Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Ричард Уэст.   Иосип Броз Тито. Власть силы

ГЛАВА 5. Усташский террор

       Пока еще не написано убедительной и полной истории Независимого Хорватского Государства. Моя версия в этой и последующих главах основывается на нескольких книгах, в которых рассматриваются различные аспекты режима. Наиболее значимой из них является очень объемный труд Виктора Новака «Магнум Кримен», вышедший в Загребе в 1948 году. Недавно появилось второе издание этой книги. Она никогда не переводилась на другие языки, даже в сокращенном виде, и фактически находилась в Югославии под запретом, когда Тито пытался найти общий язык с хорватской католической церковью. Новак – хорват и католик, но не марксист. Он являлся сторонником единой Югославии.
       Два хорватских историка, Фикрита Джелич-Бутич и Богдан Кризман, написали ряд книг о НХГ, основанных на архивных данных. Другой историк, Антуан Милетич, собрал массу документов о концентрационных лагерях в НХГ и массовых казнях мусульман, осуществлявшихся четниками. Есть несколько докладов о НХГ, подготовленных немцами и итальянцами. Самым известным из них был отчет журналиста Курцио Малапароте, который утверждал, что в ходе интервью Павелич показал ему целую корзинку глаз, выдавленных из голов сербов. Хотя мало кто подвергал сомнению этот эпизод, описанный Малапароте в книге «Капут», похоже, что автор драматизировал его слухами, ходившими о зверствах усташей. Лучшим из свидетельств очевидцев – наблюдателей из стран «оси» является дневник германского полномочного представителя Гляйзе фон Хорстенау. Этот документ, отредактированный Петером Броучеком, вышел из печати в 80-е годы. Фон Хорстенау был австрийцем, придерживавшимся старых габсбургских традиций, который ненавидел усташей и, похоже, пытался спасти жизни хотя бы сербам, если уж не евреям. Он был также неплохим писателем и знатоком человеческих душ.
       Поскольку Британия и США находились в состоянии войны с Независимым Хорватским Государством, свидетельств очевидцев – граждан этих стран не имеется. Первые британские офицеры, сброшенные в Югославию во время войны, отправились в Сербию и Черногорию; к тому времени, когда Фитцрой Маклин и другие англичане присоединились к партизанам в Боснии, усташи уже потеряли контроль над большей частью НХГ. У этих офицеров не было ни времени, ни охоты выяснять, что происходило при усташах с начала 1941 года. Единственное исключение составил Стивен Клиссолд, который жил в Загребе еще до войны, затем служил в военной миссии союзников, а после войны работал в посольстве Британии в Белграде. Его превосходная книга «Водоворот», опубликованная в 1949 году и рассказывающая о приходе Тито к власти, является лучшим, на английском языке, описанием режима усташей, который своими преследованиями вынудил сербов перейти на сторону партизан.
       Ирландский ученый и археолог-любитель Губерт Батлер большую часть времени в 30-е годы провел в России, прибалтийских государствах, Австрии и Хорватии. Вскоре после второй мировой войны он вернулся в Загреб, беседовал с находившимся в тюрьме архиепископом Степинацем, рылся в архивах НХГ и католической церкви и изучал подшивки газет. В течение следующих сорока лет Батлер опубликовал в ирландских журналах и отдельными книгами ряд очерков о НХГ. В Британии эти очерки стали издаваться лишь с 1990 года, когда Батлер скончался в возрасте девяноста лет. Хотя его книга «Супрефекту следовало держать язык за зубами и другие очерки» имела положительные отзывы литературных критиков, они сосредоточили все внимание на его работе об Ирландии, игнорируя все, что он написал о Хорватии, которая тогда еще не появлялась в заголовках новостей. Публикации Батлера о Югославии проникнуты глубоким пониманием ее проблем и во многом оказались пророческими, в связи с чем остается лишь сожалеть, что он не посвятил этой теме отдельную книгу.
       В 50-е годы некоторые антикатолические полемисты ухватились за события в НХГ, чтобы с их помощью дискредитировать католическую церковь в целом. К ним относится и Эдмонд Парис, который опубликовал сначала на французском, а затем и на английском языках книгу «Геноцид в государстве-сателлите Хорватия. 1941-1945». Она была затем переиздана издателем-протестантом в США под названием «Принимай веру других – или смерть…» в обложке кроваво-красного цвета, на которой был изображен человек, стоящий на коленях перед священником, к голове несчастного приставлено дуло винтовки. Несмотря на эту чересчур драматизированную рекламу, в основу книги Париса положено тщательное изучение фактов, большая часть которых взята из «Магнум Кримен». Он зачастую пользуется свидетельскими показаниями сербов, бежавших из Югославии после войны. Однако эти показания полностью подтверждают то, что нам известно о злодеяниях усташей из германских, итальянских и югославских правительственных источников.
       В 1970 году появился английский перевод книги Карло Фалькони «Молчание Пия XII» – первое описание отношения Ватикана к геноциду времен второй мировой войны, в котором говорится о НХГ и Третьем рейхе. Затем в 1979 году издательство Кембриджского университета выпустило книгу Стеллы Александер «Церковь и государство в Югославии с 1945 года», в первой главе которой дается очень толковое резюме религиозного конфликта, имевшего месте в ходе второй мировой войны. Позднее Александер дополнила эту ценную книгу работой «Тройной миф» о жизни архиепископа Степинаца. Незадолго до начала недавнего конфликта в Югославии кембриджский историк Джонатан Стейнберг опубликовал отличную книгу о том, как отразились на различных странах Европы, включая НХГ, планы Гитлера по уничтожению евреев. Стейнберг не владеет сербскохорватским языком, и потому ему пришлось работать в основном с документами из итальянских и германских архивов. Его книгу «Все или ничего» и очерк «Римско-католическая церковь и геноцид в Хорватии. 1941-1945 гг.» следует рассматривать как еще одно ужасное доказательство преступного характера усташского режима. Они также служат свидетельством мужества и порядочности итальянских солдат и гражданских лиц, которые спасли жизни десяткам тысяч евреев и сербов.
 
