Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Ричард Уэст.   Иосип Броз Тито. Власть силы

ГЛАВА 11. Сведение счетов

       Британия несет главную ответственность за то, что по меньшей мере 30000 югославов вынуждены были вернуться в Югославию и принять смерть от рук партизан Тито. Она же несет главную ответственность и за невыдачу усташских военных преступников, таких, как Анте Павелич.
       Благодаря засекреченности оба этих позорных события остаются во многом скрытыми от внимания историков и общественности. Некоторые авторы, исследовавшие тему принудительной репатриации в Югославию и Советский Союз, позволили чувствам возобладать над рассудком и испортили все дело несостоятельными утверждениями. Я полагался в основном на работу Каугилла и других «Репатриация из Австрии в 1945-м: доклад о расследовании». Один из трех авторов этой работы, журналист Кристофер Букер, продолжил расследования и написал свою собственную книгу, которая еще не опубликована. Он делает вывод, что большая часть из упомянутых югославов была расстреляна по приказу Тито после речи, произнесенной в Любляне.
       Югославский историк Богдан Кризман написал книгу об усташской эмиграции «Павелич в бегах». О деятельности этих кругов упоминает и Антон Милетич в своих книгах, посвященных концентрационному лагерю в Ясеноваце. Губерт Батлер написал специальный очерк об обстоятельствах бегства Андрея Артуковича, этого «югославского Гиммлера». В работе австралийского радиожурналиста Марка Ааронса «Нацистские беглецы в Австралии» с подробностями, от которых мороз по коже идет, описывается, чем занимается в Австралии усташское отребье. Эта книга является дополнением к ранее вышедшей книге трех других авторов о влиянии подпольного элемента на австралийскую политику – «Тайное внедрение». Аароне также сотрудничал с Джоном Лофтусом, бывшим прокурором министерства юстиции США в написании книги «Бегство крыс», где рассказывается о нацистских и усташских военных преступниках, которым удалось спастись после второй мировой войны. Многие бывшие усташи, их друзья и родственники уже вернулись в Хорватию.
 
      К концу 1945 года около полумиллиона югославов стали беженцами, или «перемещенными лицами», как их тогда называли. В это число входили те, кого угнали на работу в германский рейх и кто не хотел возвращаться домой после войны, однако сюда не включены 360000 этнических немцев-фольксдойче, изгнанных из Югославии. Не учитывает это число и тех усташей, чьи фамилии не заносились в книги учета организаций, ведавших беженцами [336]. «Перемещенные лица» вскоре влились в состав общин южных славян, которые уже давно существовали в Западной Европе, Северной и Южной Америках, Австралии и Новой Зеландии. С 1950-х годов, когда были сняты все ограничения на выезд за границу, сотни тысяч южных славян и албанцев из Косова, которых в пропорциональном отношении оказалось еще больше, эмигрировали и значительно пополнили собой уже существующие диаспоры. За морями осело очень много югославов, и значительная их часть затаила обиды со времен второй мировой войны, что в определенном смысле усугубляло проблему национальностей внутри страны.
      Большую часть югославских «перемещенных лиц» составляли бывшие военнослужащие антикоммунистических формирований, сбежавшие в Италию или Австрию, где их приняли как политических беженцев. Прошло много лет, прежде чем на свет всплыли две странные и мрачные особенности политики союзников по отношению к бежавшим югославам. Англичане силой или обманным путем заставили покинуть свою оккупационную зону в Австрии около 30000 сербов, хорватов и словенцев, чья вина состояла лишь в том, что коммунистический строй был для них неприемлем. Многие из них, если не большинство, были почти сразу же преданы смерти. Послав на верную смерть или в лучшем случае тюремное заключение тысячи ни в чем не повинных людей, союзники в то же время отказались выдать и даже взяли под защиту Анте Павелича и почти всех остальных главарей усташского режима.
      Первыми антикоммунистами, покинувшими страну, были 10-12 тысяч четников из Хорватии под предводительством православного священника, князя Момчилы Джуича. Он и его люди из района Книна первыми поднялись на вооруженную борьбу против усташей в мае 1941 года и позднее заключили союз с итальянцами. После выхода Италии из войны князь Джуич продолжил войну против усташей, но одновременно договорился с немцами о совместных действиях против партизан. Весной 1945 года Джуич увел свою Динарийскую дивизию в Италию, где его взяла под свое крыло католическая церковь. Ирония судьбы, ничего не скажешь. Ведь именно хорватская католическая церковь пыталась выкорчевать православие в Хорватии. В 1946 году англичане для проверки оставшихся в Италии югославских и украинских «перемещенных лиц» создали специальную комиссию под руководством Фитцроя Маклина, которая должна была отсеять беженцев от военных преступников, пытающихся избегнуть справедливой кары закона. Несмотря на репутацию сторонника Тито, Маклин все же сжалился над четниками, и всем, кто служил в Динарийской дивизии, было в 1947 году позволено обосноваться в Британии, но сам Джуич отправился в Калифорнию [337].
