Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Ричард Уэст.   Иосип Броз Тито. Власть силы

ГЛАВА 12. Ссора со Сталиным

       История разрыва Югославии с Советским Союзом рассказывается в самой значительней из всех книг Милована Джиласа – «Беседы со Сталиным», дополненной более поздними мемуарами, когда у него появилась возможность упомянуть об очень деликатных политических материях. Теперь, когда московские архивы открыты иностранным ученым, – за плату – мы сможем, вероятно, узнать, как русские расценивали свои беседы с Тито. Одна российская газета уже опубликовала рассказ о том, как Сталин послал сотрудников СМЕРШа в Италию, откуда они должны были пробраться в Югославию и убить Тито.
 
      Казнь Михайловича и водворение в тюрьму Степинаца сделали Тито объектом ненависти всего Запада. Карикатуристы изображали югославского лидера с фигурой Германа Геринга – мясистое тело, затянутое в лопающийся по швам мундир, увешанный медалями. Авторы газетных передовиц называли Тито сталинской марионеткой, а Югославию – «московским сателлитом номер один».
      Ни один из западных политических обозревателей не предполагал, что Тито и Югославия вот-вот покинут советский блок.
      Ссору со Сталиным вернее всего следует рассматривать как главный кризисный момент карьеры Тито и поворотный пункт всей югославской истории.
      Возможно, эту ссору скоро будут рассматривать как судьбоносную и для истории Советского Союза, и даже как начало медленного распада всей коммунистической системы.
      Возникновение титоизма означало более чем обычную трещину в фундаменте советской державы – титоизм бросал вызов вере в нерушимость теории марксизма-ленинизма.
      До 1948 года мощь и привлекательность коммунизма заключались в его абсолютной уверенности, основанной на якобы научных законах диалектического материализма.
      Стать коммунистом означало присоединиться к движению с «историческим будущим» – этот термин, да и сама концепция обладали особой привлекательностью для марксистских теоретиков.
      Вследствие своей принадлежности к «историческому будущему», коммунистическое движение было монолитным и нерушимым. Однако картина изменилась с появлением титоизма в качестве альтернативной формы коммунизма.
      Если в 30-е годы троцкизм был всего лишь подлежащей искоренению ересью, то титоизм стал отдельной официальной церковью со своим собственным конкретным географическим адресом и даже своими собственными миссионерами.
      Благодаря случайности одним из главных виновников ссоры с Россией стал писатель и смелый политический мыслитель Милован Джилас. Написанное им свидетельство о произошедшем – «Разговоры со Сталиным» – остается одной из самых выдающихся книг столетия. Сыграв ключевую роль в разрыве со Сталиным и в формировании титоизма, Джилас в дальнейшем порвал и с самим Тито, став первым антикоммунистом в рядах югославской партократии.
      Когда в марте 1944 года югославские партизаны впервые были приглашены в Москву, главой делегации Тито выбрал Джиласа – самого молодого члена триумвирата. После остановок в Каире и Тегеране Джилас, наконец, прибыл в Советский Союз и спустя несколько недель, которые он провел на линии фронта и в Москве, был вызван в Кремль.
      В те дни для Джиласа «Сталин был чем-то большим, чем просто великий полководец. Он являлся живым воплощением великой идеи, превратившимся в умах коммунистов в чистую идею и тем самым – в нечто несокрушимое и непогрешимое» [365].
      Вблизи Сталин-человек вызвал скорее разочарование:
      «Волосы – редкие, хотя он и не полностью лыс. Лицо белое, с румяными щеками. Позднее я узнал, что этот цвет лица, столь характерный для тех, кто проводит много времени в служебных кабинетах, в высших партийных кругах именуется „кремлевским“. Зубы черные и редкие, вогнутые внутрь. Даже его усы не были густыми и жесткими» [366].
      Позднее, в опубликованной в газете «Борба» статье, Джилас не стал упоминать об этих малопривлекательных чертах, однако написал о том, что у Сталина были ласковые желтовато-карие глаза и выражение простой, хотя и несколько строговатой безмятежности» [367]. На этой и других последующих встречах Сталин заявил, что партизанам надо попытаться скрыть тот факт, что они планируют коммунистическую революцию.
      «Что вы хотите показать красными звездами на ваших фуражках?» – спросил он и так и не принял джиласовского объяснения о том, что звезды являются повсеместно популярным символом.
      Предупредив, что не стоит пугать англичан этими атрибутами коммунизма, Сталин сказал:
      Может быть, вы думаете, что просто потому, что мы и англичане – союзники, мы забыли о том, кто они такие и кто такой Черчилль. Их хлебом не корми, только дай обмануть своих союзников… А Черчилль? Черчилль – это такой человек, который украдет у вас грошовый кошелек, едва вы отвернетесь. Да, украдет у вас грошовый кошелек. Вот Рузвельт – не такой. Он вцепится вам в руку только ради больших денег. А Черчилль сделает это ради одной копейки [368].
 
      Джилас заметил, что Сталин в разговоре постоянно употреблял слово «Россия», даже не «Советская Россия», а просто «Россия» и совсем уж не «Советский Союз». Даже Джилас после своего первого посещения Москвы уехал на родину более чем когда-либо убежденным в сталинском величии, человечности, неповторимости.
      Сталину понравилось то, что Джилас написал о нем в «Борбе», и не понравилось то, что тот позднее написал о солдатах Красной Армии и о чинимых ими в Белграде изнасилованиях и мародерстве. В особенности его оскорбили слова Джиласа, сказанные генералу Корнееву, что враги партизан сравнивали поведение советских солдат с поведением англичан, причем явно в пользу последних. Через несколько месяцев после освобождения Белграда, зимой 1944/45 года, Сталин принял югославскую делегацию, в состав которой входила тогдашняя жена Джиласа Митра Митрович.
      На обеде в Кремле он подверг критике действия югославской армии, затем обрушился с критикой и на самого Джиласа:
      Он эмоционально рассказывал о страданиях, перенесенных Красной Армией, об ужасах, выпавших на долю русских солдат во время вынужденных тысячекилометровых переходов через разрушенную страну. Он даже заплакал, выкрикнув: «И такую армию никто не смел оскорблять, кроме Джиласа! Джиласа, от которого я меньше всего ожидал чего-нибудь подобного, от человека, которого я так тепло принимал.
      А армия не жалела крови ради вас! Может быть, Джилас, который сам является писателем, не знает, что такое человеческое страдание и человеческое сердце? Неужели он не понимает, что если солдат, прошедший тысячи километров среди крови, огня и смерти, и побалуется с женщиной или возьмет себе что-нибудь – это пустяк? [369]
 
      Сталин провозгласил еще новые тосты, снова прослезился, после чего поцеловал жену Джиласа, подтверждая тем самым свою любовь к сербскому народу, и вслух громко выразил надежду на то, что этот его жест не повлечет за собой обвинений в изнасиловании.
      Когда в марте 1945 года сам Джилас вместе с Тито снова приехал в Москву, ему пришлось пережить новые нападки со стороны Сталина. На банкете в честь заключения советско-югославского договора о дружбе Сталин стал издеваться над Джиласом за то, что тот не притрагивается к спиртному.
      Да он ведь совсем как немец пьет пиво! Да ведь он немец. Боже, он немец!
 
      С этими словами Сталин протянул Джиласу фужер с водкой, настаивая на том, чтобы тот поддержал тост. Хотя Джилас не любил спиртного, фужер он принял, думая, что это будет тост за Сталина.
      – Нет, нет, – сказал Сталин. – Всего лишь за Красную Армию. Что, не будешь пить за Красную Армию?
 