      10 апреля 1941 года одна загребская газета опубликовала текст обращения короля Петра к народу по поводу бомбардировки Белграда, произошедшей четырьмя днями ранее: «Утром Вербного воскресенья, когда дети спали невинным сном, а церковные колокола своим звоном созывали на молитву, немецкие бомбардировщики вероломно обрушили на наш исторический город смертоносный ливень» [112]. Далее король описывал, как германские летчики на бреющем полете расстреливали из пулеметов женщин и детей. На следующее утро, в Страстную пятницу, та же самая газета приветствовала вступление в Загреб немецкой танковой дивизии: «Провидение господне в согласии с решительными действиями наших союзников способствовали тому, что сегодня, накануне светлого воскресения Христова, воскресло и наше Независимое Хорватское Государство… все, что верно и справедливо в христианстве, стоит на стороне немцев» [113]. В тот день, когда германские войска вошли в Загреб, усташский ветеран Славко Кватерник провозгласил Независимое Хорватское Государство от имени его лидера Анте Павелича. Сам Павелич, в черной фашистской форме, вернулся из изгнания во время пасхальной недели.
      После тринадцати лет, проведенных им в изгнании в качестве преступника, обвиняемого в убийстве и государственной измене, Павелич в глазах подавляющего большинства граждан Независимого Хорватского Государства являл собой таинственную фигуру. И хотя на протяжении последующих четырех лет его портреты не будут сходить со страниц газет, со стен государственных учреждений, прокламаций и даже хорватских почтовых марок, его тяжелые, квадратные черты так и останутся невыразительными и не западут в память. Павелич был обладателем одного из тех лиц, что на фотографиях всегда получаются какими-то смазанными, словно не в фокусе.
      Труды и речи Павелича были столь же серы и безлики, как и его лицо. Его дочь пишет об отце как о добродетельном семьянине, но даже в этих воспоминаниях Павеличу недостает душевного тепла, юмора и каких-либо отличительных черт. Полномочный генерал Третьего рейха в Загребе Гляйзе фон Хорстенау на дух не переносил Павелича, но даже в его безжалостном и одновременно не лишенном остроумия описании усташских главарей Павелич получился каким-то безжизненным. Нам известно, что Павелич ежедневно посещал мессу в своей личной часовне, однако мы не знаем, означало ли это истинное христианское рвение. Из всех его интересов, выходящих за рамки политики, нам достоверно известно лишь о его любви к филологии и филателии. Павелич позаимствовал у Анте Старчевича абсурдную идею о том, будто хорваты на самом деле готы, по чистой случайности перенявшие славянский язык. Он даже опубликовал словарь хорватского языка, из которого выбросил все «сербские» слова, – воистину титанический труд, если учесть, что оба языка практически идентичны. Павелич также присвоил себе филателистические коллекции замученных им евреев.
      Подобно многим оголтелым хорватским (да и сербским) националистам, Павелич был родом из суровых гор Герцеговины, где мусульмане, католики и православные издавна живут бок о бок в вечном страхе и взаимной подозрительности. «Чистокровный хорват, как по имени, так и по происхождению», – писал один из его сикофантов-церковников [114]в 1942 году, повествуя о том, как Павелич посещал в Травнике иезуитскую школу, а затем Загребский университет. Однако он умалчивает о том, что Павелич был женат на еврейке.
      От иезуитов, а затем от своих приятелей по юридическому факультету Павелич перенял злобные, антисербские взгляды теоретика предыдущего столетия Анте Старчевича и его последователя Иосипа Франка, а также ненависть к большевизму и Югославии. Бежав из страны в 1928 году, Павелич нашел себе пристанище в Венгрии, затем в муссолиниевской Италии и, наконец, в гитлеровской Германии, то есть в тех странах, которые стремились к пересмотру Версальского договора. На протяжении почти всех тридцатых годов Павелич заправлял усташским лагерем боевой подготовки под Сиеной, откуда он вел засылку агентов в Югославию с тем, чтобы сеять смуту, устраивать террористические акты и вербовать новобранцев. Как подметил английский писатель Ивлин Во, находившийся в 1944-1945 годах в Югославии с военной миссией, многие из этих новобранцев были послушниками францисканского ордена.
      Хотя Павелич и его усташи пользовались поддержкой, – разумеется, небескорыстной – итальянских фашистов и немецких нацистов, хорватские националисты, скорее всего, не позаимствовали у них какой-либо последовательной политической идеологии. Алекса Джилас приложил немалые усилия, пытаясь объяснить усташский символ веры: «Они были и современной тоталитарной, террористической организацией, и консервативными традиционалистами, и римско-католическими клерикалами, борющимися против православия, евреев и безбожников-коммунистов, а также примитивными, крестьянско-популистскими смутьянами» [115]. В отношениях со своими союзниками из стран «оси» Павелич проявлял уважение и даже угодничество, лишь бы только союзнички не мешали ему уничтожать сербов. Не найдя особого понимания у Муссолини, Павелич переключился на более сочувственно настроенного Гитлера – последний в июне 1941 года дал ему следующий совет: если Павелич желает, чтобы его НХГ стояло на века, то на протяжении пятидесяти лет он должен проводить политику нетерпимости» [116].
      Среди приближенных Павелича прежде всего следует выделить главу вооруженных сил Славко Кватерника, министра внутренних дел Андрия Артуковича, прозванного также «югославским Гиммлером», и «доглавника» (то есть заместителя главы) Миле Будака, исполнявшего также обязанности министра по делам религии и образования. Кватерник был прирожденным террористом правого толка. Один из его предков погиб во время вооруженного нападения на сербов в Военной Крайне еще в 1871 году. Славко был женат на дочери Иосипа Франка.
      Вскоре после того, как 10 апреля Славко Кватерник провозгласил в Загребе Независимое Хорватское Государство, его младший брат Петр был убит сербами за саботаж действий югославской армии по защите страны. На его торжественных похоронах, состоявшихся в Загребе во время Страстной недели, немецкий генерал Гляйзе фон Хорстенау встретился со Славко Кватерником и настоятельно рекомендовал ему не принимать «потешного» звания фельдмаршала Хорватии. Впоследствии фон Хорстенау проникся глубочайшим отвращением к фельдмаршалу Кватернику, и еще более – к его сыну Евгену-Дидо, возглавлявшему тайную полицию и концлагеря.
      Артукович был одним из усташских главарей, получивших образование в Широком Бреге – францисканской семинарии неподалеку от Мостара, превратившейся затем в командный пост по уничтожению сербов в Боснии-Герцеговине. После неудачной попытки поднять в 1932 году мятеж в Велебитских горах [117], Артукович в 1934 году перебрался в Англию, где принялся разрабатывать запасной план убийства царя Александра, на тот случай, если провалится покушение во Франции. Историк Губерт Батлер посвятил Артуковичу целое исследование, ведь тот, прежде чем перебраться в Калифорнию, после войны провел целый год в Ирландии. Батлер дает Артуковичу следующую характеристику: «Бюрократ и кабинетный убийца» и делает вывод: «Редко кто слышал о нем, но если его историю рассказать с безжалостной правдивостью, то мы получим не только картину Хорватии сорокалетней давности, но и всего христианства нынешнего столетия» [118].
      «Доглавник» Миле Будак, автор популярных романов на националистические и моральные темы, обеспечивал НХГ культурой. Он поставил себе целью переманить на свою сторону своих собратьев-прозаиков, поэтов, художников и скульпторов, особенно тех, что не состояли в рядах хорватских сепаратистов. Среди тех, кто поддался кнуту или прянику, был и всемирно известный скульптор Иван Мештрович. Проведя несколько недель в тюрьме, он согласился возить по Европе художественную выставку НХГ. Ведущий хорватский поэт Влидимир Назор в конце концов оказался в рядах партизан, но и он в 1941 году сочинил строки, наверняка пришедшиеся по сердцу Будаку:
 
Сейчас не время для звона мандолин,
Ибо пробил час для каждого из нас.
Будем жить, уподобясь волкам и львам,
Иными словами, жить, как подобает хорватам [119].
 
      Ведущему писателю-сюрреалисту Мирославу Крлеже, который в двадцатых годах состоял в рядах коммунистов и позднее поддерживал режим Тито, было позволено на протяжении всей войны оставаться в Загребе – разумеется, благодаря протекции Будака [120]. В 1945 году, вскоре после освобождения Загреба, вышел в свет альманах, в котором были собраны различные оды, славословия, картины и скульптуры знаменитых хорватов, восхвалявших в предыдущие четыре года немцев и усташей. Редактор сборника подчеркивал тот факт, что большинство тех, кто представлен в сборнике, теперь превратились в ярых сторонников партизан [121].
      Как министр образования, Будак следил за тем, чтобы юное поколение училось свято чтить средневековое Королевство Хорватию, чей красно-белый, словно шахматная доска, герб теперь перекочевал на флаг НХГ и на рукава усташских боевиков. Будак сравнивал усташей с крестоносцами на Святой Земле: «Следует помнить о том, – говорил он, – что католическая церковь, которую не назовешь террористической организацией и не упрекнешь в глупости, возглавила шесть крестовых походов, чтобы отбить у неверных гроб Господень. Дело дошло до того, что даже дети принимали участие в священных войнах. И если так было в XI и XII веках, то теперь можно с уверенностью сказать, что Церковь понимает нашу усташскую борьбу» [122].
      В то время как средневековые крестоносцы шли сражаться против неверных и лишь изредка вступали в стычки с восточными христианами, усташи были не прочь объединиться с мусульманами в борьбе против главного врага – православных сербов. В своем стремлении добиться поддержки со стороны боснийских мусульман Будак договорился даже до того, будто хорваты принадлежат к двум вероисповеданиям – римско-католическому и исламу:
      НХГ является исламским государством повсюду, где только люди исповедуют мусульманскую веру. Я особо подчеркиваю это, поскольку необходимо знать, что мы являемся государством двух религий – католичества и мусульманства. Нам известно, сколь велика та роль, которую церковь играла на протяжении всей нашей истории, и, следовательно, нам нельзя от нее отступать. Мы бы и так придерживались ее, хотя бы по чисто политическим соображениям, поскольку она есть тот единственный оплот, который так и не удалось взять Белграду… Мы, хорваты, должны быть счастливы и горды тем, что у нас есть наша вера, и в то же время нам необходимо помнить, что наши братья-мусульмане – те же самые чистокровные хорваты, как уже заявил наш почитаемый вождь Анте Павелич [123].
 