      Большинство югославов-антикоммунистов, включая четников из Сербии, Черногории и Боснии и Герцеговины, в мае и начале июня 1945 года устремилось в Австрию. Точно так же, как Тито требовал присоединить к Югославии провинцию Венеция-Джулия, населенную преимущественно итальянцами, с его стороны были выдвинуты притязания и на немецкоязычную южную часть Каринтии из-за проживавшего там славянского меньшинства. Когда 5 мая Пятый корпус английской армии вступил в Клагенфурт, оказалось, что этот город кишит партизанами: «Югославы пытались захватить муниципальные учреждения, а также стратегически важные точки» [338].
      Партизаны, расположившиеся по обеим сторонам горного хребта Караванка, намеревались перехватить сотни тысяч деморализованных солдат и офицеров германского вермахта и антикоммунистических югославских воинских формирований, которые хотели сдаться англичанам. Уинстон Черчилль в своей инструкции от 29 апреля дал ясно понять, что всех сдающихся югославов следует разоружать и содержать в лагерях для беженцев в ожидании дальнейшего решения их судьбы. Партизаны тем временем подкрепляли свое требование о репатриации всех югославов бряцанием оружия.
      Главной целью Тито было помешать бегству бывших руководителей Независимого Хорватского Государства. 15 мая он приказал командующему Первой армией: «Группировка усташей и присоединившихся к ним четников численностью около 50000 штыков, по сообщению разведки Третьей армии, продвигается по направлению к Дравограду. В составе этой группировки находятся Павелич, Мачек, хорватское правительство и большое количество военных преступников. Их цель – перейти фронт в районе Дравограда и сдаться англичанам. С получением сего вы обязаны немедленно выдвинуть свои войска в район Челье… и после сосредоточения там атаковать колонну противника и уничтожить ее» [339].
      Однако, как мы видим, усташским главарям и «большому количеству преступников» удалось пробраться в Австрию, а затем исчезнуть. Довольно много рядовых и младших командиров хорватских формирований сдалось партизанам, обещавшим нормальное обращение с пленными. Партизаны погнали этих людей назад в Югославию. Путь был долгим и трудным, и для многих он закончился смертной казнью. Однако доклад Каугилла, Браймлоу и Букера опровергает утверждение о массовых расстрелах в австрийском городе Блейбурге [340].
      13 мая Тито предупредил англичан о том, что Советский Союз поддерживает Югославию в ее притязаниях на австрийскую территорию, подразумевая прежде всего Южную Каринтию. Вероятно, из-за угрозы Тито и все более агрессивного поведения партизан в Австрии командование 5-го корпуса английской армии изменило свою точку зрения по вопросу о репатриации. 17 мая бригадир Тоби Лоу (будущий лорд Олдингтон) издал приказ, согласно которому: «Все лица югославских национальностей, находящиеся в расположении корпуса, должны быть как можно быстрее переданы силам Тито». На следующий день вышел дополнительный приказ, разъяснявший, что передаче подлежали «все солдаты нетитовских формирований югославских национальностей, а также соответствующие гражданские лица, их сопровождающие». Авторы доклада о репатриации отмечают, что «этот приказ касался как раз тех категорий югославских диссидентов, которые имел в виду Черчилль, когда 29 апреля постановил, что они не подлежат передаче Тито…» [341]
      С 18 мая по 2 июня англичане принудительно репатриировали из Австрии железнодорожным транспортом около 26000 югославов-антикоммунистов. Иногда использовалась грубая ложь; жертвам обмана сообщалось, что поезд отправляется в Италию. Порой погрузка производилась насильственным образом, под дулами автоматов. В любом случае такую практику нельзя было характеризовать иначе как позорную, и личный состав британских частей, участвовавших в этой акции, возмущался действиями своего командования. По свидетельству Джиласа, даже сами югославы удивились тому, как легко англичане поддались на их блеф насчет угрозы аннексировать Каринтию. На следующий день после начала репатриации начался вывод частей югославской Народной армии из Австрии, а 9 июня Тито подписал договор, по которому брал на себя обязательство вывести войска из Каринтии и Венеции-Джулии к определенному сроку. В агрессивной речи, произнесенной 27 мая в Любляне, Тито подверг завуалированной критике Советский Союза, а затем призвал покарать югославских «изменников». Очевидно, этот призыв и привел к уничтожению многих, если не всех репатриантов [342].
