя из здравого смысла: в сложившейся ситуации подобный шаг может быть истолкован как признание неверной политики.
      Мы успокоились и, обнаружив на себе неизбежную тень Москвы, постарались хорошенько обосновать наши доводы. Москва не поймет отставки Тито и, соответственно, сделает вывод, что в партии идет разложение. Было видно, что Тито обрадован подобной реакцией. Тем не менее из этого вовсе не следует, что ему хотелось «проверить» нас. Нет, им двигало чувство ответственности за поражение в Сербии [186].
 
      Джилас сравнивает это искреннее предложение Тито об отставке с тем, что он сделает позже, в 1948 году, во время ссоры со Сталиным.
      Возможно, и Тито, и его соратники внутренним чутьем понимали, что в Сербии они делали что-то не так, отчего Сталин теперь поддерживал Дражу Михайловича. Они постигали суровую истину, которую вскоре предстояло пройти и самому Михайловичу, что в военное время люди ищут союзников по их боевым качествам, а не по политическим взглядам. Даже сам Уинстон Черчилль заявил, имея в виду Советский Союз, что если бы Гитлер вторгся в ад, он, Черчилль, расшаркался бы перед дьяволом в палате общин. Сталин и Черчилль поддерживали Дражу Михайловича потому, что тот пользовался популярностью у сербов и поэтому представлял для немцев наибольшую опасность. По их мнению, партизаны с их коммунистическими лозунгами и красными звездами на пилотках оставались чужды сербам и поэтому вносили раскол в ряды сопротивления. И, кстати, в то время и Сталин, и Черчилль были правы. По этим же самым причинам, исходя из «real politik», они оба позже переключили свое внимание на Тито, бросив четников на произвол судьбы.
      Во время тяжелого отступления через Сербию, а затем Санджак в Боснию, Тито и его соратники начали пересматривать свою стратегию – как ради успехов в военных действиях, так и во имя коммунистической революции. Будучи в большей степени прагматиком, Тито умел точно оценить ситуацию. Например, когда он заметил в разговоре с Джиласом, что во время войны крестьянин переходит на сторону сильного, то тем самым давал понять, что крестьяне не приемлют коммунизма, в чем он лично имел возможность убедиться в Сербии [187].
      31 декабря 1941 года, в день рождения Сталина [188], Тито создал так называемые «пролетарские бригады», которые, как замечал Джилас, «являлись пролетарскими в буквальном, но отнюдь не идеологическом смысле» [189]. Хотя позже эти бригады включали истинных пролетариев, таких, как шахтеры, докеры и почти целиком сплитскую футбольную команду «Гайдук», большая часть бойцов состояла из партийных активистов, выходцев из среднего класса.
      Марксистский душок «пролетарских бригад» оказался помехой в те дни, когда Тито стремился затушевать роль коммунистов в национально-освободительном движении. С другой стороны, эти бригады образовали ядро подвижных, дисциплинированных, фанатично преданных делу боевых подразделений, ставших впоследствии для Тито чем-то вроде кромвелевской «армии нового образца».
      После тягот отступления через Санджак, вошедшего в историю под названием Первого наступления (то есть наступления на партизан), Тито и его соратники с удовольствием сделали передышку в боснийском городке Фоче, входившем в состав Независимого Хорватского Государства. Они остановились в местной гостинице и впервые за несколько месяцев получили возможность снять с себя одежду. Вновь стала выходить газета «Борба», был даже дан концерт и установлена радио– и телефонная связь с другими частями Югославии. Снова пошли в ход почтовые марки времен Королевства Югославии. К этому времени на них сверху был нашлепан красно-белый шахматный герб НХГ, поверх которого припечатали свою красную звезду. Эти марки и конверты с ними превратились, уже в наше время, в настоящую филателистическую редкость.