      Павелич также основал в Загребе мечеть, добавив три минарета к выставочному залу, построенному по проекту Мештровича.
      На массовых митингах на протяжении весны и лета 1941 года Будак гневно обрушивался на окопавшихся в НХГ «влахов» (то есть чужаков и иностранцев), под которыми понимал тех, кто исповедовал православие. Выступая в Вуковаре, в Восточной Славонии, он заявил, что живущие в НХГ сербы на самом деле никакие не сербы, а «странствующие нищие с Востока, которых турки привезли себе в качестве прислуги и носильщиков». Будак напомнил своим слушателям такую поговорку: «Дай влаху половину пищи с твоей тарелки, а затем используй вторую ее половину, чтобы стукнуть его по голове и прибить, а иначе он это сделает за тебя» [124]. В ряде случаев Будак обошелся без этих народных прибауток, чтобы с безжалостной точностью выразить свою политику по отношению к сербам. В речи, произнесенной им в Госпиче 22 июня, отчет о которой через четыре дня появился в официальной газете, Будак выступил с заявлением, о котором уже говорилось выше, – что треть сербов придется обратить в католичество, треть выставить за пределы страны, а треть – уничтожить. Однако там не упоминалась одна фраза, брошенная Будаком в той же самой речи: «Для сербов, цыган и евреев у нас найдется три миллиона пуль» [125].
      Занимая в НХГ пост министра культов, Будак проводил его политику в отношении православных христиан, цыган и евреев. Но поскольку эта политика была невозможна без непосредственного участия католической церкви, особенно в деле обращения православных в католиков, то ответственность за нее ложится на хорватскую епархию и прежде всего на архиепископа Степинаца. Ведь он не только стоял во главе церкви, приготовившейся принять в свое лоно около шестисот тысяч новообращенных, но также являлся одним из духовников, исповедовавших таких людей, как Павелич, Будак, Кватерник и Артукович, каждый из которых считал себя благочестивым католиком, ищущим у церкви моральной и духовной опоры. И если архиепископ Степинац и не одобрял действий правительства НХГ, в особенности тех из них, что предпринимались от имени католической церкви, то его первейшим долгом было громко высказать свое мнение. Поведение архиепископа Степинаца в годы НХГ подчас бывало не только противоречивым, но в конечном итоге привело его в 1946 году на скамью подсудимых. После его смерти в 1960 году оно также явилось причиной ожесточенных споров и тем самым способствовало развалу Югославии. В годы жизни Степинац оставался главным противником не только Тито, но и самой идеи объединения южных славян. Ну а поскольку не за горами его канонизация, то, возможно, о нем будут помнить даже тогда, когда Тито и Югославия канут в Лету.
      С тех пор, как он в 1934 году стал архиепископом Загреба, Степинац постепенно превратился в ярого хорватского националиста, чей фанатизм смягчался разве что благочестием и толикой человеческой доброты. Подобно многим, в ком религия сочетается с любовью к родине, Степинац уделял первостепенное внимание почитанию Марии как «матери Божией» и «королевы Хорватии» и ежегодно совершал паломничества к алтарю в Марии Бистрице, примерно в сорока милях к северу от Загреба. После паломничества в 1937 году в Святую Землю Степинац начал кампанию по канонизации Николы Тавелича, францисканца с Далматинского побережья, скончавшегося в Иерусалиме в 1391 году. Степинац полагал, что слава святого Николы и памятник, который он предложил воздвигнуть на берегу Адриатики в Велебитских горах, помогут отвлечь внимание от сербского святого XIII века, Савы, которого римские католики отказывались признать. Святой Никола стал бы особенно притягательной фигурой для усташей и других хорватских националистов, которые в конце 30-х годов дожидались удобного момента, чтобы захватить власть. До того как отправиться в Святую Землю, Никола Тавелич провел четырнадцать лет в Боснии-Герцеговине, огнем и мечом искореняя ересь – точно так же, как и его братья-францисканцы в 40-е годы нынешнего века. Голые Велебитские горы, где архиепископ Степинац намеревался в 1932 году соорудить памятник святому, стали ареной неудачного усташского мятежа, организованного Артуковичем.
      1941 год, то есть год рождения Независимого Хорватского Государства, был уже давно выбран в качестве юбилейной даты – а именно годом тысячетрехсотлетия существования в Хорватии римско-католической церкви. Историки, такие, как, например, Виктор Новак, высказывают сомнения относительно обоснованности подобных притязаний, считая, что первые контакты с Римом, по всей видимости, имели место в IX веке. Более того, те люди, что населяли Далматинское побережье и другие регионы, на которые теперь претендовало НХГ, поддерживали более тесные связи с Константинополем, а значит, и с Восточной церковью, нежели с Римом. Торжества по случаю тысячетрехсотлетия должны были восприниматься как олицетворение гордости хорватов своим прошлым и их надежд на будущее, однако они вряд ли были приурочены к какой-то конкретной исторической дате. Это удивительное совпадение с годом юбилея может служить объяснением, почему Степинац приветствовал НХГ как дарованное самим Господом Богом. 12 апреля, всего шесть дней спустя после бомбардировки Белграда, архиепископ нанес визит Славко Кватернику, чтобы принести присягу верности усташскому режиму, а еще через четыре дня отправился на поклон к Павеличу, который к тому времени вернулся из Италии. Оба этих визита, а также выступление по радио, имели место еще до капитуляции Югославии – защитники Степинаца предпочитают не замечать этого факта.
      В циркулярном письме священникам своего диоцеза [126]от 28 апреля 1941 года Степинац выражал радость по поводу установления, благодаря Адольфу Гитлеру и Анте Павеличу, нового режима:
      Наш народ повстречался лицом к лицу со своей давней, долгожданной мечтой. Времена таковы, что сейчас говорит не язык, а кровь с ее таинственными узами со страной, в которой мы увидели свет Божий, и с народом, из которого мы происходим. И нет нужды говорить о том, что кровь быстрее течет в наших жилах, а сердце в нашей груди бьется с новой силой… Нетрудно увидеть, что здесь имел место Божий промысел [127].
 
      Ни на людях, ни, насколько нам известно, в узком кругу, ни в апреле 1941 года, ни в последующем архиепископ Степинац ни разу не выразил сомнений относительно моральных качеств тех людей, чьими усилиями Хорватия обрела независимость. Официальная католическая газета «Nedelja» в статье, опубликованной 27 апреля, пела дифирамбы каждому из них:
      Господь, который вершит судьбы народов и держит в своих руках сердца королей, подарил нам Анте Павелича и призвал Адольфа Гитлера, вождя дружественного и союзного нам народа, дабы использовать свою победоносную армию для разгрома наших угнетателей и помощи нам в создании Независимого Хорватского Государства. Да приумножится слава Господня, вечная благодарность Адольфу Гитлеру и беспредельная верность нашему поглавнику Анте Павеличу! [128]
 
      В середине апреля Анте Павелич отправился в Рим, чтобы предложить корону Хорватии герцогу Сполетто, кузену итальянского короля. Тот принял эту честь, однако так ни разу и не появился в Загребе. В то же самое время Павеличу была дарована аудиенция папы – тем самым святой престол, пусть и не де-юре, но де-факто признал НХГ и даже отправил в Загреб с апостольским визитом монсеньора Рамиро Марконе. Ну а поскольку поглавник ездил в Рим без архиепископа Степинаца, отсюда был сделан вывод, что они между собой не в ладах. Однако даже если между ними и имели место разногласия, объясняется это тем, что архиепископ, подобно многим другим патриотично настроенным хорватам, был зол на Павелича за то, что тот уступил Италии большую часть побережья. Услышав об этой сделке, Степинац расплакался.
      Предполагаемая ссора уже имела место, когда Степинац писал приведенное выше пастырское послание. В том же самом послании он ревностно превозносит вождей НХГ:
      Зная людей, которые ныне правят судьбами народа Хорватии, мы пребываем в глубоком убеждении, что и дальше будем двигаться вперед, имея полное понимание и поддержку. Мы убеждены и надеемся, что церковь в возрожденном государстве хорватском сумеет провозгласить, располагая полной свободой, непоколебимые принципы вечной истины и справедливости [129].
 
      В то время как Степинац, сохраняя достоинство, изустно рассыпался в похвалах новому режиму, архиепископ Сараева, Иван Шарич, боготворивший своего героя Анте Павелича, превратился в оголтелого сторонника усташей. Рослый, шумный и порывистый, не знавший меры как в любви, так и в ненависти, Шарич нередко от избытка чувств начинал говорить стихами. Он был помощником епископа Сараева в июне 1914 года, когда был убит эрцгерцог Франц Фердинанд, и тотчас сочинил в адрес сербов анафему:
 
Боже, отверни от небес твои очи…
Вечный судия, прокляни лютых хищников и гадюк,
Защити и огради твой несчастный народ,
Пока его не растерзал кровожадный волк [130].
 