      13 мая глава Независимого Хорватского Государства Анте Павелич, сопровождаемый такими видными деятелями усташского режима, как министр внутренних дел Андрей Артукович, министр по делам религий Миле Будак, архиепископ Сараева Иван Шарич, двинулся по направлению к австрийской границе, возглавляя колонну войск и беженцев из 50000 человек, о чем говорил Тито в своем приказе. В этой же колонне, скорее всего, находился и комендант концентрационного лагеря Ясеновац Макс Любурич. Если об этом стало известно Тито, то уж англичане никак не могли не заметить движения этой колонны по данным наблюдения воздушной разведки, радиоперехвата и донесений механизированных дозоров.
      Поскольку почти все усташские главари значились в числе первых в списках вражеских военных преступников, разыскиваемых для предания суду, справедливо было бы предположить, что их имена, описание внешности и особые приметы были известны всем подразделениям американской контрразведки и британским разведывательным органам, и полевая жандармерия союзников должна была производить фильтрацию всех беженцев. И все же в мае 1945 года почти все главари усташей исчезли в Австрии совершенно бесследно, словно в воздухе растворились, и вновь выплыли на поверхность лишь через несколько лет в Аргентине, Испании и Соединенных Штатах. Единственными видными усташами, которых выдали Югославии, оказались отец и сын Кватерники: они попали в немилость к Анте Павеличу из-за того, что стали интриговать против него.
      Много лет спустя различные авторы, как в самой Югославии, так и за ее пределами, попытались по отдельным известным фактам восстановить картину тех далеких событий и дать ответ на вопрос, как же все-таки лидерам усташей удалось избежать возмездия. Показания дочери Павелича Марии были, однако, единственным свидетельством из первых уст, оказавшимся в их распоряжении. Мария вернулась в Хорватию, чтобы воссоздать усташскую организацию своего отца, которая теперь называлась Хорватское Освободительное Движение (ХОД). В интервью одному загребскому журналу Мария Пшеничник (такова была ее фамилия по мужу) объяснила, что ее отправили в Австрию заранее, еще до прибытия туда ее отца [343].
      Трудно поверить в то, что британская и американская контрразведки не смогли опознать человека, чье лицо в Югославии было так же хорошо известно, как лицо Гитлера в Германии. Еще труднее поверить в то, что они оставили бы без присмотра семью Анте Павелича, если бы действительно хотели найти его, а не передоверили бы все дело австрийской полиции, сотрудники которой сами находились под подозрением как возможные соучастники военных преступлений и должны были заниматься лишь чисто уголовными расследованиями [344].
      Далее Мария Пшеничник рассказала о том, как ее отец прожил четыре года в Риме, а затем уехал в Аргентину: «Ранее мы провели наше детство в Италии (в 30-е годы усташи находились в эмиграции)… Там не было ничего похожего на „охоту за ведьмами“. Как отец, так и мать без труда перебрались в Италию… Кто оказал нам наиболее существенную помощь? Орден иезуитов. Они приютили отца, потому что он в свое время посещал школу иезуитов в Травнике. У них такая традиция, что каждый ученик на всю жизнь получает право просить убежища. Вот так они и спасли моего отца» [345].
      Очевидно, иезуиты помогли и еще одному своему старому ученику, архиепископу Шаричу из Сараева, однако большинство усташских лидеров посещали школы соперников иезуитов, францисканцев, самой известной из которых была школа в Широком Бриге в Герцеговине. «Бегство Артуковича и многих других усташей организовал отец-францисканец Крунослав Драганович, бывший профессор теологии из Загреба, вдохновитель принятия дискриминационных законов против сербов и евреев, военный капеллан концентрационного лагеря Ясеновац и с 1942 года посланник в Риме. Оттуда в мае 1945 года он руководил деятельностью подпольной организации, снабжавшей нацистов и усташей поддельными документами, билетами и деньгами. В ее распоряжении находилась целая сеть конспиративных квартир, где по пути за границу отсиживались беглые преступники [346].
      «Югославский Гиммлер» Андрей Артукович некоторое время провел в британском лагере, откуда был освобожден благодаря «вмешательству какой-то таинственной силы», как охарактеризовал это событие Губерт Батлер. В Австрии его встретил бывший глава дипломатической службы мусульманин Махмед Алиябегович: «Артукович показал мне пропуск с печатью, выданный англичанами, которым удостоверялось, что он не представляет опасности общественному порядку и безопасности. Он сказал, что этот документ был выдан ему и другим членам правительства при их освобождении из лагеря в Шпиттале» [347].
      Авторы книги «Бегство крыс» предположили, что Артукович работал на британскую разведку еще с довоенных времен. В ноябре 1945 года в одном австрийском монастыре Артукович встретил отца францисканца Драгановича, который помог ему перебраться в Швейцарию, а затем в Ирландию, где он в течение года жил у монахов в Дублине и Гэлвее, прежде чем отправиться к своему брату в Калифорнию [348].