      А грубые высказывания Сталина о югославских партизанах вообще привели Тито в бешенство [370].
      В начале 1945 года русские направили в Белград киногруппу для съемок фильма о партизанах под названием «В горах Югославии». Хотя актеру, игравшему Тито, отводилась в фильме главная роль, в сценарии имелся некий русский герой, выступавший в роли этакого ангела-хранителя партизан. При виде уже отснятого фильма Тито «охватил гнев и стыд, когда он понял, какой второстепенной оказалась его роль как в сюжете фильма, так и в контексте истории» [371].
      Позднее стадо известно, что русские использовали съемки фильма «В горах Югославии» для создания в Югославии советской разведывательной сети. Киногруппа провела несколько месяцев, путешествуя по всей стране, устраивая банкеты, впоследствии выливавшиеся в настоящие оргии. Многих югославских коммунистов, которые слишком свободно и легко влились в их компанию, затем подвергли шантажу или подкупили находившиеся в составе киногруппы офицеры советской разведки.
      Одна из главных ролей в фильме была отведена Тигру – собаке Тито, однако не настоящей, поскольку та погибла при Пятом наступлении, а похожей на нее немецкой овчарке, взятой в качестве трофея у противника. Ради спокойствия Тигра советская киногруппа возила с собой личного телохранителя югославского маршала, знавшего животное лучше самого Тито.
      Этого тщеславного глуповатого солдата русские втянули в сексуальную оргию, шантажировали, а затем завербовали, получив таким образом для себя в качестве агента человека, который, как предполагалось, должен был охранять жизнь Тито [372].
      К началу 1945 года в Центральный Комитет стали поступать донесения от югославских коммунистов, которых просили шпионить в пользу Советского Союза.
      Некий русский майор пытался соблазнить, а затем и завербовать молодую женщину-шифровальщицу из самого Центрального Комитета КПЮ. Хотя она, скорее всего, и уступила сексуальным домогательствам русского, ее явно напугало предложение об оказании особых услуг СССР и она довела свою истории до сведения Ранковича, который сообщил об этом партийному руководству.
      Тито был разгневан: «Шпионская сеть – этого мы не позволим! Нужно срочно довести это до их сведения».
      Джилас согласился с ним, но в то же время никак не мог понять, для чего русские пытаются склонить к преступной деятельности своих верных коллег-коммунистов [373].
      Русские научились играть на сербскохорватских противоречиях, чтобы вызвать раскол среди югославских коммунистов. Хорват Андрийя Хебранг был недоволен границами, предоставленными его родной республике, и выступил против строительства автомагистрали Загреб-Белград. Он заявил, что транспортный поток недостаточно велик для того, чтобы сделать проект целесообразным, однако большая часть руководства расценила его настроения как «антиюгославские».
      Курируя проект ускоренной индустриализации, Хебранг полагался в основном на производственную и экономическую экспертизу из Советского Союза и в глазах руководства заслужил репутацию «человека Москвы».
      В 1945 он отправил в Кремль донесение, в котором сообщал о разногласиях в руководстве югославской компартии [374].
      Когда в апреле 1946 года Хебранга вывели из состава Политбюро, он обратил свои взоры в сторону Советского Союза в поисках симпатии и поддержки.
      Разногласия Тито с Советским Союзом были впервые сделаны достоянием гласности, и то только в завуалированной и осторожной форме, когда ему пришлось вывести свои войска из Австрии и Триеста. В речи, произнесенной в Любляне 27 мая 1945 года, Тито сказал, что югославы не позволят никому втянуть себя в сферу чьего-то политического влияния.
      «Мы больше никогда ни от кого не будем зависеть, несмотря на то, что о нас пишут или говорят, – а написано очень много и зачастую несправедливо и безобразно, оскорбительно и недостойно наших союзников. Сегодняшняя Югославия не желает быть объектом сделок и торговли» [375].
      Когда Тито жаловался по поводу того, что было написано о его родной стране, он явно имел в виду западную прессу, но его замечания относительно «торговли» и политической сферы влияния имели прямое отношение к Советскому Союзу, который пожертвовал Триестом ради того, чтобы взамен получить большую часть Германии. Очевидно, Сталин посчитал, что эта речь явилась критикой в его адрес, поэтому еще раньше, в июне, советскому послу в Белграде было послано письмо, которое надлежало передать для ознакомления Карделю и другим югославским руководителям:
      «Мы рассматриваем речь товарища Тито как недружественную Советскому Союзу… Сообщите товарищу Тито, что если он еще раз предпримет подобную выходку в адрес СССР, мы будем вынуждены открыто выступить в прессе и дезавуировать его» [376].
      До окончательного разрыва, происшедшего в 1948 году, других разногласий с Советским Союзом не было.
      Совместные предприятия, явившиеся основой советской экономической помощи, оказались обременительными и невыгодными для Югославии, но не стали определяющей причиной разрыва.
      Возглавляя министерство информации и пропаганды, Джилас всячески сопротивлялся попыткам Советов скармливать югославской прессе нужную им информацию, но он явно не воспринимал эту тенденцию как враждебную или зловещую.
      Хотя Сталин определенно проявлял особый интерес к соседним коммунистическим государствам – Албании и Болгарии, он не стал сразу давить на Тито с целью создания Балканского союза или федерации с Албанией и Болгарией. И все-таки именно по этому вопросу Сталин и решил затеять ссору.
      Вскоре после того, как один из руководителей албанских коммунистов Спиру Наку покончил жизнь самоубийством из-за споров по поводу отношений с Югославией, в конце декабря 1947 года пришло сообщение от Сталина с просьбой к Центральному Комитету Югославской компартии прислать в Москву небольшую делегацию для обсуждения случившегося.
      В приглашении особо упоминалось имя Милована Джиласа – возможно, потому, что тот бывал в Албании и был в курсе возникших проблем. А может быть, причиной стало то, что Сталин прочил его на пост главного коммуниста Югославии как соперника или преемника Тито. Позднее Джилас пришел к выводу, что имелось в виду именно второе.
      Отношения между Югославией и Албанией напоминали отношения между СССР и Югославией. Югославы предоставляли Албании специалистов по экономике и даже поставляли продовольствие, а кроме того, организовали несколько совместных предприятий. Теперь они предлагали отправить туда две своих дивизии для укрепления обороноспособности Албании, поскольку вблизи южной границы, в Греции, бушевала гражданская война.
      Оба правительства в принципе согласились, что их странам следует объединиться, а это в конечном итоге поможет разрешить извечную проблему Косово. Однако группа руководителей Албанской коммунистической партии, в которую входили покойный Спиру Наку и будущий албанский диктатор Энвер Ходжа, опасалась оказаться под властью Югославии.
      Более того, местным коммунистам не была чужда застарелая кровная вражда между албанцами и славянами.
      Направившись поездом в Москву, Джилас сделал остановку в Бухаресте и Яссах и был просто шокирован надменностью русских по отношению к «румынским мамалыжникам». Среди русских бытовала шутка о заведомой бесчестности румын: «Румын – это не национальность, а профессия!»
      Джиласа и других членов югославской делегации в свою очередь позабавил советский железнодорожный вагон: «Нас смешили массивные бронзовые ручки и старомодные украшения. Стульчак в туалете оказался настолько высоким, что ноги не доставали до пола и болтались в воздухе. Самым гротескным оказалось то, что проводник этого помпезного вагона держал в своем купе кур, которые несли яйца» [377].
      Прибыв в Москву, Джилас приготовился уже было к обычному ожиданию, но был почти тотчас же приглашен в Кремль, где Сталин сразу же перешел к делу:
      «Так, значит, члены албанского Центрального Комитета из-за вас кончают жизнь самоубийством! Это нехорошо».
      Я принялся объяснять: «Спиру Наку был против союза Албании с Югославией. Он отстранился от всех в своем собственном Центральном Комитете».
      Я не успел даже закончить, как, к моему удивлению, Сталин сказал: «У нас нет особых интересов в Албании. Мы будем согласны, если Югославия проглотит Албанию!» При этом он соединил пальцы правой руки в щепоть и, поднеся их ко рту, показал, как он проглотит албанцев.
 