      В те предвоенные дни Шарич оставался верен Австро-Венгерской империи и посему был не в ладах с теми из представителей духовенства, в особенности с францисканцами, которые отстаивали идею независимой Хорватии. После крушения Габсбургской империи и возникновения Югославии под пятой Сербии Шарич обратился к теориям Анте Старчевича и его современного ученика Павелича.
      Независимо от того, клялся ли архиепископ Шарич в верности усташам, держа руку на ружье, бомбе или кинжале, он поддерживал связи с их организацией, находившейся тогда в изгнании, еще с 1934 года. В тот год Шарич ездил на евхаристический [131]конгресс в Буэнос-Айрес, который в то время, как и после второй мировой войны, служил излюбленным пристанищем для хорватских националистов. В статье, опубликованной в усташской газете «Sarajevsky Novi List» от 11 мая 1941 года, архиепископ Шарич вспоминал встречу, состоявшуюся семью годами ранее:
      Я бывал с нашими усташами в Северной и Южной Америке. Тамошние епископы, с которыми я вступал в контакты, американцы, немцы, ирландцы, словаки и испанцы – все до единого хорошо отзывались о хорватских усташах как о послушных, готовых к самопожертвованию верующих, добрых, любящих свою родину людях… Сколько раз мне приходилось слышать, как усташи задавались вопросом, как бы они обошлись без своих священников… Я пел вместе с усташами, с великой радостью в сердце и голосе «Нашу прекрасную родину», и у всех нас на глаза накатывались слезы. Со страстной верой в ее прекрасную, сладостную, сияющую свободу, устремляя себя к Богу, мы молились Всевышнему, чтобы он направлял и хранил Анте Павелича во имя освобождения Хорватии. Добрый Господь услышал и – о, взгляните! – внял нашим мольбам и увещеваниям. Боже, мы благодарим Тебя! Господи, мы принимаем Тебя! И мы навсегда соединим веру в страну с верой в Господа Бога! Да здравствуют хорваты! Да здравствуют католики, Господь и хорваты! [132]
 
      Пока Шарич встречался с усташами в Буэнос-Айресе, их вождь и герой Анте Павелич спланировал, хотя лично в этом не участвовал, покушение на югославского короля Александра в Марселе. Югославские власти, которые, без всякого сомнения, следили за Шаричем в Буэнос-Айресе, пожаловались Ватикану, что от сараевского архиепископа по случаю гибели короля не поступило никаких соболезнований. По пути назад в Югославию Шарич сделал остановку в Риме, где кардинал Пиццардо не преминул пожурить его за допущенный промах, подчеркнув, что соболезнование поступило даже от папы римского. На что Шарич ответил, что «со стороны папы это всего лишь тонкий дипломатический ход» [133].
      Архиепископ Шарич вернулся в Рим в 1939 году в составе делегации, посланной с прошением о канонизации средневекового монаха-францисканца Николы Тавелича. Там, в базилике святого Петра, архиепископ впервые встретился с Анте Павеличем. Он описал эту встречу в нескольких из двадцати двух стихов своей «Оды поглавнику», которая вышла в свет на Рождество 1941 года в газете «Katolicki Tjednik». Рядом с одой был помещен портрет Павелича с его автографом, а сам текст взят в рамку из рождественских свечей и небольших серебряных колокольчиков:
 
Обнять Вас значит для поэта то же самое,
Что обнять нашу любимую Родину,
Ведь на вашей стороне сам Господь, а вы – столь сильны и добры,
Что способны совершать во имя Родины ваши подвиги…
… И сражаться против евреев, заграбаставших себе все деньги.
Им хотелось продать наши души
И возвести вокруг нашего имени тюрьму,
О, жалкие предатели…
Доктор Анте Павелич, дорогое нам имя!
Теперь Хорватии Небом даровано бесценное сокровище!
Да не оставит вас Господь, наш золотой вождь! [134]
 
      Как и Степинац в Загребе, сараевский архиепископ свято верил, что его страну охраняет сама Матерь Божия:
      Над новой, юной, свободной Хорватией в небесах как знамение – signum in cielo [135]– появился прекрасный сияющий образ Девы Марии. Пресвятая Богородица идет в милую ее сердцу Хорватию – в тысячелетие католического юбилея ей хочется заключить в материнские объятия юную, возрожденную Хорватию. И снова она спускается на знаменах нашей свободы, чтобы занять свое прежнее место, с тем, чтобы опекать и защищать нас, как в те времена, когда наши баны и князья шли в бой под знаменами с ее образом [136].
 