      За исключением отца и сына Кватерников, всем остальным видным усташам удалось спастись. Писатель Мила Будак, который впервые предал гласности принципы усташской политики по отношению к сербам, – «одну треть обратить в католичество, другую треть изгнать, и последнюю треть уничтожить» – стал советником Хуана Перона, аргентинского диктатора, по вопросам безопасности. Сараевский архиепископ, доктор Шарич удалился в Испанию, где опять принялся сочинять стихи, восхвалявшие архиепископа Степинаца и Анте Павелича. Комендант концентрационного лагеря Ясеновац Макс Любурич отдыхал на вилле в Испании. Позднее он порвал с Павеличем и создал экстремистскую террористическую организацию, действовавшую в Европе и Австралии [349].
      После второй мировой войны Югославию покинуло около полумиллиона противников Тито, но еще большее их количество осталось внутри страны. В основном это были сербские и хорватские националисты, которые необязательно являлись сепаратистами, но все же центростремительные тенденции сильнее ощущались среди меньших наций, таких, как словенцы и боснийские мусульмане. Вооруженное сопротивление Тито оказала лишь горсточка усташей в Хорватии и Западной Боснии и Герцеговине, а также довольно крупные отряды четников в Восточной Боснии, Черногории и Западной Сербии, особенно в районе Равны Горы, прибежища Дражи Михайловича.
      Многие антикоммунисты цеплялись за надежду, что западные союзники, и в особенности Соединенные Штаты, спасут их от коммунизма. Мы знаем, что еще в начале 1943 года советник Рузвельта кардинал Спеллман заверил представителя НХГ в том, что Соединенные Штаты выступают за существование независимой римско-католической Хорватии. До самого конца войны правительство Соединенных Штатов продолжало поддерживать четников в Сербии. Милован Джилас говорит, что даже в августе 1946 года американское посольство вынашивало планы интервенции: «Его сотрудники вели себя нагло и провокационно и даже обещали некоторым лицам – нашим врагам и лидерам бывших партий, что скоро будет выброшен парашютный десант на Белград, а военно-морской флот США захватит Адриатическое побережье» [350].
      Сопротивление усташей вскоре было сломлено, потому что оно не имело поддержки среди хорватского крестьянства. С четниками, однако, дело обстояло сложнее. Они по-прежнему пользовались популярностью в Сербии. Большая часть из них сбрила после войны бороды и стала вести с виду мирный образ жизни, беря в руки винтовки по ночам. ОЗНА (так называлась тайная полиция – предшественница УДБА) вела неустанный поиск четников, обращаясь с сербскими крестьянами как с гражданами оккупированной страны. Даже Ранкович пришел в ужас, узнав, что в центре города Тузла, что в Восточной Боснии, его сотрудники на всеобщий осмотр выставили отрубленную голову четника [351].
      В марте 1946 года был схвачен Дража Михайлович. Одного из его старших командиров обманом заманили в Белград, арестовали и перевербовали. Затем ОЗНА отправила этого человека назад в Равну Гору, чтобы заманить в ловушку теперь уже самого Михайловича. Не зря еще со времен Косовской битвы сербы больше всего опасались предательства. Когда начались приготовления к процессу, Ранкович был в Москве, и заниматься формулировкой обвинения поручили Джиласу. Во избежание упреков в национальных предрассудках судьями и прокурором назначили сербов из самой Сербии. В целях нейтрализации враждебной заграничной пропаганды обвинение сосредоточило основное внимание на сотрудничестве Михайловича с немцами, а не на его оппозиции коммунизму. В то время почти никому не было известно, что и сам Тито сотрудничал с немцами в ходе «мартовских консультаций» 1943 года.
      Михайловича не пытали, не накачивали наркотиками или спиртным, хотя если у него являлось желание выпить, ему не отказывали в бренди. Он честно давал показания, ибо его совесть была чиста. Он произнес трогательную речь со скамьи подсудимых, цитируя слова поэта Негоша о том, как его захватил «мировой вихрь». Тито колебался по поводу вынесения смертного приговора на процессе, который, по его собственному признанию, имел «политический» характер, однако «ведущий триумвират» в составе Карделя, Джиласа и Ранковича высказал мнение, что всякий иной вердикт был бы воспринят негативно партизанами и вызвал бы гнев родственников жертв четников. «Тито молча дал себя убедить этими аргументами, тем более что сам он не был решительно настроен против смертного приговора» [352].
      Да, Джилас курировал подготовку обвинения и настаивал на смертном приговоре, но несмотря на это, он с уважением говорит о Драже Михайловиче:
      Это был храбрый человек, однако его взгляды отличались крайней нестабильностью, что влияло на принятие им решений. Традиционалист, он оказался неспособным понять суть происходящих бурных перемен, не говоря уже о том, чтобы успешно провести свой корабль в шторм, лавируя между коварными препятствиями. Простой народ, особенно сербы, всегда казался ему глубоко религиозным и патриотичным и всей душой преданным королю и родине. Хотя его отряды – иногда по его прямому приказу – совершали массовые карательные акции против несербского населения, уничтожали коммунистов и сочувствующих им, сам Дража не считался изувером или фанатиком [353].