      И Дедиер, и Джилас отмечают красоту этого городка, расположенного у слияния двух горных рек и утопающего в садах. Они оба подчеркивают, что к тому времени город не раз переходил из рук в руки.
      Дедиер вспоминает, как ему повстречался один изобретательный торговец, который, на всякий пожарный случай, хранил под прилавком флаги: немецкий, итальянский и югославский с партизанской звездой [190].
      Этот забавный случай, упоминаемый в книге, вышедшей в 1951 году, отлично иллюстрирует борьбу между партизанами и двумя иноземными захватчиками. Милован Джилас в своей книге 1977 года рассказывает правдивую и чудовищную историю о том, что в действительности произошло в Фоче перед приходом туда партизан, – историю, не имеющую к захватчикам никакого отношения.
      Весной 1941 года, вскоре после образования НХГ, в Фочу пришли усташи и при поддержке мусульманских головорезов устроили массовую бойню сербов – начав с двенадцати единственных сыновей зажиточных горожан. В деревне Милевинка усташи резали сербам глотки над огромным чаном, в котором раньше хранили фруктовую мякоть. Позднее сербские четники, возглавляемые пьяным белогвардейским офицером, принялись мстить, хватая и связывая мусульман, а затем сталкивая их с моста в воду.
      Согласно имевшимся данным, всего в Фоче погибло 400 сербов и 3000 мусульман, однако судя по тому опустошению, что предстало его взору, Джилас сделал вывод, что число жертв с сербской стороны сильно занижено [191].
      И хотя эти зверства не отражены в биографической книге Дедиера, Тито было прекрасно известно о кровавых событиях в Фоче, а следовательно, и в остальных районах НХГ. С тех пор ему стадо ясно, что путь к завоеванию власти в Югославии лежит не через борьбу с иноземными захватчиками, а через преодоление внутренних распрей. Вместо того чтобы, подобно Троцкому или Ленину, возглавить революцию, Тито должен был представить себя патриотом Югославии, стоящим выше религиозной и исторической розни. Спустя много лет в одной из телепередач Тито обмолвился, что он и его соратники пришли к власти в результате гражданской войны.
      Современные сербские историки и зарубежные поклонники Михайловича утверждают, что тот якобы осуждал истребление мусульман, как, например, то имело место в 1941 году в Фоче и впоследствии не раз повторялось по всему Санджаку, Черногории и в восточной части Боснии-Герцеговины. Тем не менее документы свидетельствуют о том, что Михайлович одобрительно относился к идее «Великой Сербии» и «этнической чистке» ее земель от представителей иных племен и религий. В машинописном послании одному из своих старших офицеров, датированном 20 декабря 1941 года, Михайлович перечисляет боевые задачи, стоящие перед его отрядами. Среди них:
      … 2. Создать Великую Югославию и внутри ее Великую Сербию, этнически чистую в границах Сербии, Черногории, Боснии-Герцеговины, Срема, Баната и Бачки.
      3. Бороться за включение в нашу национальную жизнь всех славянских территорий, находящихся во власти итальянцев и немцев (Триест, Гориция, Истрия и Корушка), а также территорий в Болгарии и Северной Албании, включая Шкодер.
      4. Провести чистку государственной территории от всех национальных меньшинств и чуждых элементов.
      5. Создать непосредственную общую границу между Сербией и Черногорией… и очистить Санджак от мусульманского, а Боснию – от мусульманского и хорватского населения [192].
 