      Летом 1914 года, когда Шарич писал свои подстрекательские вирши, провоцируя тем самым нападки на сербов, епископ города Мостар в Герцеговине, Алоизие Мишич, обратился с пастырским воззванием, в котором бросил упрек всем, кто сеет вражду. Более чем через четверть века Мишич все еще оставался епископом Мостара и, как и прежде, проповедовал терпимость по отношению к православным христианам. И как мы увидим, в будущем он единственный из представителей высших кругов духовенства осмелился выступить против усташского режима. Остальные из двенадцати католических епископов Хорватии были не только верны поглавнику, но и превратились в его верных сподвижников. Архиепископ Степинац, хотя и оказывал на словах режиму поддержку, но делал это осмотрительно, как бы с оглядкой, особенно тогда, когда Германию начали преследовать на фронтах неудачи. Сараевский же архиепископ до самого конца войны и еще много лет после ее окончания оставался самым яростным поборником усташского режима. Некоторые епископы следовали примеру английского викария из города Брея, жившего в XVII веке, – подобно ему, меняя свои политические и религиозные воззрения в зависимости от того, кто находился у власти. Самым ловким приспособленцем в НХГ оказался Антун Аксамович, епископ Дьяково – это место некогда занимал Иосип Штроссмайер, ученый с мировым именем, свято веривший в югославское единство. Пока Югославия еще существовала, то есть до апреля 1941 года, Аксамович проповедовал принципы своего прославленного предшественника и был самым «югославским» из всех хорватских епископов. Когда же к власти пришел Анте Павелич, дьяковский епископ тотчас превратился из Савла в Павла и принялся с завидным усердием обращать в истинную веру сербских «схизматиков», превознося при этом французских фанатиков XVI века, истреблявших гугенотов в Варфоломеевскую ночь. В письмах епископа Аксамовича Анте Павеличу последний величается не иначе как «Великий сын хорватского народа», «Герой нашей крови» и «Даритель Свободы». В июне 1945 года дьяковский епископ пригласил к себе на обед Центральный Комитет Хорватской коммунистической партии и произносил в адрес Тито хвалебные речи, а на следующий год принимал в Загребе международную делегацию защитников мира [137]. 26 июня 1941 года, в день, когда «Hrvatski List» опубликовала знаменитую будаковскую тираду о том, что-де треть сербов следует перекрестить, треть изгнать и треть уничтожить, в Загребе состоялась встреча иерархов католической церкви. Присутствовали на этой конференции, проходившей под председательством архиепископа Степинаца, сараевский архиепископ Шарич, дьяковский епископ Аксамович, а также епископы Белграда, Баня-Луки, Сплита, Хвара, Шибеника и Сеня. И только епископ Мостара прислал в качестве своего представителя какого-то монаха. Собравшись, епископы решили вместе отправиться к Анте Павеличу, дабы засвидетельствовать ему свою преданность и доверие. Во время встречи архиепископ Степинац тепло приветствовал Павелича и, пояснив, что любовь к родной стране и родной вере проистекает целиком от Бога, заявил следующее: «Понимание этого привело нас сегодня к Вам с тем, чтобы мы как законные представители церкви Божией в НХГ передали вам, главе его правительства, наше самое искреннее приветствие вместе с обещанием нашей преданности и сотрудничества во имя светлого будущего нашей родины» [138]. В столь же теплом ответном слове Павелич поблагодарил епископов и сфотографировался для прессы в окружении представителей духовенства.
      За два месяца до встречи с епископами Павелич приступил к осуществлению своего плана по уничтожению в НХГ двух миллионов православных христиан, цыган и евреев. В апреле 1941 года распоряжением хорватского правительства был запрещен кириллический шрифт, закрыты православные школы, сербам же предписывалось носить нарукавные повязки с латинской буквой «Р» (Pravoslav), что означало «православный». В мае и июне правительство издало законы, лишавшие евреев права собственности и возможности брака с неевреями. Государственные власти возглавили насильственное обращение православных христиан в римско-католическую веру, не тратя времени на изучение катехизиса и перекрещивая желающих по первому требованию. На протяжении весны и начала лета 1941 года католические священники в сопровождении вооруженных усташей проводили массовое крещение православных сел по всей Военной Крайне и в Боснии-Герцеговине. Одна боснийская газета хвастливо писала, что к сентябрю 1941 года только в одном диоцезе Баня-Лука в католичество было обращено более 70 тысяч сербов [139]. К 1945 году число новообращенных по всему НХГ достигло более трехсот тысяч.
      Те, кто принимал католическую веру, нередко в буквальном смысле под дулом автомата, были все поголовно бедными и неграмотными крестьянами – законы НХГ однозначно запрещали вторичное крещение любого, кто имел среднее образование, а также учителей, торговцев, зажиточных ремесленников и крестьян и, прежде всего, православных священников. Вышеперечисленные группы населения считались носителями «сербского сознания» и потому неспособными превратиться в истинных хорватов. Этим людям предстояло либо вопреки желанию покинуть страну, либо умереть. Многие образованные сербы и евреи, особенно жители больших и малых городов, вовремя осознали нависшую над ними угрозу и, не дожидаясь дальнейшего развития событий, бежали либо в Сербию, либо в те прибрежные районы, которые перешли к итальянцам. Правительство НХГ, дабы ускорить исход сербов, договорилось с немцами о транспортировке их поездами в Белград, то есть направляло их прямым ходом в концлагеря, где многих из них вскоре ожидала смерть от голода, болезней и бесчеловечного обращения. Уже в течение лета 1941 года некоторые из этих лагерей для перемещенных лиц по сути дела превращались в лагеря смерти, ставшие впоследствии неотъемлемой принадлежностью Независимого Хорватского Государства.
      Среди сербов, предусмотрительно покинувших НХГ до того, как там начался разгул убийств и террора, был и Богдан Деанович, православный священник из Борова на Дунае, что в Восточной Хорватии. Пока отец Деанович жил в изгнании неподалеку от Белграда, он получил весточку из родного города от своего римско-католического коллеги отца Анделько Гречича, судя по всему, человека доброго и не любившего усташей. Борово принадлежало к Дьяковскому диоцезу, которым заправлял епископ Аксамович, видевший в массовом крещении не только способ увеличения своей паствы, но и – хотя и не в первую очередь – спасения жизней православных крестьян. Это письмо доносит до нас страх и моральное разложение, столь характерные для Независимого Хорватского Государства.
      С болью в сердце и великим неодобрением мы осудили взгляды и деятельность православной церкви, однако то была свирепая буря, противостоять которой было не в нашей власти. Люди в полном бессилии взирали на происходящее, и каждый в душе проклинал, что творилось вокруг, но одновременно нам не оставалось ничего другого, как попустительствовать этому. Многие другие (православные) постепенно разделили твою судьбу. Прежде всего интеллигенция. К крестьянам они (власти) пытались найти другой подход – заставляли их говорить, что те считают и называют себя хорватами. И косвенным образом старались заставить их принять католическую веру. Вполне естественно, начали они с тех, кто состоял в смешанном браке. За этим последовала масса других людей, многие из них – государственные чиновники, которые опасались за свою жизнь. Бесполезно было говорить, что нехорошо принимать крещение без личной убежденности или понимания веры. Люди были напуганы. Я знаю, что Вы, находясь за границей, следили за тем, что здесь происходит, видели, что православной церкви наносится урон. С другой стороны, мой дорогой коллега, если задуматься о человеческих душах, можно сказать, что нет худа без добра. Не поступи мы так, одному Богу известно, что могло бы случиться. С духовной же точки зрения мы достигли того единства веры, к которому всегда стремились. Ведь в действительности они (то есть перекрещенные в католичество) остались при своих убеждениях. Ведь от них, в сущности, требовалось одно – признать верховенство римского папы, но для простых людей это не имеет никакого значения. Я понимаю, что все было содеяно не совсем законным образом, ведь на нас оказывалось моральное давление, однако ответственность за содеянное вряд ли можно возложить на отдельных личностей. Мы действовали по приказу свыше. Церковь официально осуждает насильственное крещение, поскольку это делалось исходя из материальных соображений, однако в данном случае было бы трудно, да и вредно, придерживаться установленных правил. В (православной) церкви в Борово теперь проводится католическое богослужение и все церковное имущество принадлежит теперь (католической) церкви. Ваш виноградник и фруктовый сад перешли к каким-то далматинцам, и я боюсь, как бы мы не загубили (землю), если только она снова не вернется в хорошие руки. Вот так совершаются революции, и одному Богу известно, что еще может произойти.
      Не знаю, станете ли Вы винить и проклинать меня, но, мой дорогой коллега, что касается ваших личных вещей и собственности, францисканцам не досталось ни единого динара – я спас все, что только мог спасти. Иконы и картины находятся в безопасном месте. Все золото и столовое серебро я почистил. И если Вас интересует, как оно теперь выглядит, – поверьте, лучше не бывает! [140]
 
      Отец Деанович был одним из немногих православных священников в Независимом Хорватском Государстве, кому удалось избежать смерти и сохранить иконы. По крайней мере 130 священников стали жертвами кровавых расправ, начавшихся в апреле 1941 года, когда на деревни Военной Крайны в окрестностях таких городов, как Осиек, Глина, Карловац, Сисак и Книн, из Зафеба хлынули отряды усташских карателей. В деревне неподалеку от Беловара православного священника, школьного учителя и еще 250 крестьян, как мужчин так и женщин, заставили рыть себе могилу, в которой они и были затем заживо похоронены со связанными за спиной руками [141]. У Отошаца в начале мая на глазах у православного священника был буквально изрублен на куски его собственный сын, а с ним и еще 350 односельчан. После этого усташи переключили внимание на отца – выдергали ему бороду и волосы, выкололи глаза и наконец замучили до смерти [142].
      В маленьком городке Глина усташи устроили бойню внутри православной церкви, отправив на тот свет тысячу сербов – мужчин, женщин и детей, после чего подожгли церковное здание. В результате в нем заживо сгорела еще тысяча сербов, включая самого священника. Возле Дрвара усташи завели в горы православного священника, а с ним еще семьдесят человек, отказавшихся сменить веру. Там несчастным перерезали горло, а тела сбросили в глубокое ущелье. В Осиеке, в Восточной Славонии, по распоряжению одного францисканца был убит православный священник – несчастный попал в лапы к усташам, где ему отрезали нос, уши и язык и наконец вспороли живот. Из 577 представителей православного духовенства 131 человек, среди них три епископа, пал от рук безжалостных убийц, а еще шестьдесят или семьдесят погибли, защищая себя и свою веру. Усташами было сожжено или взорвано около трети православных церквей, нередко вместе с верующими.
      Францисканский орден явился виновником кровопролития в Боснии-Герцеговине, куда он впервые проник в XIII веке для искоренения богомильской ереси. Центром всех операций стал монастырь в Широком Бреге – то была альма-матер многих усташских главарей. По личному распоряжению ее самого знаменитого воспитанника, министра внутренних дел Анте Артуковича, в мае 1941 года в его родном районе была устроена массовая резня сербов, жертвой которой стали около четырех тысяч человек. Один студент, изучавший в Широком Бреге право, вышел победителем в соревновании, перерезав специальным ножом горло 1360 сербам, за что удостоился награды – золотых часов, серебряного сервиза, жареного молочного поросенка и вина [143].
      Местный усташ, Виктор Гутич, завербовал в свои ряды еще в годы существования Югославии немало францисканцев, за что в знак благодарности был назначен префектом Западной Боснии. 27 мая, по пути в Баня-Луку, Гутич возмутился, что в Приедоре на виселице не оказалось ни одного серба, в то время как в городке Сански Мост в назидание остальным в петлях болтались двадцать семь тел. По приказу Гутича усташи схватили православного священника Баня-Луки, сбрили ему тупым ножом бороду, выкололи глаза, отрезали нос и уши и, прежде чем окончательно отправить на тот свет, развели на груди огонь. Через несколько дней газета «Hrvatska Krajina» докладывала о церемонии, что состоялась в одной из церквей неподалеку от Баня-Луки: «Освящение первого национального Хорватского знамени в Боснии состоялось в Назаретском монастыре перед бесценной кровью Сестер Христовых… Хоругвь нес Виктор Гутич» [144].
      В округе Ливно францисканский проповедник обратился к пастве со следующей речью: «Братья хорваты, идите и режьте сербов, и прежде всего зарежьте мою сестру, которая вышла замуж за серба, а затем убивайте всех сербов подряд. Когда вы закончите свое дело, придите ко мне, я выслушаю ваши исповеди и дарую вам отпущение всех ваших грехов» [145]. Другой францисканец так укорял свою паству: «Вы все старухи и вам всем следует надеть юбки, ведь вы еще не убили ни одного серба. У нас нет ни оружия, ни ножей, и мы должны выковать их из кос и серпов для того, чтобы при первой же встрече резать сербам глотки» [146].
      Усташская газета «Hrvatska Krajina» поместила пространный отчет о посещении Виктором Гутичем францисканского монастыря в Петричеваце, где он выступил с пламенной речью:
      Подобно ангелу с огненным мечом доктор Виктор Гутич возвысил голос, что до сих пор звучал еле слышно, и с чувством произнес: «Любой хорват, который занимает сторону наших вчерашних врагов (то есть сербов), не только не имеет права называть себя хорватом, но также является противником нашего хорошо продуманного и просчитанного плана по очищению Хорватии от нежелательных элементов. Давайте уповать на милость Божию, если этот патриотический труд порой переступает обычные границы религиозной морали и этики, зная, что Всемогущий Господь, самый строгий и одновременно самый добрый и снисходительный к нам судия, одобрительно отнесется к нашей борьбе, дабы защитить независимость многострадального, но благочестивого хорватского народа [147].
 