 
      Процесс над Дражей Михайловичем и приговор к смертной казни через расстрел, приведенный в исполнение 17 июля 1946 года, вызвали резкую критику Тито со стороны западных государственных деятелей, в особенности Черчилля и де Голля. Однако осуждение Тито – это одно дело, а сочувствие и реальная поддержка многострадальным соотечественникам Михайловича – совсем другое. Большая часть сербов в Сербии, в отличие от православного населения в Хорватии и Боснии и Герцеговине, действительно, по выражению Джиласа, была «глубоко религиозной, патриотичной и всей душой преданной королю и родине…» Иными словами, они были антикоммунистами.
      Однако весь трагизм судьбы сербов заключается в том, что их пороки отлично известны за границей: упрямство, безрассудство и обычай первыми начинать войны, а достоинства остались незамеченными. Они оказывались в фокусе внимания западного мира только после начала широкомасштабного конфликта, спровоцированного их действиями, как это было в 1875, 1908, 1912, 1914, 1941 и 1991 годах. Немаловажную роль в этом играет их принадлежность к церкви, которая, теоретически являясь всемирной, зоной своей деятельности имеет лишь Восточную Европу. Хотя в XII веке Сербия пользовалась поддержкой своих братьев по вере в могущественной России и соседних Румынии, Болгарии и Греции, после второй мировой войны во всех этих странах за исключением последней к власти пришли атеисты, и поэтому во внешнем мире не оказалось никого, кто мог бы заступиться за сербов, кроме тех сербов, которые были в эмиграции.
      В то время как у сербов-антикоммунистов почти не оказалось друзей за пределами их страны, хорваты пользовались поддержкой влиятельной римско-католической церкви. Партизаны, вошедшие в тихий, затаивший дыхание Загреб 8 мая 1945 года, имели строгий приказ воздерживаться от актов мести в столице бывшего усташского государства. Будучи хорватом, Тито, возможно, и не разделял чувств национальной гордости и болезненного самолюбия своих земляков, но он не мог не понимать их, тем более что перед ним стояла задача завоевать на свою сторону симпатии сторонников старого режима.
      С 1943 года боевой дух в войсках НХГ стал резко падать, что выразилось в росте дезертирства. Партизаны охотно принимали в свои ряды перебежчиков, не задавая при этом слишком много вопросов. По мере развития наступления партизаны арестовывали и без долгих проволочек казнили усташей, виновных в преступлениях, включая десятки священников и по меньшей мере двух монахинь. Однако их пропаганда старалась отодвинуть на задний план преступления усташей, делая акцент на злодеяниях иностранных оккупантов. Сотни тысяч православных христиан, погибших в первые годы войны, смешали в одну кучу с остальными «жертвами фашизма».
      Тито при этом, вне сомнения, руководствовался разными мотивами. Он опасался, что полномасштабный судебный процесс над военными преступниками, который проходил бы в условиях широкой гласности, мог вызвать среди сербов взрыв ненависти к хорватам и возложить на всю нацию бремя незаслуженной и невыносимой вины. Мы вполне можем предположить существование и второго мотива, менее благородного. Тито прекрасно знал, что партизаны добились успеха не как проводники революции и даже не как патриоты, боровшиеся против иностранных захватчиков, а как защитники сербов, проживавших в НХГ. Если бы не политика геноцида по отношению к сербам, которую преследовало усташское правительство, ряды партизан не росли бы так быстро и компартия вряд ли пришла бы к власти. Именно эта причина и заставила Тито отказаться от каких-либо попыток ворошить преступления усташей.
      Почти все, кто оставался во время войны в Загребе, в той или иной степени скомпрометировали себя. Так утверждает Губерт Батлер. Вскоре после освобождения один загребский журнал перепечатал различные оды, стихотворения и рисунки известных авторов, восхвалявшие усташей и немцев. Вот что говорит Батлер, которому этот журнал попался в 1946 году: «Редактор объяснил, что эти люди теперь ходили в заслуженных партизанах и с пеной у рта кричали о своей преданности коммунистическому правительству. Насколько мне известно, после освобождения это было последнее издание, содержавшее неподцензурную критику, и некоторое время спустя власти закрыли его» [354].