      Если этот документ не фальшивка, то Михайлович уже к концу 1941 года запятнал себя тем же самым «этническим» или, правильнее сказать, религиозным фанатизмом, что и его католический неприятель Анте Павелич. Правда, он все-таки неодобрительно относился к уничтожению людей по причине принадлежности их к иной вере. Под словом «чистка» он понимал отнюдь не убийства, как то было принято у усташей.
      После описания бойни, устроенной в 1941 году в Фоче, Милован Джилас, этот великий летописец югославской трагедии, пытается ответить на вопрос: как все это произошло? По его мнению, вначале сербами двигало ожесточение и жажда отмщения, но позднее четники попали под влияние офицеров, «веривших в высшую национальную цель – истребление мусульман».
      Для коммунистов усташи были «совершенно чужой вражеской силой», а четники «скопищем сербских либеральных националистов, запуганных крестьянских масс, сербских шовинистов и фашистов… Но все они имели корни в традициях прошлого, в сельской жизни, в национальных и религиозных мифах».
      Джилас добавляет, что «мало кто из офицеров-четников, не говоря уже о крестьянских массах, был одержим идеологией истребления» [193].
      Поскольку в то время партизаны были по преимуществу сербами или черногорцами, вполне естественно, что они сочувственно относились к православным в НХГ. Однако сербы в Восточной Боснии с большей готовностью ожидали помощи со стороны четников и даже итальянцев, нежели от коммунистов, противостоявших королю, церкви и частной собственности. К апрелю 1942 года Тито стало ясно, что его партизаны не особо желанные гости в Фоче. Боеприпасы были на исходе, и четники с издевкой называли партизан «бойцами с пятью нулями». К тому же немцы и итальянцы должны были вот-вот развернуть новое наступление.
      В мае Тито решил посетить Черногорию. Его главный соперник, Дража Михайлович, тоже успел там побывать в начале 1942 года и счел ситуацию для себя благоприятной.
      Четники оставались верны жившему в изгнании королю и делу союзных держав, однако имели также договоренность с итальянцами о совместных действиях против партизан. Милован Джилас, который до прибытия Тито исколесил почти всю Черногорию, замечает, что страдания партизан от рук четников сравнимы лишь «со страданиями поставленных вне закона четников после нашей победы – в тех же самых местах и тем же самым образом» [194]. Он пишет, что когда четники схватили еврейскую девушку по имени Ружица Рип, студентку медицинского факультета и подругу одного из партизанских офицеров, они повесили ее «в соответствии с застарелым черногорским предрассудком, что женщина не стоит пули» [195].
      Отрицая свою оторванность от мира и демонстрируя исторический оптимизм, некоторые из партизан Черногории начали предаваться прожектерству. Художник-авангардист Моша Пьяде, он же Дядя Янко, организовал на горе Дурмитор совхоз по советскому образцу, в котором содержался скот, украденный у крестьян-четников. Дядя Янко занимал себя тем, что составил подробную опись овец, коров, быков, надворных построек, курятников, пастухов, доярок, скотников и ежемесячного продукта.
      Вскоре после того, как туда верхом на коне прибыл Тито, партизанские вожди отправились к Черному озеру, сделав привал с импровизированным пикником. Последний стал возможен благодаря Джиласу:
      На полпути к озеру нас заметил самолет, и мы были вынуждены укрыться в ельнике. Я достал из переметной сумы ветчину, которую захватил специально для Тито, и пока самолет поливал нас пулеметным огнем, мы втроем Тито, Йованович и я – устроили небольшое пиршество. Вкусная пища, голубое небо и спокойствие Тито вернули мне хорошее настроение [196]
 