      Гутич одним из первых употребил термин «чистка» (по-сербскохорватски «ciscenje» – «чишчене»), под которым подразумевал уничтожение в НХГ сербов и православных христиан. Позднее это словечко превратилось в полуофициальный эвфемизм, то и дело встречающийся в государственных документах.
      К 26 июня 1941 года, когда католические священники собрались, дабы заявить о своей поддержке Анте Павеличу, в Хорватии уже были обращены в католичество, изгнаны из страны или замучены сотни тысяч сербов. Через двое суток, в день святого Вита (то есть 28 июня), когда сербы собираются почтить память предков, павших в 1389 году на Косовом поле, усташи развязали вторую, еще более кошмарную волну массовых убийств. Если вначале зверства, как правило, имели место в районе Военной Крайны, то вторая волна репрессий обрушилась на более многочисленное православное население Боснии и Герцеговины, на горные, каменистые области, прилегающие к Адриатическому побережью. В первые два месяца существования НХГ кровожадное рвение усташей еще как-то сдерживалось присутствием немецких и итальянских оккупационных войск, которым была непонятна эта братоубийственная ненависть и они относились к ней неодобрительно. Однако с началом 22 июня 1941 года операции «Барбаросса» большая часть немецких соединений ушла воевать на Восточный фронт, итальянцы же отступили на свои вновь приобретенные территории на побережье. Утром дня Святого Вита, который, как мы помним, является также датой сараевского убийства, карательные отряды усташей провели массовые аресты православных христиан в Мостаре, других меньших по размеру городках и многочисленных деревнях, особенно в Западной Герцеговине, где хорваты численно превосходили сербов. Усташи хватали, вязали, бросали в застенки тысячи мужчин, женщин и стариков, включая даже тех, кто уже успел изменить веру и теперь исправно посещал по воскресеньям мессу. В большей степени «повезло» тем сербам, кого отвели на окраину города или в близлежащий лес и быстро расстреляли или забили насмерть дубинками. Однако во многих местах усташи, прежде чем окончательно отправить сербов на тот свет, подвергали их всем мыслимым и немыслимым пыткам, возможно, в назидание тем, кому удалось спастись бегством. В деревне Междугорье усташи сбросили в каменоломню, расположенную поблизости от францисканского монастыря, шестьсот женщин и детей.
      Преступления, подобные этому, долгое время не подлежали огласке. В НХГ не пускали журналистов, а местные газеты были не настолько глупы, чтобы навлекать на себя гнев усташей. Немецкие и итальянские оккупационные войска не могли без омерзения смотреть на творившиеся вокруг зверства, однако не решались предпринимать против своего союзника какие-либо действия. Хорватский же епископат, собравшийся 29 июня в Загребе, вместо того, чтобы возмутиться действиями усташей, раболепно клялся в верности Анте Павеличу. Однако один из епископов, не присутствовавший на этом собрании, уже далеко не молодой доктор Мишич из Мостара, теперь продемонстрировал миру все свое мужество и силу христианского духа. После резни дня святого Вита епископ распорядился, чтобы священники его диоцеза зачитали в церквах суровое напоминание о том, что те, кто запятнал себя грехом человекоубийства, не могут обращаться за отпущением грехов. И хотя на первый взгляд это может показаться не более чем самоочевидным христианским постулатом, священников в НХГ нередко ждала смерть за произнесенное вслух «Не убий» или за отказ читать «Те Deum» [148]в день рождения Павелича [149].
      Возможно, благодаря преклонному возрасту и положению доктору Мишичу удалось избежать преследования со стороны усташей, а самое главное, последние так и не смогли заткнуть ему рот. Когда в августе 1941 года архиепископ Степинац велел епископам регулярно докладывать ему, как идет процесс обращения, лишь один епископ Мостарский осмелился написать полную правду. Из его письма, прочитанного и переведенного на английский Губертом Батлером и Стеллой Александер, становится ясно, что старик в принципе не возражал против обращения православных в католиков, однако осуждал методы, которыми оно проводилось.
      Милостию Божией нам еще ни разу не представлялся столь удобный случай, чтобы помочь Хорватии спасти бесчисленные души людей доброй воли, добропорядочных крестьян, что живут бок о бок с католиками. Их обращение было бы вполне уместно и осуществимо. К несчастью, власти с их зашоренными глазами, сами того не подозревая, мешают осуществлению этой благородной цели. Во многих приходах моего диоцеза честнейшие крестьяне православного вероисповедания зарегистрировались в католической церкви… Но вдруг дело берут в свои руки люди со стороны. В тот час, когда вновь обращенные присутствуют на мессе, они хватают их, мужчин и женщин, и связывают будто рабов. Из Мостара и Чаплина по железной дороге было отправлено шесть вагонов женщин, девушек и детей до восьми лет. Их довезли до станции Сурманцы, где выгнали из вагонов, завели в горы и живыми сбросили – матерей и детей – в глубокие пропасти. В приходе Клепца были перерезаны семьсот схизматиков из соседних деревень. Супрефект Мостара, мусульманин по вероисповеданию, публично заявил (а как государственный служащий он должен был бы попридержать язык), что только в одной Любляне в глубокую яму были сброшены семьсот схизматиков. В самом городе Мостаре их (сербов) вязали сотнями, загоняли за городом в вагоны, а затем расстреливали, словно животных [150].
 
      По словам ирландского историка Губерта Батлера, ответ архиепископа Степинаца на это удивительное письмо был «на редкость сдержанным и уклончивым». Архиепископ также направил один его экземпляр Анте Павеличу, обвиняя сербов в их же собственных несчастьях – в которых, по его словам, повинны «ненависть и схизма». Батлер сравнивает равнодушие мирового сообщества к массовому истреблению сербов с мильтоновским [151]возмущением вальденсами [152]:
 
… Убиты жестокими пьемонтцами,
Что сбросили со скал Мадонну и Младенца.
 