      Вскоре после окончания войны Тито стал искать подходы к архиепископу Степинацу, попросив его содействия в деле примирения сербов и хорватов после ужасов усташского террора. Он также предложил, чтобы хорватская католическая церковь стала более «национальной», то есть менее зависимой от Ватикана. В одной из бесед с церковными иерархами Тито зашел так далеко, что стал говорить о себе как о «хорвате и католике»; позднее это замечание по приказанию Карделя было вырезано из газетных сообщений [355]. Правительство разрешило провести 8 июля 1945 года религиозное шествие к усыпальнице в Марие-Быстрицы, в котором приняло участие около 50000 человек.
      В то время как Тито, избрав примирительный тон, пытался найти общий язык с церковью, власти уже полным ходом готовили процессы над священниками, которые, как было заявлено, «запачкали свои руки в крови». Изувера Филипповича-Майсторовича, ясеновацкого убийцу, которому узники концлагеря дали кличку Брат Дьявола, повесили прямо в монашеской сутане. Новые власти закрыли религиозные школы и запретили преподавание религии в государственных учебных заведениях. Была введена обязательная регистрация брака в государственных муниципальных учреждениях. Гражданский брак предусматривал упрощенную процедуру развода. Выполняя программу коллективизации, правительство конфисковало большую часть церковных земельных владений.
      Категорически не приемля всех этих мер, Степинац с самого начала занял «бескомпромиссную, жесткую позицию» по выражению его биографа Стеллы Александер [356].
      Затем архиепископ опубликовал ряд статей в прессе епархии, защищая роль, сыгранную епископами в годы НХГ, и возложил вину за случившиеся «ошибки» на «людей, которые часто вели себя так, словно не существует никакой церковной власти». Даже сочувствующая Степинацу Стелла Александер говорит, что попытки представить массовые казни как серию ошибок произвели «невыгодное для него впечатление – будто он хочет выгородить себя и оправдаться» [357]. Трудно не согласиться с возмущенным заявлением Тито, опубликованным 25 октября 1945 года, в котором он задавал бьющие наповал вопросы:
      Почему епископы не выпустили воззвание с протестом против истребления сербов в Хорватии (то есть в НХГ)? Почему они распространяли расовую ненависть в то время, как всем следовало думать о залечивании ран войны? Если епископы теперь говорят, что они были готовы пожертвовать собой, то тогда они хранили молчание не из боязни усташей, а потому, что были согласны с ними [358].
 
      Хотя Степинац всем своим поведением напрашивался на арест и суд еще в сентябре 1945 года, коммунисты выжидали целый год прежде чем пойти на это, поскольку отдавали себе отчет в том, что такие действия нанесут ущерб престижу Югославии на международной арене. И чем дольше длилось это ожидание, тем труднее становилось ответить на очевидный вопрос: «Если архиепископ Степинац совершал преступления во время войны, то почему его не арестовали и не судили сразу же после окончания войны?»
      Несколько лет спустя Тито объяснил одному сочувствующему архиепископу американскому журналисту, как он пытался избежать процесса, несмотря на совершенно очевидную вину Степинаца:
      Я попросил кардинала Степинаца уехать из страны – отправиться, например, в Рим. Но он отказался. Я призвал вмешаться папу (Пия XII), но ответа из Ватикана так и не получил. В то время в Белграде находился папский нунций, епископ Джозеф Патрик Херли из церкви святого Августина (Флорида) и я попросил его обратиться в Ватикан, чтобы Степинаца отозвали из страны. Епископ Херли с пониманием отнесся к моей просьбе. Он взял документы, свидетельствовавшие об измене, и послал их в Рим, однако и на этот раз не последовало никакого ответа. И лишь тогда власти арестовали Степинаца [359].
 
      Как и предвидел Тито, процесс, начавшийся в сентябре 1946 года, стал для него самого пропагандистской катастрофой и незаслуженным триумфом для архиепископа. По уже упомянутым причинам, правительство не осмеливалось открыто заявить, что Степинац, духовенство и большая часть хорватской нации поддержали усташский режим и либо одобрили, либо проигнорировали убийство 350000 сербов, а также евреев и цыган. Суть главных обвинений, выдвинутых против Степинаца, заключалась в том, что он поддержал установление усташского режима, в том время как Югославия еще оказывала сопротивление Гитлеру, что он преследовал сербов в интересах Ватикана и итальянского империализма; и что он принимал у себя представителей усташской эмиграции. Второй пункт обвинения отличался явной нелепостью, так как именно итальянцы защищали сербов от преследований со стороны усташей.
      В ходе долгого и объективного процесса Степинац часто отказывался отвечать на вопросы и твердил, что его совесть чиста. В последнем слове подсудимого он выразил полное неприятие коммунизма, в особенности атеистического подхода к образованию, а также твердую веру в независимую Хорватию: «Хорватская нация единодушно высказалась за хорватское государство, и я проявил бы равнодушие и нерадивость, если бы не понял и не признал стремление хорватского народа, порабощенного в бывшей Югославии» [360].