      Джиласа это как громом поразило, и единственное, что он смог сказать, что идея заключается не в проглатывании, а в присоединении.
      «Нет, именно проглотить! – вмешался Молотов. Сталин же повторил свой брутальный жест. – Да, да. Проглотить! Но мы согласны с вами: вы должны проглотить Албанию – и чем скорее, тем лучше» [378].
      После короткого делового совещания югославов отвезли на сталинскую дачу на один из обычных ночных ужинов. Каждому из гостей полагалось угадать уличную температуру и за каждый неверно отгаданный градус необходимо было выпить рюмку водки. В конце ужина Сталин неожиданно спросил у Джиласа, сколько евреев в ЦК КПЮ, а затем прервал его объяснения: «А вот в нашем ЦК евреев нет. Да вы же антисемит, Джилас».
      За столом также присутствовали Молотов и соглядатай за советской культурой Жданов, который пытался выяснять взгляды Джиласа на взаимоотношения с малыми нациями:
      «Мы сделали большую ошибку, когда не оккупировали Финляндию. Было бы замечательно, если бы мы это сделали».
      На что Молотов заметил: «Ох уж эта Финляндия – это крепкий орешек!» [379]
      Чуть позже Жданов поинтересовался у Джиласа:
      «А что, в Югославии есть опера?»
      Джилас ответил, что оперные постановки идут в девяти театрах, а про себя подумал, как мало эти люди знают о его родной стране и насколько им безразличны ее проблемы. Для них – это просто место на карте или орешек, вроде Финляндии. Разговор об опере вызвал у Сталина желание подойти к проигрывателю и поставить пластинку с записью колоратурного сопрано, звучавшего на фоне собачьего лая.
      «При этом он рассмеялся деланным смехом, – вспоминает Джилас, – но когда увидел, насколько озадаченно я выгляжу, он объяснил, едва ли не извиняясь: „Но это же хорошо, чертовски хорошо придумано“ [380].
      С февраля 1948 года, после целого месяца, проведенного Джиласом в Москве, к нему присоединился Эдвард Кардель. Сам Тито приехать отказался, сославшись на нездоровье. Возможно, он помнил о судьбе своего предшественника – генерального секретаря КПЮ Горкича, приехавшего в Москву в 1937 году и так оттуда и не вернувшегося.
      Теперь, в 1948 году, югославы находились под неусыпным надзором и нескрывавшейся слежкой, поэтому для того, чтобы переговорить с коллегой, когда они оба оказались на предоставленной им даче, Джиласу пришлось прибегнуть к спасительному шепоту:
      «В ту самую ночь, когда жена Карделя уже спала, а сам он лежал рядом с ней, я присел к нему на краешек кровати и тихо, насколько это было возможно, рассказал ему о моих впечатлениях от пребывания в Москве».
      Кардель шепотом ответил, что непосредственной причиной спора с Советским Союзом стало соглашение между югославским и албанским руководством об отправке югославских войск в Албанию. Москва не приняла объяснений о том, что войска оказались там для защиты югославской соседки от греческих монархо-фашистов, а Молотов в своей телеграмме пригрозил официальным разрывом отношений.
      Видимо, как раз в этом месте в шепоте Джиласа зазвучало возмущение:
      «Что же тебя заставило, черт возьми, посылать туда две дивизии? – спросил я у Карделя. – И к чему все это лихорадочное вмешательство в дела Албании?»
      Кардель со смирением в голосе ответил:
      «Видишь ли, это все Старик. Ты же сам знаешь…»
      Предположение о том, что Тито единолично рискнул столкнуться с Москвой, осталось вне страниц «Бесед со Сталиным», «дабы избежать подпитывания албано-советской пропаганды против Югославии» [381].
      Русские также пригласили в Москву и болгарскую делегацию, которую возглавил ветеран коммунистического движения Димитров – друг и покровитель Тито еще с довоенных лет.
      Советская газета «Правда» только что подвергла Димитрова критике и выразила свое неудовольствие его «проблематичными и фантастическими „федерациями“ и „конфедерациями“. Это относилось к болгарскому проекту таможенного союза с Румынией, а также, скорее всего, к недавнему болгаро-югославскому Договору о дружбе, подписанному в словенском городе Блед.
      Русские посчитали, что пришло время приструнить своих зарвавшихся выкормышей.
      На судьбоносном совещании, состоявшемся 10 февраля 1948 года, Молотов разразился гневной оскорбительной тирадой в адрес Димитрова за попытку самостоятельно установить отношения с другими «народными демократиями».
      Джилас комментирует это следующим образом:
      Стало очевидно, что для советских лидеров с их великодержавным менталитетом, никогда не забывавших о том, что Красная Армия освободила Румынию и Болгарию, заявления Димитрова и строптивость Югославии были не только ересью, но и отрицанием «священного права» Советского Союза. Димитров сделал попытку оправдаться, но Сталин без конца прерывал его, не давая закончить. Сталин наконец проявил свое истинное лицо. Его мудрость обернулась грубостью, а отстраненность – нетерпимостью…
      Он обрушился на болгар с упреками и обвинениями [382]. Ему было известно, что они и так подчинятся, но на самом-то деле целился он в югославов – совсем как в народной пословице: «Дочку бранит, чтоб снохе неповадно было» [383].
 
      Затем Сталин перешел к теме федерации Югославии, Болгарии и Албании:
      Такую федерацию необходимо создать, и чем скорее, тем лучше. Да, если это возможно, то даже завтра! Давайте немедленно согласуем это.
 
      Один из югославов заметил, что уже готовится проект федерации Югославии с Албанией, но Сталин тут же одернул его: «Нет, сначала федерация Болгарии-Югославии, а затем обеих с Албанией». И добавил: «Мы думаем, что нужно создать федерацию, объединяющую Румынию с Венгрией, а также Польшу с Чехословакией».
      Из всего этого Джилас заключил, что Сталин планировал объединить Советский Союз с «народными демократиями»: Украину с Венгрией, Белоруссию с Польшей и Чехословакией, а саму Россию – с балканскими государствами.
      Покончив с обвинениями в адрес Димитрова, Сталин обратил свой сарказм и гнев на Карделя:
      Что вы там говорите об Албании? Вы ведь даже не проконсультировались с нами относительно ввода туда ваших войск.
 
      Сталин снова вернулся к вопросу о целесообразности таможенных союзов, но Кардель, человек, не терпевший, когда его поддразнивают, сказал, что некоторые из подобных союзов себя оправдали – «например, Бенилюкс», объединяющий Бельгию, Голландию и Люксембург».
      «Нет, Голландии в составе Бенилюкса нет, – прервал его Сталин, – только Бельгия и Люксембург».
      – Нет, Голландия туда тоже входит, – настаивал Кардель.
      – Нет, Голландия не входит, – упрямо повторил Сталин, и никто не осмелился заметить, что «ни» в слове «Бенилюкс» означает Нидерланды [384].
      После совещания Джилас ощутил горечь и пустоту. Обычно спокойный и пунктуальный Кардель был расстроен тем, что не так подписал договор [385].
      Джилас вспоминает, что за свою физическую безопасность они не опасались, – они ведь являлись представителями иностранного государства, – но ему не терпелось вернуться в боснийские леса.
      Возвращаясь самолетом через несколько дней в Белград, Джилас чувствовал себя, по его словам, «все больше и больше – счастливым ребенком, но в то же время испытывал строгую, серьезную радость» [386].
      Вскоре, по возвращении Карделя и Джиласа из Москвы, Тито созвал заседание Политбюро, куда пригласил нескольких старых коммунистов, включая Моше Пьяде. Среди присутствующих находился также и Сретен Жуйович, эксперт по экономике, известный своими симпатиями к тому времени уже смещенному Андрийе Хебрангу. Жуйович подробно запротоколировал все сказанное на заседании и наверняка передал эту информацию в советское посольство.
      Тито обрисовал ситуацию, сложившуюся вокруг разногласий с Советским Союзом, особо подчеркнув отказ Советов подписать договор о торговле, а также остановился на албанском вопросе. Объявив о том, что отношения между двумя странами зашли в тупик, Тито неожиданно добавил:
      «Если они и дальше будут проводить по отношению к нам такую политику, я подам в отставку».
      Вот что пишет об этом Джилас:
      Никто, конечно же, не был настолько наивен, чтобы воспринять эту угрозу всерьез, – и я в том числе. Тито хотел испытать нас на излом, чтобы посмотреть, одобрит ли кто-нибудь его возможную отставку как самый разумный выход из создавшейся ситуации. Но все, за исключением Жуйовича, который молчал, пылко высказались против подобного предложения. Тито к этому больше не возвращался [387].
 