      «Но в Пьемонте гонениям подверглись около десяти тысяч вальденсов, в то время как указы Павелича повлекли за собой преследования около двух миллионов православных» [153].
      Усташские гонения на сербов в Хорватии и Боснии-Герцеговине в конечном итоге привели последних в ряды партизан Тито, что, в свою очередь, повлекло за собой рождение коммунистической Югославии. Однако в первых три кошмарных месяца существования НХГ сербы оказывали весьма незначительное сопротивление и, как то обычно случалось, безропотно шли на заклание. В отличие от их собратьев в самой Сербии, православные жители Хорватии никогда не сражались в рядах четников против иноземных угнетателей. Более того, на протяжении нескольких сотен лет они оставались честными и верными «гренцерами» Австро-Венгерской империи. Католики в их глазах никогда не были врагами – неудивительно, что сербы оказались застигнутыми врасплох этим взрывом жестокости. И если, по выражению усташей, облавы оказывались успешными, после них в живых не оставалось ни единой души, способной заранее поднять тревогу в других православных деревнях.
      В Боснии-Герцеговине, так же как в самой Сербии и Черногории, главными врагами православных испокон веков считались мусульмане. Их даже прозвали «турками», хотя это были такие же славяне, как по крови, так и по языку. Для раздувания этой застарелой вражды усташи привлекли мусульманских головорезов к участию в массовых убийствах сербов, за что последние, в свою очередь, в мае 1941 года перерезали около Баня-Луки тысячу мусульман. Представители мусульманского среднего класса не одобряли действий усташей и даже устроили по всей Боснии-Герцеговине сбор подписей под петицией с осуждением массовых убийств сербов [154].
      В июле 1941 года Милован Джилас, проезжая на поезде через Восточную Герцеговину, встретил нескольких сербов, которым чудом удалось спастись от усташских зверств. Один крестьянин рассказывал Джиласу: «Они убивали первого встречного серба, убивали словно скотину – ударом в лоб, а затем сбрасывали в канаву. Чаще всего это делалось так. Еще настанет их черед. Они хотят стереть бедных сербов с лица земли». По словам Джиласа, он не заметил у этих сербов проявления удивления или ужаса: «Нельзя было даже сказать, что они озлоблены – пришла беда, открывай ворота – беда ужасная, потому что человеческая и, возможно, по этой причине преодолимая». Одна девушка, не дрогнув, рассказывала, как усташи увели и убили священника, чиновников и торговцев из ее родного городка, где теперь той же участи остались ожидать женщины и дети. Джилас, обернувшись к первому крестьянину, поинтересовался, а почему крестьяне не встали на свою защиту. «Легко сказать, – прозвучало в ответ. – Мы ведь ничего такого не ожидали. Кто бы мог сказать, что правительство вот так обрушится на людей. У нас ведь нет оружия. Мы предоставлены сами себе, словно скот» [155].
      Первыми на защиту сербов в НХГ встали не четники, и не партизаны, а немецкие, в еще большей степени – итальянские оккупационные войска. Из отчетов войск СС видно, что даже этих закоренелых убийц бросало в дрожь от усташских «подвигов». Эсэсовцы откопали трупы нескольких сербов, заживо погребенных в апреле, и отправили их документы в архив, озаглавив: «Что усташи сделали в Беловаре» [156]. Немцы брезгливо описывали, как усташи заставили сербских крестьян лечь в церкви лицом на пол, а затем закололи несчастных вилами [157]. В одном из полицейских отчетов мы читаем:
      Зверства усташских подразделений по отношению к православным на хорватской территории должны рассматриваться как главная причина вспышек усилившегося партизанского движения. Отряды усташей направляли свои зверства не только против взрослого православного населения мужского пола – то есть против тех, кто способен держать оружие, но с особой, извращенной жестокостью против безоружных женщин и детей… Именно вследствие этих зверств бесчисленное количество православных беженцев в Сербию и их рассказы разбудили возмущение среди сербского населения [158].
 
      Германский уполномоченный в НХГ, историк по образованию, генерал Гляйзе фон Хорстенау писал в июне 1941 года, что «согласно надежным источникам, по сообщениям бесчисленных немецких военных и гражданских наблюдателей, за последние несколько недель как на селе, так и в городе усташи совершенно обезумели». В начале июля фон Хорстенау докладывал, что хорваты изгнали из Загреба всех сербов, занимавшихся интеллектуальным трудом. Когда же фон Хорстенау высказал на сей счет недовольство, Павелич пообещал ему изменить обращение с сербами в лучшую сторону, но, разумеется, обещанного не выполнил, поскольку 10 июля фон Хорстенау писал о «совершенно бесчеловечном обращении с живущими в Хорватии сербами» и замешательстве немцев, которые, «имея шесть батальонов пехоты», не могли ничего с этим поделать – им оставалось лишь, стоя в стороне, наблюдать «черную слепую ярость усташей» [159]. И хотя фон Хорстенау, несомненно, прав, заявляя, что он и вермахт являлись для усташей сдерживающим фактором, тем не менее немецкое сочувствие не распространялось на евреев, отчего последние, так же как и сербы, в надежде на спасение обращали свои взоры на итальянцев.
      В течение первых трех месяцев усташского режима итальянские войска стояли в юго-западной зоне НХГ, а также в тех частях Хорватии, которые отошли к Италии. Независимо от того, разделяли они фашистскую идеологию или нет, итальянцы приходили в ужас от поведения своих союзников. Например, 21 мая 1941 года к генералу, командовавшему дивизией, находившейся у Книна, обратились три высокопоставленных чиновника НХГ во главе с францисканским священником Векославом Шимичем. По их словам, они явились для того, чтобы целиком взять в свои руки гражданскую власть в этой области. Когда же итальянцы поинтересовались, какую политику они намерены проводить, францисканец ответил: «Как можно быстрее перебить всех сербов» [160]. Впоследствии брат Шимич не только стал организатором массовых злодеяний, но и собственными руками отправил на тот свет нескольких сербов [161]. Итальянский генерал доложил об этом в Рим, где это известие вскоре достигло ушей французского кардинала Эжена Тиссерана [162].
      И хотя находившимся в Книне итальянцам не разрешалось вмешиваться во внутренние дела НХГ, они потихоньку оказывали поддержку сербским партизанам, которые уже в мае взялись за оружие. Как только брат Шимич и его коллеги-усташи принялись за работу в Книне, группа местных жителей – адвокаты, торговцы и бывшие офицеры югославской армии – бежала в горы, чтобы организовать там первую в НХГ вооруженную группу сопротивления под командованием православного священника Момчило Джуича [163].
      До войны Джуич был социалистом и профсоюзным лидером и однажды даже явился организатором стачки на железной дороге Сплит-Загреб, что не мешало ему, однако, оставаться верным королю и стране. Именно поэтому он объявил себя четником, в память о тех сербах, что сражались против турок и немцев. Высокого роста, бородатый, с замашками вожака, Джуич, по словам знавших его, питал слабость к трем вещам – вину, женщинам и войне. В 1945 году именно он привел искать убежища в Италии 125 тысяч бойцов.
      Как только в мае 1941 года Джуич ушел в горы, он тотчас связался с итальянскими офицерами, и вскоре те уже снабжали его провиантом и, очевидно, оружием. 25 мая 1941 года издаваемая в НХГ газета «Хорватский народ» опубликовала обличительную статью в адрес Джуича и его соратников, пригрозив, что им не уйти от возмездия усташей. Тем не менее сохранившиеся документы свидетельствуют о том, что уже в мае властям было известно о той помощи, которую сербам оказывали итальянцы. Спустя два месяца уже раздавались следующие жалобы: «Расположенные в округах Брибир и Сидраг итальянские части не позволяют предпринять какие-либо действия против четников. Более того, это бы и так не привело ни к какому успеху, поскольку мы не располагаем необходимыми для этого силами и средствами» [164].
      Чем ближе итальянцы узнавали усташей, тем с большей охотой помогали сербам. В начале июня карабинеры в Сплите доносили о веренице сербских и еврейских беженцев, пересекавших границу Италии в надежде уберечь себя от развязанной усташами кровавой вакханалии. По реке Неретве мимо Мостара проплывали бесчисленные тела замученных сербов. Итальянский министр иностранных дел собрал целую коллекцию страшных фотографий, сделанных в НХГ. На них видны мясницкие ножи и топоры, которыми усташские палачи расчленяли свои жертвы [165].
      28 июня 1941 года расквартированный в Билеце 31-й пехотный полк попал под обстрел из автоматического оружия. Солдаты бросились на землю с криками «Siamo Italiani!» («Мы итальянцы!»). Огонь тотчас прекратился, и навстречу солдатам выступили несколько сербов, объяснив, что приняли их за усташей. В соседней деревне итальянцами были обнаружены двести трупов сербов [166]. Первого августа один итальянский офицер-берсальер сравнил город Грачац с описанным Данте адом, в котором заправляли «наглые и самонадеянные люди, походившие скорее на палачей, одетых в усташскую форму». Спустя две недели этот же самой полк предотвратил истребление четырехсот сербов и защитил колонну сербских еврейских беженцев [167]. Джонатан Штейнберг пишет по этому поводу следующее: «Союзники Италии, хорваты, постепенно превращались в ее врагов, а ее враги, сербы, постепенно становились союзниками».
      В прессе союзницы Хорватии, фашистской Италии, начали появляться враждебные НХГ статьи. Туринская «Народная газета» («Gazetto del Popolo») писала в октябре 1941 года:
      Было бы нелепо отрицать, что к власти в Хорватии пришли бывшие террористы. Эти преступники стали теперь генералами, министрами, послами, редакторами газет и начальниками полиции. Однако несмотря на занимаемые должности и высокие посты, суть их осталась прежней. По правде говоря, они ничуть не изменились, включая самого Павелича и членов его правительства [168].
 