      Степинац был приговорен к шестнадцати годам тяжелых каторжных работ, но отбыл из этого срока лишь пять лет в Лепоглаве, причем условия его содержания были куда более комфортабельными, нежели те, в которых находился Тито в 30-е годы. Его выпустили в 1951 году и предоставили возможность эмигрировать, но Степинац предпочел остаться под домашним арестом в деревне к юго-западу от Загреба. В 1960 году он скончался, и Тито разрешил устроить ему торжественные похороны в соборе Загреба, что вызвало огромное недовольство у православных сербов, которые продолжали считать Степинаца главным виновником их страданий в годы второй мировой войны.
      Процесс и последующее тюремное заключение сделали Степинаца героем и мучеником в глазах хорватской эмиграции, католиков всего мира и большинства антикоммунистов за пределами Сербии. В течение многих лет я был среди тех, кто думал, что единственное преступление Степинаца «состояло не в том, что он братался с фашистами, а в том, что он отказался брататься с коммунистами» [361]. Однако ознакомившись с тех пор подробно с историей хорватской католической церкви, в особенности с монументальным, обличающим трудом Виктора Новака «Магнум кримен», я пришел к убеждению, что Степинац был виновен в соучастии в преступлениях усташей.
      Степинац с радостью встретил создание Независимого Хорватского Государства, прекрасно зная, каким человеком является его руководитель Анте Павелич, убийца-террорист еще с довоенных времен. В течение года Степинац ни словом не обмолвился ни в публичных выступлениях, ни в частных разговорах о зверствах, творимых усташами, хотя епископы его обо всем информировали. С 1942 года он начал в очень мягкой форме критиковать усташский режим и даже установил контакты с врагами этого режима, например, с агентом англичан Рапотецем, которому он сказал, что надеется на восстановление после войны единой Югославии. В ретроспективе дело предстает таким образом: Степинац решил поменять ставки, не надеясь больше на победу стран «оси». Однако ближе к концу войны, уловив изменение в отношении западных союзников к Тито, ставшем прохладным, если не враждебным, Степинац опять заговорил о независимой Хорватии.
      Степинац изменил во время войны своему долгу христианина, но самое худшее преступление было совершено им после ее окончания. Он не только отказался признать свою вину и ответственность в принудительном обращении в католичество и массовом убийстве сербов, но даже не произнес ни единого слова сочувствия, раскаяния или сострадания по отношению к жертвам казней. Настаивая на том, что его совесть как главы церкви чиста, он тем самым как бы обелял не только ни в чем не повинную часть духовенства, но и священников-усташей вместе с такой ретивой паствой, как Павелич, Будак и Артукович. Подтвердив свою поддержку Независимого Хорватского Государства, Степинац тем самым задним числом одобрил все то, что творилось именем этого государства. Отказавшись взять на себя какую-либо долю ответственности за массовые казни сербов, он способствовал появлению легенды о том, что таких казней вообще не было.
      В конце книги-биографии «Тройной миф» Стелла Александер с одобрением цитирует высказывание скульптора Ивана Местровича о Степинаце: «Он был справедливым человеком, которого осудили, как это часто случается в истории, по политической необходимости» [362]. Ирландский историк Губерт Батлер, присутствовавший на процессе и беседовавший со Степинацем в тюрьме, отозвался, однако, о действиях хорватской католической церкви как о «бесспорном свидетельстве крайней степени деградации христиан». Описывая таких священников, как Степинац, который с одобрением относился к убийцам и террористам и сотрудничал с ними, Батлер задает риторический вопрос: «Разве не ясно, что в такие времена, как эти, двери церквей должны быть закрыты, церковные газеты не печататься, а христиане, которые верят в то, что мы должны любить своих ближних, уйти в подполье и попытаться создать новую веру в катакомбах?» [363]
      Правда о преступлениях усташей по-прежнему замалчивалась или искажалась. Статьи в ирландской прессе изображали Павелича простодушным и горячим патриотом. Его сфотографировали под аргентинским солнцем в окружении всей семьи, не забыв и про любимую собаку экс-диктатора. Подобное отношение озадачило Батлера. Три века назад Мильтон обессмертил злодеяния, совершенные в Альпах во имя принудительного обращения в новую веру, но в наше время никому, похоже, и дела не было до таких же актов, повторившихся в гораздо больших масштабах в Югославии. Батлер дал выход своему праведному гневу в стихотворении:
 
Будь Мильтон жив, ему сказали б: «Нет,
Нам не подходит твой сонет!
Зачем же обвинять тирана
В угоду сербским тем крестьянам?
Зачем же из-за смердов, право,
Нам с нужной ссориться державой?
К чему нам жертвовать рекламой,
Когда редактор мистер Чиз
На нас воззрится сверху вниз?
Над прошлым уж сгустилась тень.
А правда, – что ж, – вчерашний день» [364].