      Вот уже во второй раз Джилас слышал из уст Тито о его возможной отставке. В первый раз это было в декабре 1941 года, когда партизан вытеснили из Сербии, а Москва по-прежнему продолжала поддерживать четников.
      В те дни Тито действительно был близок к отчаянию. Теперь, в феврале 1948 года, он чувствовал себя достаточно могущественным, чтобы выступить против русских.
      Хотя Жуйович и сообщил все советскому посольству, остальные присутствовавшие на вилле Тито хранили молчание о ссоре с Советским Союзом.
      За рубежом единственный намек на это появился во французской газете «Фигаро» от 12 февраля в сообщении из Бухареста. Некий шустрый репортер заметил, как румынские рабочие снимают со стены портрет Тито.
      Личный друг Тито и его будущий биограф Владимир Дедиер не относился к партийной верхушке, поскольку вступил в КПЮ только в военные годы, и он не присутствовал на первом кризисном совещании.
      Однажды февральским вечером, готовясь сопровождать югославскую делегацию в Индию, Дедиер получил приглашение в резиденцию Тито, располагавшуюся в доме № 15 по Румынской улице. Как и в своих воспоминаниях о битве на Сутьеске, Дедиер так описывает величие Тито в минуты опасности:
      Я медленно добрался до дома № 15 по Румынской улице. Дежуривший у ворот офицер пропустил меня внутрь и я прошел по знакомой извилистой тропинке по направлению к вилле Тито…
      Когда я вошел, он работал за своим письменным столом. Он поднял глаза от отчета, который читал, и жестом пригласил меня в дальний конец кабинета. Тито показался мне усталым. Это удивило меня, потому что обычно Тито усталым никогда не выглядел. Я ожидал, что сейчас мы начнем разговор о моей предстоящей поездке. Тито зажег сигарету и вставил ее по своему обыкновению в мундштук в форме изогнутой трубки с серебряной насечкой, сделал затяжку и скрестил ноги. Казалось, что он хочет поделиться с кем-нибудь чем-то важным и услышать в ответ его мнение. Мне прекрасно был знаком этот жест.
      Все произошло в считанные секунды. Хотя мы с Тито были знакомы вот уже десять лет и я часто встречался с ним, я все-таки не смог бы догадаться, что же он мне сейчас скажет.
      Я был удивлен, когда вместо ожидаемого мною вопроса о поездке в Индию, он сказал вдруг:
      «Ты видел, что происходит в Румынии? Они приказали убрать со стен все мои портреты! Ты, наверное, читал об этом в сообщениях иностранных информационных агентств?»
      Я был поражен его серьезным тоном. Я читал все сообщения, но был уверен, что все это неправда. Я всегда считал, что выгляжу немного неуклюже, когда разговариваю с Тито, потому что раньше не осмеливался высказать свои мысли вслух, но на этот раз с моего языка сорвалось:
      «Как же это так? Разве это не обычная ложь?» Его лицо внезапно исказилось болью. Только в этот миг мне удалось лучше разглядеть, что Тито внешне изменился. Его лицо потемнело и тяжкая скорбь изрезала его глубокими морщинами. Мешки под глазами свидетельствовали о том, что он не спал…
      Снова рывком скрестив ноги, Тито сделал еще одну затяжку и, как будто не расслышав мой вопрос, продолжил:
      «Ты счастливчик. Ты пока еще ничего не знаешь. Во время войны были моменты, когда нас со всех сторон окружали немцы, мы тогда знали, что нам остается полагаться лишь на собственные силы, на самих себя. Мы с боями прорывались из окружения, насколько у нас хватало сил. Но теперь… когда имеются все условия, благоприятные для нас, русские ставят нам палки в колеса…»
      Я потерял дар речи. В голове моей возникла настоящая сумятица, вызывая почти физическую боль.
      Я вспомнил разговор, несколько дней тому назад состоявшийся у меня с Калининым, новым представителем ВОКСа (Всесоюзного общества культурных связей с заграницей) в Белграде. Он сказал мне, что, по его мнению, югославы не любят русских, что русский язык изучается недостаточно широко, что больше времени уделяется преподаванию английского и французского. Вот в Болгарии – совсем другое дело. Здесь количество членов Общества дружбы с СССР насчитывает миллион человек.
      Я не воспринял слова Калинина всерьез, потому что мне и в голову не могло прийти, что этот мелкий советский чиновник может поучать Югославию.
      Но то, что Тито только что сказал мне, означало, что этот усердный русский чиновник, совсем недавно прибывший из Москвы, говорил в соответствии с инструкциями, полученными им сверху. Я вспомнил его похвальбу о том, что в Югославию его направил лично Жданов. Я мысленно все это увязал с тем, что сейчас говорил мне Тито, и понял, что все это не случайно. Это означало конфликт с Советским Союзом.
      Тито заметил впечатление, которое произвели на меня его слова. Я постепенно начал понимать, откуда взялись морщины на его лице и эти явные следы усталости.
      Сегодня мне ясно, что Тито в тот день принимал решение. Перед ним лежало два пути – и он мог выбрать из них только один. Он сражался вместе со Сталиным, он обращался к нему за поддержкой, Советский Союз был для него маяком [388].
 
      Дедиер был журналистом и порой литературно обрабатывал свои рассказы, чтобы придать им большую занимательность. И все же можно с уверенностью утверждать, что такая встреча действительно имела место, причем по инициативе самого Тито. Хотя из рассказа Дедиера явствует, что Тито пригласил его, чтобы открыть свои сокровенные мысли, снять камень с души и понаблюдать за реакцией друга, скорее всего имелась и еще одна причина.
      Тито хотел проверить людей – наедине, лицом к лицу, посмотреть, останутся ли они верны ему в свете приближавшегося конфликта. Хотя Тито, скорее всего, не испытывал недоверия к Дедиеру, своему личному другу, он хотел предупредить его о кризисе, предпочитая, чтобы тот узнал обо всем от него лично, а не из индийских газет.
      Пока Тито находился в Белграде, предупреждая людей вроде Дедиера о предстоящих конфликтах, его близкие соратники Ранкович, Кардель и Джилас публично высказывали свою верность правительству, находясь в других югославских республиках.
      20 марта Тито довел до сведения триумвирата, что отзывает из СССР своих военных советников. Когда совещание было в самом разгаре, пришло сообщение о том, что отозваны также и советские эксперты по экономике.
      Тито написал в Москву письмо, в котором в мягкой, непровокационной манере отрицал недружественную позицию югославов к советским специалистам. Очень скоро Тито пожалел о том, что слишком доверял и мало следил за русскими.
      Советский ответ, адресованный «Товарищу Тито и другим членам ЦК КПЮ», был подписан Молотовым и Сталиным – именно в такой последовательности.
      Обвиняя КПЮ в забвении демократических норм, авторы письма делали вывод о том, что «подобная организация не может считаться марксистско-ленинской и большевистской». Поименно упоминались четыре «сомнительных марксиста» из числа руководства, включая Джиласа и Ранковича.
      Письмо недвусмысленно предупреждало, что «политическая карьера Троцкого весьма поучительна».
      Когда четыре упомянутых в нем человека предложили свою отставку, Тито с горечью воскликнул:
      «Ну нет! Я знаю, чего они хотят – разгромить наш ЦК. Сначала уничтожить вас, а потом – меня!» [389]
      Даже дата письма, подписанного Молотовым-Сталиным – 27 марта 1948 года, носила явно провокационный и оскорбительный характер: седьмая годовщина переворота в Югославии, направленного против союза с Гитлером. Это был день, когда толпа белградцев разгромила германское туристическое агентство и разорвала в клочья флаг со свастикой. За чем последовало вторжение фашистских войск, расчленение Югославии и гибель полутора миллионов человек.
      Тито решил созвать пленум ЦК – первый с 1940 года, то есть с тех пор, как он возглавил руководство КПЮ.
      Хотя участники пленума проявили полную лояльность по отношению к Тито, со стороны Сретена Жуйовича послышался голос несогласия. Руководство было в курсе его частых встреч с Хебрангом, теперь уже открыто ставшим на сторону Советского Союза и советского посла.
      Жуйович воззвал к «революционной сознательности» Центрального Комитета и попросил его членов не делать заявлений, оскорбляющих Сталина. Реакцию присутствовавших Милован Джилас описывает так:
      Не успел Жуйович толком начать, как со своего места стремительно вскочил Тито и принялся расхаживать по комнате.
      – Измена! – прошипел он. – Измена народу, государству, партии!
      Тито много раз повторил слово «измена», потом также стремительно сел на свое место, отшвырнув в сторону портфель. В свою очередь, вскочил и я. Слезы боли и гнева застилали мои глаза.
      – Црни, – крикнул я (Црни – черный – партийная кличка Жуйовича), – ты знаешь меня вот уже более десяти лет. Ты в самом деле считаешь меня троцкистом?
      На мой вопрос Жуйович ответил уклончиво:
      – Я так не думаю, но разве ты забыл свои недавние высказывания о Советском Союзе?.. [390]
 