      Тито остановился в доме бывшего губернатора, с садом и пасекой, однако озабоченность военной ситуацией омрачала ему радости сельской жизни.
      Среди фруктовых деревьев раздавалось и мирное жужжание пчел, а тем временем со всех сторон приходили дурные вести, – рассказывает Джилас. – Имелась в этих райских кущах и своя своенравная Ева в образе секретарши и любовницы Тито.
      Зденка отличалась таким норовом, что огрызалась даже Тито. Во время вражеских наступлений она неизменно вела себя так, будто главной задачей стран «оси» было уничтожить в первую очередь ее. Как-то раз она закатила такую истерику, что Тито, устыдившись, спросил меня в замешательстве: «Какого черта с ней творится?» «По-моему, – отвечал я, – она просто в вас влюблена».
      «И пытается это показать?» – Тито рассмеялся.
      Когда я обмолвился об этом Ранковичу, тот, хохотнув, заметил: «Ты, наверное, один на всю армию, кому не известно об их отношениях» [197].
 
      Однажды, когда Зденка обрушилась на сопровождавших нас бойцов, Тито обернулся к немолодому охраннику-черногорцу по имени Джуро Вуйович и спросил, что тот посоветует ему с ней сделать.
      «На вашем месте, товарищ Тито, я бы ее расстрелял», – прозвучало в ответ [198].
      Война уже шла год и один месяц. Тито отметил свое пятидесятилетие, маясь без дела на унылой горе в обществе сварливой любовницы, чудаковатого старого еврея-художника, хлопотавшего о своих коровах и овцах, и черногорца, который считал, что пикник – это поедание ветчины под пулеметным огнем. И тем не менее, именно в Черногории Тито принял решение, благодаря которому позднее удостоился упоминания в учебниках истории. Проведя восемь бесплодных месяцев на границе Сербии, Боснии и Черногории, где большая часть населения благоволила четникам, Тито возобновил свой поход на запад, в самое сердце Независимого Хорватского Государства, где, как он полагал, сербы, мусульмане и хорваты пополнят ряды партизан.
      Подобно Джорджу Вашингтону, подошедшему к переправе через реку Далавар, или высадившемуся на Сицилии Гарибальди с его тысячей солдат в красных рубашках, Тито вскоре было суждено удивить мир.




171 Дедиер В. Говорит Тито: его автопортрет и борьба со Сталиным. Лондон, 1953, стр. 143.
172 Дедиер В. Говорит Тито: его автопортрет и борьба со Сталиным. Лондон, 1953, стр. 146.
173 Джилас М. Время войны. Нью-Йорк, 1977, стр. 8.
174 Джилас М. Время войны. Нью-Йорк, 1977, стр. 23-24.
175 Джилас М. Время войны. Нью-Йорк, 1977, стр. 37.
176 Джилас М. Время войны. Нью-Йорк, 1977, стр. 81.
177 Павлович С. К. Югославия. 1971, стр. 122.
178 Дедиер В. Говорит Тито…, стр. 149.
179 Джилас М. Время войны, стр. 103.
180 Дедиер В. Говорит Тито…, стр. 158.
181 Джилас М. Время войны, стр. 97.
182 Джилас М. Время войны, стр. 91.
183 Джилас М. Время войны, стр. 93-102.
184 Дедиер В. Говорит Тито…, стр. 165.
185 Дедиер В. Говорит Тито…, стр. 170.
186 Джилас М. Время войны, стр. 119.
187 Джилас М. Время войны, стр. 99.
188 Официально, как известно, днем рождения И. В. Сталина считалось 21 декабря 1879 года.
189 Джилас М. Время войны, стр. 20.
190 Дедиер В. Говорит Тито…, стр. 174.
191 Джилас М. Время войны, стр. 139. – В документальной книге «Геноцид и мусульманство. 1941-1945» (Сараево, 1990, редакторы Владимир Дедиер и Антон Милетич) дается приложение, в котором перечисляются имена 3525 мусульман, якобы убитых четниками в районе Фочи в период 1941-1942 гг., а также имена 55 человек, убитых неизвестными лицами в районе Горажды. Для Восточной Боснии эти цифры – 1365 человек убитых четниками и 71 – неизвестными. Большая часть документов, которыми воспользовались Дедиер и Милетич, находилась в библиотеке Сараева; ее здание было уничтожено в 1992 году артиллерийским огнем сегодняшних четников. Мне не удалось обнаружить никаких статистических данных о количестве славян мусульманского вероисповедания, убитых четниками в Южной Сербии и Черногории. Мусульмане рассказали мне, что самые ужасные зверства четников творились в Сербии в районе Санджака.
192 Дедиер В., Милетич А. Геноцид и мусульманство, стр. 25-31. Именно здесь я впервые встретился с термином «этническая чистка», который затем был подхвачен иностранной прессой. Лишь оголтелые сербские или хорватские националисты могли рассматривать славян-мусульман как иную этническую группу.
193 Джилас М. Время войны, стр. 139-140.
194 Джилас М. Время войны, стр. 174.
195 Джилас М. Время войны, стр. 54.
196 Джилас М. Время войны, стр. 173.
197 Джилас М. Время войны, стр. 175-176.
198 Джилас М. Время войны, стр. 176.
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Эдвард Гиббон.
Упадок и разрушение Римской империи (сокращенный вариант)

Вендален Бехайм.
Энциклопедия оружия (Руководство по оружиеведению. Оружейное дело в историческом развитии)

Надежда Ионина.
100 великих городов мира

Надежда Ионина.
100 великих дворцов мира

Александр Колпакиди.
Спецназ ГРУ: самая полная энциклопедия
e-mail: historylib@yandex.ru