      18 сентября болонская газета «Il Resto del Carlino» («Сдача с шиллинга») поместила заметку некоего Коррадо Дзоли из Итальянского географического общества, в которой он приводил интервью с одним немецким майором в Боснии:
      Существуют особые банды, на счету у которых не одно кровавое преступление, – возможно, что они и сейчас занимаются тем же самым, возглавляемые и подстрекаемые католическими священниками и монахами. Тому существует немало свидетельств. Возле Травника один монах – держа в одной руке распятие – подстрекал на злодеяния им же организованную банду. Этот случай имел место буквально в первые же дни после нашего прибытия.
      «Следовательно, это означает возврат к средневековью», – заметил корреспондент.
      «Да, но в гораздо более страшном обличье – с пулеметами, ручными гранатами, динамитом, бочками с бензином и другими средствами терроризма».
      «Это все дело рук местного хорватского населения?» – поинтересовался Дзоли.
      «В том-то и дело, но самой худшей части хорватского населения – молодых людей лет двадцати, вооруженных и возглавляемых хорватами, пришедшими из Загреба. Все это творилось среди людей, которые притворялись цивилизованными, которые хвастаются тем, будто переняли средиземноморскую и римскую культуру, а иногда договариваются до того, что являются прямыми потомками готов. Что за чудовищная резня! Это был кошмар наяву! Целые семьи – мужчины, женщины, младенцы, старики, больные, дети – все они подвергались самым бесчеловечным, самым изощренным китайским пыткам».
 
      Будучи итальянцем, Дзоли был особенно возмущен теми преступлениями, которые совершались францисканцами:
      Первый брат из Ассизи разговаривал с птицами и рыбами, называя их своими братьями и сестрами. Однако его ученики и духовные наследники, исполненные ненависти, истребляют в Независимом Хорватском Государстве людей, которые перед Богом и Отцом являются их собственными братьями, братьями по крови, по языку, по той же самой матери-земле, что вскормила их соком своей груди. Они режут, они убивают, они хоронят людей заживо. Они бросают свои несчастные жертвы в реки, в море, в бездонные пропасти. Банды этих убийц все еще существуют, они все еще пребывают в том же самом оголтелом возбуждении, возглавляемые священниками и официальными представителями католической церкви [169].
 
      После того, как делегация сербов посетила Рим с мольбой о поддержке, Муссолини распорядился, чтобы итальянские части вернулись в НХГ с тем, чтобы положить конец усташским злодеяниям. Начиная с 9 сентября итальянцы оккупировали большую часть Герцеговины, что позволило сербам вернуться в родные места, а там, где в живых остался православный священник, даже молиться в православной церкви. В Мостаре на главной площади собралась толпа из десяти тысяч сербских женщин и детей. Маленькая девочка, которую усташи сделали сиротой, подошла к итальянскому офицеру и, протянув цветы, умоляла итальянцев от имени всех собравшихся взять их под свою защиту [170].
      Собственно говоря, все эти приснопамятные и кошмарные события имели место до того, как Тито вышел из своего убежища в Белграде.




112 Батлер Г. Супрефекту следовало держать язык за зубами и другие очерки. Лондон, 1990, стр. 258.
113 Новак В. Магнум Кримен: пола вьека клерикализма у Хрватской. Загреб, 1948, стр. 754.
114 Сикофантами в Древней Греции называли доносчиков, клеветников и шантажистов.
115 Джилас А. Оспариваемая страна: югославское единство и коммунистическая революция. 1919-1953. Кембридж, Массачусетс, 1991, стр. 114.
116 Хори Л. и Брозжат М. Хорватское усташское государство. 1941-1945. Штутгарт, 1964, стр. 97.
117 Горный хребет, протянувшийся на 150 км вдоль побережья Адриатического моря.
118 Батлер Г. Супрефект…, стр. 283. – Батлер решил выяснить, как и почему Артукович после войны в течение года скрывался в Ирландии.
119 Парис Э. Геноцид в государстве-сателлите Хорватия. 1944-1945. Чикаго, 1961, стр. 83.
120 Джилас М. Подъем и падение. Лондон, 1985, стр. 49.
121 Батлер Г. Супрефект…, стр. 227.
122 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 607.
123 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 603.
124 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 605.
125 Парис Э. Геноцид…
126 Диоцез – в католических и некоторых протестантских церквах терр.-адм. единица (епархиальный округ) во главе с епископом.
127 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 550-552.
128 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 835.
129 Александер С. Тройной миф: жизнь архиепископа Алоизия Степинаца. Боулдер, Колорадо, 1987, стр. 63-64.
130 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 32.
131 Евхаристия – причащение, в христианской религии одно из семи таинств.
132 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 555-556.
133 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 557.
134 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 557-558. Этот перевод из книги Батлера Г. Супрефект…, стр. 278.
135 Signum in cieto (лат.) – небесное знамение.
136 «Католичка Тьедник», 11 мая 1941 года; Цит. по: Парис Э. Геноцид…, стр. 64.
137 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 566-571, 969; Батлер Г. Супрефект…, стр. 258-259.
138 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 572-573.
139 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 646.
140 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 697-698.
141 Парис Э. Геноцид…, стр. 59.
142 Парис Э. Геноцид…, стр. 59.
143 Батлер Г. Супрефект…, стр. 288-289.
144 Парис Э. Геноцид…, стр. 80.
145 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 651.
146 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 654.
147 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 705; «Хорватска Краина», 16 мая 1941 года.
148 «Те Deum» – католическое песнопение, исполняемое по торжественным случаям.
149 Батлер Г. Супрефект…, стр. 285-286; Новак В. Магнум Кримен…, стр. 1061-1062.
150 Александер С. Церковь и государство в Югославии с 1945 года. Кембридж, 1979, стр. 32; Батлер Г. Супрефект…, стр. 275.
151 Мильтон Джон – английский поэт и политический деятель XVII века.
152 Вальденсы – приверженцы укрепившейся в конце XII века во Франции ереси, зачинателем которой был Пьер Вальдо. Выступали против католической церкви.
153 Батлер Г. Супрефект…, стр. 282.
154 Джелич-Бутич Ф. Усташи и Независимое Хорватское Государство. 1941-1945 гг. Загреб, 1977, стр. 200-201.
155 Джилас М. Время войны. Нью-Йорк, 1977, стр. 12.
156 Парис Э. Геноцид…, стр. 59.
157 Хори Л. и Брозжат М. Хорватское усташское государство…, стр. 101.
158 Александер С. Церковь и государство…, стр. 23.
159 Стейнберг Дж. Все или ничего. Лондон, 1966, стр. 57, 63-64.
160 Парис Э. Геноцид…, стр. 100.
161 Новак В. Магнум Кримен…, стр. 652.
162 Фалькони К. Молчание Пия XII. Лондон, 1970, стр. 382.
163 Большая часть информации о Дьюджиче и его последователях поступила от краинских сербов, которые теперь живут в Лондоне.
164 Джелич-Бутич Ф. Четники в Хорватии. 1941-1943. Загреб, 1985, стр. 29.
165 Стейнберг Дж. Все или ничего…, стр. 29-30.
166 Стейнберг Дж. Все или ничего…, стр. 31.
167 Стейнберг Дж. Все или ничего…, стр. 38.
168 Парис Э. Геноцид…
169 Парис Э. Геноцид…
170 Павлович С. К. Нетрадиционный взгляд на Югославию. 1940-1945. Нью-Йорк, 1985.
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Дмитрий Зубов.
Стратегические операции люфтваффе. От Варшавы до Москвы. 1939-1941

Карл Расселл.
Ружья, мушкеты и пистолеты Нового Света. Огнестрельное оружие XVII-XIX веков

Владимир Сядро.
50 знаменитых загадок истории XX века

Александр Колпакиди.
Спецназ ГРУ: самая полная энциклопедия

Дэвид Бакстон.
Абиссинцы. Потомки царя Соломона
e-mail: historylib@yandex.ru