      В атмосфере гнева и горечи, охвативших пленум, именно Моше Пьяде, как обычно, несколько разрядил обстановку, сказав, что больше всего в письме Молотова-Сталина его удивило невежество данного послания. Когда Тито заговорил во второй раз, он призвал к верности руководству, которое одиннадцать лет было единым и нерушимым, закалилось в горниле самых тяжелых испытаний и добилось кровной спайки с народом.
      Поднявшись со своего места, он громко провозгласил: «Наша революция не пожирает своих детей! Мы высоко чтим детей нашей революции!» [391]
      1 мая того же, 1948 года Жуйович-Черный не был приглашен на трибуну и театрально шествовал среди демонстрантов в своем генеральском мундире, увешанном медалями.
      Совсем скоро его вместе с Хебрангом арестовали и подвергли одиночному заключению. Чуть позже, в мае, Сталин лично поинтересовался судьбой Хебранга и Жуйовича, обвинив ЦК КПЮ в намерении умертвить их (впрочем, так он сам и поступал со своими противниками).
      Впоследствии он даже потребовал присутствия советских официальных лиц при расследовании, ведущемся по их делу.
      Как заметил Моше Пьяде, в 1914 году австро-венгерское правительство потребовало, чтобы его сыщики отправились в Белград для расследования убийства эрцгерцога Франца Фердинанда, и отказ Сербии в конечном итоге вызвал пожар первой мировой войны.
      Советский Союз повторно направил свое приглашение, а фактически требование, обязывавшее югославов прибыть на предстоящее совещание Информбюро (Коммунистическое информационное бюро) в Бухаресте.
      Ехать или не ехать на это совещание – это стало главным вопросом, разделившим югославское руководство либо на приверженцев Тито, либо на сторонников Сталина – последних впоследствии стали именовать информбюровцами.
      Югославы отказались отправиться в Бухарест, где была готова разразиться буря. Джилас вспоминает состоявшийся в том тревожном июне разговор с Благое Нешковичем, вскоре примкнувшим к информбюровцам.
      Он уверял меня в том, что просто не может быть, чтобы одно социалистическое государство напало на другое, тогда как я придерживался иной точки зрения. Я говорил, что если это произойдет, это будет означать распад марксистской идеологии и коммунизма как мирового движения. Мы еще немного продолжили нашу дискуссию.
      – Будем воевать с ними, – категорично заявил я.
      – С Красной Армией? Нет, вести войну против Красной Армии я не буду [392].
 
      В тот же день после обеда Джилас обсуждал с Тито все ту же тему.
      В какой-то момент, когда мы затронули вопрос о возможности советского вторжения, он воскликнул: «Умрем на родной земле! По крайней мере, хоть память о нас останется» [393].
      В конечном итоге, собравшееся в Бухаресте совещание Информбюро объявило напуганному миру об исключении из своих рядов Югославии – за преступления, варьировавшиеся от «великодержавности» до намерения реставрировать капитализм.
      Как и в случае с письмом Молотова-Сталина, наиболее провокационной особенностью информбюровской резолюции, по крайней мере в глазах сербов, была ее дата, 28 июня – день святого Вита. Даже ярые коммунисты вроде Джиласа, притворявшегося, будто ему безразлична средневековая история, были поражены датой, выбранной информбюровцами.
      Резолюция не содержит ничего нового или поразительного. Но подписание ее в день годовщины трагической битвы при Косово, которая повлекла за собой пять веков турецкого владычества над сербским народом, врезалось в сердца и умы всех сербов.
      Хотя в этом, как мы с известной долей злорадства отмечали, нет ничего религиозного или мистического, подобное совпадение дат серьезно настораживает [394].
 