 




336 Павлович С. К. Югославия. Лондон, 1971, стр. 177.
337 Просербски настроенный Майкл Лис, также работал в этой комиссии.
338 Каугилл Э., лорд Браймлоу, Букер К. Репатриации из Австрии в 1945 году: доклад о расследовании. Лондон, 1990, стр. 14.
339 Каугилл Э., лорд Браймлоу, Букер К. Репатриации из Австрии в 1945 году: доклад о расследовании. Лондон, 1990, стр. 41.
340 Каугилл Э., лорд Браймлоу, Букер К. Репатриации из Австрии в 1945 году: доклад о расследовании. Лондон, 1990, стр. 44.
341 Каугилл Э., лорд Браймлоу, Букер К. Репатриации из Австрии в 1945 году: доклад о расследовании. Лондон, 1990, стр. 81-82.
342 Интервью с Кристофером Букером.
343 «Глобус», 22 мая 1992 года.
344 Аароне М., Лофтус Дж. Бегство крыс. Лондон, 1991, стр. 273-274.
345 «Глобус», 22 мая 1992 г.
346 Хорватские францисканцы помогли организовать бегство немецкого военного преступника Клауса Барбье. См.: Аароне М. и Лофтус Дж. Бегство крыс.
347 Кризман Б. Павелич в бегах. Загреб, 1996, стр. 143.
348 См.: очерк «Дело Артуковича». – В кн.: Батлера Г. Супрефект…, Лондон, 1990.
349 Аароне М. Нацистские беглецы в Австралии. Мельбурн, 1989, стр. 251. Очевидно, Любурич и другие экстремисты откололись, когда Павелич вступил в переговоры о будущей границе с правым крылом сербской эмиграции.
350 Джилас М. Подъем и падение. Лондон, 1985, стр. 42.
351 Джилас М. Подъем и падение. Лондон, 1985, стр. 55-56.
352 Джилас М. Подъем и падение. Лондон, 1985, стр. 38.
353 Джилас М. Подъем и падение. Лондон, 1985, стр. 36-37.
354 Батлер Г. Супрефект…, стр. 227.
355 Александер С. Тройной миф: жизнь архиепископа Алоизия Степинаца. Боулдер, Колорадо, 1987, стр. 17; Джилас М. Подъем и падение, стр. 39.
356 Александер С. Тройной миф…, стр. 121.
357 Александер С. Тройной миф…, стр. 133.
358 Александер С. Тройной миф…, стр. 130.
359 Селдс Дж. Свидетель века. Нью-Йорк, 1987, стр. 432. Джордж Селдс, ветеран журналистики; левых, но антисталинских взглядов; познакомился с Владимиром Дедиером и через него получил интервью у Тито в ноябре 1948 года. В 1950 году Селдс поехал в отпуск в Дубровник. Тито пригласил его в Загреб и стал расспрашивать о том, как освещает американская пресса судебный процесс Степинаца: «Насколько влиятельна римско-католическая церковь в Соединенных Штатах? Почему вся американская пресса выступает против Югославии, в то время как в католических странах, таких, как Испания и Италия, этого не происходит? Знает ли американский народ о том, что Степинац виновен в геноциде так же, как и Гитлер?» В конце своего отчета о встрече с Тито Селдс добавляет постскриптум: «Из всех политических лидеров мира, пользующихся доброй или дурной славой, из всех видных людей, которых я когда-либо встречал, плохих или хороших, диктаторов и президентов, которые постоянно мелькали в новостях и у которых я имел счастье или несчастье брать интервью и в чьих странах я иногда жил годами – дольше всего я знал Бенито Муссолини, с 1919 по 1925 год. В 1919 и 1920 годах мы с ним работали на равной основе. Я думал, что мы – друзья, разве он не обращался ко мне „дорогой коллега“ или так: „дорогой Джорджио“? В 1924 году, когда мне удалось, наконец, получить у него официальное интервью, он притворился, будто мы никогда не были знакомы. А Тито разговаривал со мной как с другом». (Свидетель века, стр. 427-434.).
360 Александер С. Тройной миф…, стр. 163.
361 «Спектейтор», 4 апреля 1981 г.
362 Александер С. Тройной миф…, стр. 217.
363 Батлер Г. Супрефект…, стр. 285.
364 Батлер Г. Супрефект…, стр. 271-283. Подстрочный перевод редактора.
загрузка...
Другие книги по данной тематике

У. М.Уотт, П.Какиа.
Мусульманская Испания

Алексей Шишов.
100 великих казаков

Владимир Мелентьев.
Фельдмаршалы Победы. Кутузов и Барклай де Толли

Г. А. Порхунов, Е. Е. Воложанина, К. Ю. Воложанин.
История Сибири: Хрестоматия

Генрих Шлиман.
Троя
e-mail: historylib@yandex.ru