      Джилас не ложился спать до самого утра, готовя ответ КПЮ на резолюцию Информбюро.
      Спустя более 30 лет после разрыва со Сталиным, когда Тито уже доживал свои последние дни, загребское телевидение показало события 1948 года в трагикомедии под названием «Большой напор».
      Фильм начинается со следующего эпизода: древний паровоз привозит добровольцев на строительство автострады «Братство и Единство». На самом деле это были никакие не добровольцы, а специалисты-итээровцы с загребского завода имени Раде Кончара, которым приходится в добровольно-принудительном порядке жертвовать частью своего отпуска. И тем не менее, и героиня, и ее симпатичный, но весьма серьезный возлюбленный счастливы в своей любви и в строительстве новой Югославии.
      В числе прочих заводских служащих – очкастый техэксперт, дока в своем деле, и чопорная, но в то же время гиперсексуальная дама-парторг, заставляющая коллег-заводчан принять ее лозунг: «Мы делаем генераторы! Генераторы делают нас!».
      На коллективном пикнике, в горах, эта дамочка охотится за героем, как, впрочем, и за любым существом в брюках, пока, наконец, не находится некий мужчина, который утаскивает ее в кусты.
      Действие продолжается и на самом заводе имени Р. Кончара, где в эпизодах культурного воспитания рабочих появляется толстая сопрано-певица, отчаянно фальшиво исполняющая Верди. С этого момента фильм превращается в настоящий фарс.
      Затем зритель видит заводских рабочих на первомайской демонстрации 1948 года, несущих портреты Тито и Сталина.
      Спустя какое-то время, в конце июня, приходит известие о резолюции Информбюро и ответе Югославии, опубликованных рядом на одной странице в «Вьеснике» – печатном органе хорватских коммунистов.
      На заводском митинге рабочие молчат, но до того момента, пока героиня фильма не начинает говорить: «Не нужно верить в то, что Сталин всегда прав, прав во всех отношениях. Мы не обязаны ходить в церковь и славить бога Сталина…»
      Со стены падает портрет Сталина – вождя народов, стекло, покрывавшее его, разбивается.
      Дама-парторг и еще несколько рабочих становятся на сторону Информбюро и проводят свое тайное собрание.
      «Чего они хотят? Чтобы мы завтра повернули штыки против русских?» – спрашивает герой. Все присутствующие встают и начинают петь Интернационал.
      Этот эпизод – самый трогательный во всей этой гротескной картине.
      Завод охватывает страх и подозрительность. Старые друзья ссорятся даже за игрой в бильярд.
      Герой отправляется в деревню к своей возлюбленной, оскорбляется за антисталинистскую статью, напечатанную во «Вьеснике», и ударяет подругу свернутой в трубку газетой.
      За информбюровцами ночью приходят сотрудники службы безопасности и отправляют их либо в тюрьму, либо в лагерь.
      Герой пытается бежать на Восток, но погибает от пули пограничников. Превозмогая горе, героиня возвращается к своим «родным» генераторам.
      Появление трагикомического фильма, с юмором повествовавшего о событиях 1948 года и даже с некоторой симпатией рисовавшего информбюровцев, само по себе являлось свидетельством того, насколько сильно изменилась страна за годы правления Тито. При этом не следует забывать о том, что большинство восточноевропейских стран все еще оставалось частью Советской империи.
      Однако для большинства югославов, особенно для коммунистов, в событиях кризисного 1948 года не было ничего смешного.
      Когда Тито заявил, что югославская революция не пожирает своих детей, он подразумевал то, что она не убивала их. Но она била и истязала их, оставляя порой на волосок от гибели.
      Единственной ее жертвой все же можно считать хорвата Андрийю Хебранга, арестованного в мае 1948 года и якобы совершившего в тюрьме самоубийство. Некоторые югославы погибли при попытке бегства в информбюровские страны.
      Самым известным из таких был Арсо Йованович, черногорский солдат, дослужившийся в годы войны до начальника генерального штаба. Под предлогом поездки на охоту Йованович попытался пересечь румынскую границу, но наткнулся на югославской стороне на пограничный патруль и открыл огонь. В завязавшейся перестрелке он был убит. Позже был пущен слух, что он якобы был убит в другом месте, а его тело подбросили в пограничную зону.
      Только горстка информбюровцев вроде Хебранга, Жуйовича и Йовановича вышла из партийной элиты. Остальные десять тысяч человек были рядовыми партийцами, общее число которых в ту пору достигало полумиллиона человек. Подавляющее большинство были сербами, в основном выходцами из Черногории – давнего союзника как русского царя, так и Сталина. Большая часть информбюровцев в Хорватии были уроженцами Далмации или представителями сербского меньшинства из Крайны – оплота партизанского движения в годы войны.
      Многие югославы, учившиеся или работавшие в Советском Союзе, автоматически стали информбюровцами, так же как их русские жены.
      Еще одной группой подозреваемых стали те, кто, подобно Арсо Йовановичу, ранее служил в Югославской королевской армии, прежде чем вступить в ряды партизан.
      Многие из тех, кого преследовали как информбюровцев, скорее всего были виновны лишь в непочтительности к вышестоящим или же стали жертвами обычной зависти коллег.
      В те дни жены должны были доносить на своих мужей, и кое-кто действительно воспользовался представившейся возможностью заполучить себе нового мужа.
      Страх и подозрительность в партийных низах прекрасно изображены в снятом в 1980-е годы в Боснии фильме с ироническим названием «Папочка уехал в командировку».
      Хотя для рядовых партийцев и настали ужасные времена, преследования информбюровцев все-таки не вылились в охоту на ведьм, вроде борьбы с троцкистами или вредителями в СССР в 30-е годы.
      Очень многие из арестованных в Югославии людей действительно были информбюровцами – приверженцами ленинских принципов.
      Хотя Тито был беспощаден к тем, кого считал изменниками, по натуре он не был подозрителен и соглашался с правом других на сомнение.
      Как-то раз Джилас и Ранкович допрашивали одного черногорского летчика, подозревавшегося в подготовке побега в Албанию. Обвиняемый плакал и уверял в своей лояльности: «Товарищи, дайте мне бомбардировщик, и я покажу Софии, Будапешту и Тиране, кто я на самом деле. Позвольте мне послужить моей стране и родной партии! Дайте мне умереть, как подобает солдату и революционеру!»
      Джилас в меньшей степени, чем Ранкович, был готов поверить этим заверениям, тем более что исходили они от черногорца, а черногорцы, как известно, склонны к патетике и истеричности. Однако парень храбро воевал в годы войны и его отпустили.
      Когда через несколько дней об этом рассказали Тито, он остался весьма доволен и высказался следующим образом о доблести, снисходительности и терпимости:
      Мы не должны превращаться в сектантов. Нельзя руководствоваться лишь подозрениями, как это делают русские, и уничтожать своих товарищей. Надо дать нашим товарищам возможность убедиться в ошибочности своих взглядов. Возьмите, например, этого летчика – он готов отправиться завтра в свой последний полет, если это будет нужно. Мы же пока еще выступаем в роли сектантов [395].
 
      Через несколько дней вышеупомянутый летчик совершил попытку сбежать в Албанию, использовав ручные гранаты и автомат в бою с пограничниками, которые застрелили его.
      Самый главный оставшийся в живых информбюровец, Сретен Жуйович, пробыл в тюрьме без всякого суда вплоть до 1950 года, когда Джилас и Ранкович выступили с ходатайством о его освобождении. Сначала они отправили ему стенограмму одного из судебных процессов, проходивших в Восточной Европе, на котором коммунистов обвиняли в сговоре с Тито, нацеленном на реставрацию капитализма. Кроме того, удовлетворили и личную просьбу Жуйовича – передали ему полную подшивку номеров «Борбы», вышедших за время его заключения.
      «Курс чтения» заставил Жуйовича понять, что он напрасно осудил Тито, а когда Джилас и Ранкович навестили его в тюрьме, он тепло приветствовал их и даже добровольно вызвался направить в «Борбу» письмо с покаянием.
      Его выпустили из тюрьмы, восстановили в партии и в 1976 году, когда он скончался, устроили ему похороны со всеми военными почестями [396].
      Тито проявил к Жуйовичу снисхождение, но все-таки отправил тысячи информбюровцев в концлагерь на Голы оток (Голый остров), неподалеку от города Сеня, что в северной Адриатике. Начиная с 1948 года и вплоть до 1950-х годов около 12 тысяч мужчин, а также небольшое число женщин были морем отправлены на этот негостеприимный скалистый остров, где они добывали в каменоломнях мрамор.
      Лагерный принцип заключался в том, чтобы заставить узников завоевать право на освобождение, что предполагало, помимо прочего, и признание предъявленных обвинений, и покаяние в прегрешениях.
      Всех новоприбывших подвергали избиениям, сопровождавшимся моральными издевательствами. К заключенным не допускались посетители, а родственникам даже не сообщали о местонахождении их близких. Им просто говорили, что «отец уехал в командировку». Все выпущенные с Голого острова на волю давали клятву хранить молчание под страхом возвращения обратно. Даже когда коммунизму в Югославии пришел конец, ветераны Голого острова весьма неохотно вспоминали о своем кошмарном прошлом.
      Тито учредил лагерь на Голом острове при содействии Ранковича, хотя даже Ранкович не знал о том, что же там в действительности происходило. По признанию Джиласа, он неоднократно слышал, как Тито восклицал в 1948 году:
      «В тюрьму его! Отправить в лагерь! Что же можно от него ожидать, если он выступает против своей партии?»
      О кошмарах Голого острова не ведали даже некоторые партийные функционеры самого высокого ранга, пока там в 1953 год не побывал генерал-партизан и романист Добрица Чошич. Вернулся он в состоянии ужаса.
      После этого условия были немного улучшены. Но даже о самом факте существования лагеря в Югославии не было известно вплоть до отставки Ранковича [397].
      Хотя лагерь на Голом острове и не являлся лагерем смерти, подобно Ясеновацу, он, тем не менее, до сих пор остается позорным пятном на биографии Тито – так же как массовое истребление сербов и словенцев, которых в 1945 году в его руки передали англичане.
      Период, последовавший за разрывом с Россией, был ужасным для югославских коммунистов и мрачным для всего остального населения страны, особенно крестьянства.
      Тито был сильно уязвлен обвинениями Информбюро в ревизионизме и намерении реставрировать капитализм, поэтому он решил перещеголять Сталина в сталинизме – доказать, что он святее папы римского. Пятилетний план следовало доводить до конца.
      И действительно, Борис Кодрич, глава комиссии по федеральному планированию, обвинил Хебранга и Жуйовича – своих предшественников в руководстве индустрией – в саботаже и намеренном сдерживании темпов социалистического строительства. Их обвинили также в пропаганде преимуществ частного предпринимательства [398].
      Второй пленум ЦК КПЮ, состоявшийся в феврале 1949 года, предначертал «большую смелость и ускорение темпов развертывания коллективизации сельского хозяйства [399].
      Хотя коллективизация в Югославии не была столь людоедской, как в Советском Союзе, она повлекла за собой неизмеримые страдания, людской гнев и разруху.
      В Македонии в 1945 году было только два коллективных хозяйства, к концу марта 1949-го их стало уже 400.
      В Хорватии за первый квартал того же, 1949 года их число удвоилось по сравнению с предыдущим годом.
      Коллективизация вызвала яростное сопротивление на северо-западе Боснии, в мусульманском анклаве Бихач, где Тито в 1943 году основал свою ставку. Неудачи в деревнях вызвали голод в городах.
      Экономическое эмбарго советского блока против Югославии еще более усугубило трудности, но так и не смогло сломить волю югославов или спровоцировать беспорядки. Коммунисты сохраняли верность Тито, тогда как антикоммунисты вдруг возлюбили русскую модификацию коммунизма.
      В Белграде в 1953 году имелось немало доморощенных теоретиков, считавших, что ссора с СССР – лишь уловка, нацеленная на то, чтобы обмануть Запад.
      Сталину истинное положение вещей было известно лучше. Избегая упоминать имя Тито лично, он развернул пропагандистскую кампанию, устроил показательные судебные процессы над титоистами в Восточной Европе и, возможно, даже планировал физическое устранение Тито. Начиная с 1948 года издательства Информбюро разразились потоком статей, листовок и книг, разоблачавших Тито как троцкиста и американского шпиона. В обиход была запущена фраза «платный трубадур гнусных палачей с Уолл-стрит».
      Русские так и не узнали о контактах Тито с немцами во время «мартовских консультаций» 1943 года. Британский коммунист Джеймс Клугман, служивший в годы войны в британской разведке и позднее обвиненный Майклом Лисом в том, что он содействовал приходу Тито к власти, написал книгу под названием «От Троцкого до Тито».
      Другие единомышленники Клугмана на Западе также пытались оправдать процессы, на которых коммунистов из стран Восточной Европы обвиняли в шпионаже в пользу Тито и империалистических держав. Среди лиц, казненных за титоизм, были Ласло Райк в Венгрии, Трайко Костов в Болгарии и Кочи Ходже в Албании.
      Польский коммунист Владислав Гомулка, который фактически пытался заступиться за Тито, отделался тюремным заключением и позднее вернулся к власти с тем, чтобы осуществлять реформы в духе Тито. Восточноевропейские процессы над титовцами, пожалуй, даже больше, чем процессы 30-х годов в СССР, показали сталинскую параноидальную подозрительность. В обвинении, прозвучавшем на одном из процессов в Румынии, утверждалось, что Тито вступал в сговор с английским драматургом Ноэлем Кауэрдом – режиссером танцевальных шоу в ночных клубах, в годы войны служившим в морской разведке.
      В книге «Тито рассказывает» ее автор Владимир Дедиер обвиняет Советский Союз в подготовке и засылке террористов в Югославию с целью убийства своих политических противников.
      После падения коммунизма в России, в прессе появились сообщения о том, что СМЕРШ – зловещая организация, которую Флеминг обессмертил в своих джеймсбондовских триллерах, пыталась проникнуть в Югославию через Италию.
      Не берусь утверждать, было ли такое в действительности, но лучше всего о желании Сталина отомстить югославам рассказывается в романе Александра Солженицына «В круге первом».
      Ранним январским утром 1950 года глава советской тайной полиции Абакумов прибыл к своему хозяину с докладом.
      Далее цит. по: Александр Солженицын, Москва, 1991, Инком НВ, т. 1, с. 139.
      «Он говорил, что будет поставлена бомба замедленного действия на яхту Тито перед отправлением ее на остров Бриони.
      Сталин поднял голову, вставил погасшую трубку в рот и раза два просопел ею. Он не сделал больше никаких движений, не выказал никакого интереса, но Абакумов, немного все-таки проникая в шефа, почувствовал, что попал в точку.
      – А – Ранкович? – спросил Сталин.
      Да, да! Подгадать момент, чтоб и Ранкович, и Кардель, и Моше Пьяде – вся эта клика взлетела бы на воздух вместе!»
 
      Воображаемый Сталин в превосходном романе Солженицына выглядит так же зловеще, как и живой, всамделишный, описанный Джиласом. До самой своей смерти, последовавшей 5 марта 1953 года, Сталин продолжал проводить политику изоляции Югославии в коммунистическом мире.
      Планы физического устранения Тито действительно разрабатывались. Бывший генерал-лейтенант НКВД П. А. Судоплатов – человек, имевший прямое отношение к самым секретным операциям советской разведки и контрразведки, в своих мемуарах «Разведка и Кремль», вышедших в свет через несколько лет после появления книги Ричарда Уэста, описывает встречу со Сталиным в феврале 1953 года:
      «Сталин передал мне написанный от руки документ и попросил прокомментировать его. Это был план покушения на маршала Тито… Я сказал Сталину, что в документе предлагаются наивные методы ликвидации Тито, которые отражают опасную некомпетентность в подготовке плана».
      Далее в книге П. Судоплатова воспроизводится текст письма МГБ Сталину, в котором излагаются возможные методы уничтожения И. Б. Тито и называется исполнитель акции – И. Р. Григулевич. Последний был крупным советским разведчиком, участником покушения на Льва Троцкого. После войны Григулевич по заданию советской разведки добился назначения на пост Чрезвычайного и Полномочного Посланника Коста-Рики в Италии и одновременно в Югославии и сумел получить доступ в круги, близкие к Тито.
      Один из предлагаемых руководством НКВД вариантов предусматривал, что в ходе личной аудиенции у Тито Григулевич выпустит из специального механизма дозу бактерий легочной чумы, что, как писали авторы плана, вызовет «заражение и смерть Тито и присутствующих в помещении лиц». Самому Григулевичу (Максу) предварительно должны были ввести противочумную сыворотку.
      Сталин, как пишет Судоплатов, «не сделал никаких пометок на документе. Письмо не было подписано». Вождь, однако, подчеркнул, что «это дело надо еще раз обдумать, приняв во внимание внутренние „драчки“ в руководстве Югославии». Далее он заметил, что к этому вопросу следует подойти «исключительно ответственно, чтобы избежать провала, подобного тому, который имел место в Турции в 1942 году, когда сорвалось покушение на посла Германии фон Папена».
      Что касается несостоявшегося убийцы маршала Тито, то позднее он стал видным советским историком, членом-корреспондентом Академии наук СССР, автором более чем десятка книг, посвященных истории Латинской Америки и католической церкви и выходивших или под фамилией Григулевич, или под псевдонимом Лаврецкий.
 
      Китайский лидер Мао Цзэдун всю свою жизнь был сталинистом и поссорился с Советским Союзом только тогда, когда к власти там пришли реформаторы.
      В США либералы – противники вьетнамской войны прочили Хо Ши Мина на роль азиатского Тито, и добились бы, наверное, своей цели, если бы не глупость тамошнего Госдепа [400].
      Фактически Хо Ши Мин был яростным противником Тито и сразу же отказался от установления дипломатических отношений с Югославией. Портреты Сталина вывешивались в общественных местах Ханоя вплоть до 1982 года.
      В Европе одни лишь греческие коммунисты сразу установили отношения с Югославией – своим главным поставщиком оружия, но и они скоро разорвали отношения с ней. В 1949 году Сталин бросил греческих коммунистов на произвол судьбы, вынудив их тем самым прекратить гражданскую войну.
      Ссора со Сталиным действительно лишила Тито всех шансов заполучить Триест или какое-либо другое местечко в Венеции-Джулии [401]. Еще перед ссорой он предложил отказаться от Триеста в обмен на маленький город Горица, населенный в основном словенцами.
      После резолюции Информбюро Тито вернулся к своей прежней твердой линии – требованию получить город и сам порт Триест.
      Армия теперь находилась в состояния боеготовности на всех югославских границах, готовясь отразить нападение с Востока и совершить при случае бросок на Запад.
      Твердая и агрессивная позиция Тито по отношению к англо-американскому присутствию в Триесте оставалась неизменной вплоть до того времени, когда он стал получать оружие и финансовую помощь с Запада.
      Резолюция Информбюро была для проигравшей на выборах в парламент 1947 года Итальянской компартии благословением – главным образом потому, что она поддерживала притязания Югославии на Триест. Теперь итальянские коммунисты стали самыми ярыми антититовцами, тогда как в самом Триесте партия раскололась по этническому признаку. Произошли уличные столкновения, во время которых итальянские коммунисты убивали и даже кастрировали своих словенских товарищей.
      Сталин учредил антититовскую пропагандистскую организацию «Видали», названную по имени главы коммунистической ячейки Триеста Витторио Видали, отъявленного головореза, прославившегося убийствами троцкистов в Мексике. Его триестские приверженцы продолжали осуществлять вооруженные акции против англо-американских войск, христианских демократов и фашистов. Теперь они единодушно сходились на том, чтобы Триест оставался итальянским.
      Итальянские коммунисты, так же как и триестинцы правых убеждений, осаждали здания кинотеатров, в которых демонстрировался фильм «Город скорби» – его название было взято из строк дантова «Ада», хотя относилось это название скорее к городу Фиуме (Риеке), чем к преисподней.
      Действие кинокартины происходит в 1945 году, когда итальянцы со страхом ожидали вторжения коммунистов-титовцев.
      Главный герой, молодой итальянец, замышляет вместе со своей невестой бегство из родных мест, но попадает на глаза похотливой женщине-офицеру из сербского партизанского отряда, щеголяющей в бриджах, сапогах по колено, фуражке с красной звездой и с револьвером на боку. Она ставит героя перед выбором: или постель – или концлагерь. Юноша пытается бежать и, насколько мне помнится, платит за свою целомудренность собственной жизнью.
      Сюжет был не слишком убедителен, поскольку мужчины-итальянцы не отличаются особым постоянством в любви. Я подозреваю, что многим из них наверняка понравилась бы идея отдаться во власть сербской женщины в высоких сапогах.
      Как бы то ни было, триестинские итальянки были в восторге от фильма и плакали на протяжении всего сеанса.
      Несмотря на сохранявшуюся напряженность на границе, проходящей вдоль гор, у подножия которых находится Триест, туда продолжали прибывать огромные массы беженцев. Хотя многие из тех, кто переходил границу, были югославами, постоянно росло число перебежчиков «коминформовских» стран, таких, как Венгрия, Румыния и Болгария. Из своих газет они узнали о нападках на Тито и бежали в Югославию в надежде на то, что эта страна фактически перешла на сторону Запада.
      Югославские власти не особенно приветствовали этих антикоммунистов, однако обратно их не возвращали, использовав в течение нескольких месяцев где-нибудь на стройке, после чего выталкивали на границу с Триестом. По жутким стандартам коммунизма образца 1949 года югославы выглядели людьми гуманными. Они обращались с иностранцами – жертвами Сталина лучше, чем сам Сталин обращался со своими подданными.
      Кое-кто из беженцев, особенно венгры, носили на себе шрамы от пыток, которым они подвергались у себя на родине, однако никто из тех, с кем я встречался, ни разу не жаловался на подобное обращение в Югославии.
      Беженцы-югославы рассказывали о нищете, принудительной коллективизации, тяжком труде на фабриках и всеобщей скудости жизни, но никто не говорил о том, что жил в обстановке страха.
      Становилось ясно, что уже в 1949-1950 годах Югославия трансформировалась в коммунистическую страну иного типа, а идеология, здесь утвердившаяся, получила впоследствии название «титоизм».




365 Джилас М. Беседы со Сталиным. Лондон, 1962, стр. 56.
366 Джилас М. Беседы со Сталиным. Лондон, 1962, стр. 59.
367 «Борба» от 12 декабря 1944 г; цит. у Стивена Клиссолда в книге «Джилас: прогресс революционера». Лондон, 1983, стр. 138.
368 Джилас М. Беседы со Сталиным, стр. 70.
369 Джилас М. Беседы со Сталиным, стр. 88.
370 Джилас М. Беседы со Сталиным, стр. 101-103.
371 Джилас М. Подъем и падение. Лондон, 1985, стр. 78.
372 Джилас М. Подъем и падение, стр. 77-81.
373 Джилас М. Подъем и падение, стр. 85.
374 Джилас М. Подъем и падение, стр. 92.
375 «Борба», 28 мая 1945 года; цит. у Милована Джиласа в книге «Подъем и падение», стр. 91. В той речи Тито потребовал наказать антикоммунистов, высланных англичанами в Югославию из Австрии.
376 Джилас М. Подъем и падение, стр. 92.
377 Джилас М. Беседы со Сталиным, стр. 127.
378 Джилас М. Беседы со Сталиным, стр. 129-130.
379 Джилас М. Беседы со Сталиным, стр. 139-140.
380 Джилас М. Беседы со Сталиным, стр. 140-146.
381 Джилас М. Подъем и падение, стр. 162.
382 Одну из реплик Сталина, адресованную Георгию Димитрову, Джилас в своей книге «Беседы со Сталиным» воспроизводит так: «Вы зарвались, как комсомолец. Вы хотели удивить мир – как будто вы все еще секретарь Коминтерна. Вы ничего не сообщаете о своих делах, мы обо всем узнаем на улице – вы ставите нас перед свершившимися фактами!»
383 Джилас М. Беседы со Сталиным, стр. 157-158.
384 Джилас М. Беседы со Сталиным, стр. 157-165.
385 Имеется в виду досадный эпизод, случившийся во время подписания в Кремле договора о консультациях между СССР и Югославией. Расстроенный предыдущим разговором, Кардель поставил свою подпись не там, где следовало. Пришлось подписывать документ второй раз.
386 Джилас М. Беседы со Сталиным, стр. 168.
387 Джилас М. Подъем и падение, стр. 173.
388 Дедиер В. Говорит Тито…, стр. 13-15.
389 Джилас М. Подъем и падение, стр. 182.
390 Джилас М. Подъем и падение, стр. 185.
391 Джилас М. Подъем и падение, стр. 184-186;
Дедиер В. Говорит Тито…, стр. 350-351.
392 Джилас М. Подъем и падение, стр. 200.
393 Джилас М. Подъем и падение, стр. 200.
394 Джилас М. Подъем и падение, стр. 201.
395 Джилас М. Подъем и падение, стр. 228-229.
396 Джилас М. Подъем и падение, стр. 216-219.
397 Член Политбюро ЦК КПЮ, вице-президент СФРЮ Александр Ранкович был смещен со всех постов и исключен из СКЮ в 1966 году.
398 Уилсон Д. Югославия Тито. Кембридж, 1979, стр. 62.
399 Джилас М. Подъем и падение, стр. 250.
400 Такмен Б. Марш ошибок: от Трои до Вьетнама. Лондон, 1984, стр. 304.
401 Другое название – Юлийская Крайна.
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Тамара Т. Райс.
Византия. Быт, религия, культура

Вячеслав Маркин, Рудольф Баландин.
100 великих географических открытий

Константин Рыжов.
100 великих библейских персонажей

Джон Террейн.
Великая война. Первая мировая – предпосылки и развитие

Чарлз Патрик Фицджералд.
История Китая
e-mail: historylib@yandex.ru