Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Олег Соколов.   Битва двух империй. 1805-1812

Глава 6. Jeszcze Polska nie zgien?a

   [41]

   Рано утром 9 апреля 1809 г. австрийские войска под командованием эрцгерцога Карла форсировали пограничную реку Инн и вторглись в Баварию. В общей сложности здесь у австрийцев было около 139 тысяч солдат. Одновременно 20-тысячный корпус генерала Шателера вступил в Тироль, в Италии начала наступление 73-тысячная армия эрцгерцога Иоанна, 33 тысяч солдат эрцгерцога Фердинанда вторглись в пределы герцогства Варшавского. Так началась одна из самых грандиозных войн наполеоновской эпопеи…

   Австрийцы надеялись на внезапность и на неподготовленность французской армии. Действительно, в Германии около 150 тысяч солдат Наполеона были рассеяны по огромному пространству от берегов Балтики до баварских Альп. В результате в первые дни эрцгерцогу Карлу удалось вклиниться в разбросанное расположение французских корпусов. Но при первом же звуке пушек, раздавшихся в Баварии, Наполеон сел в карету и уже 17 апреля рано утром приехал в Донауверт – центр расположения своих войск.

   В этот же день он обратился к армии с пламенным воззванием: «Солдаты!.. Вы были со мной, когда австрийский монарх прибыл на мой бивак в Моравии. Вы слышали, как он просил нас о снисхождении и клялся в вечной дружбе… Австрия всем обязана нашему великодушию, но три раза она преступила свои клятвы. Наши прошлые успехи являются надёжной гарантией того, что нас ждёт победа. Вперёд же, и пусть, увидев вас, враг узнает своих победителей!» 1

   Французская армия тотчас перешла в наступление, и последовала серия стремительных победоносных ударов: 19 апреля – Тенген, 20 апреля – Абенсберг, 21 апреля – Ландсхут, 22 апреля – Экмюль, 23 апреля – Регенсбург… Дорога на Вену была открыта, и не прошло и месяца, как французские войска были уже под стенами австрийской столицы. После непродолжительного обстрела город открыл свои ворота, и 12 мая французы в очередной раз под звуки победных оркестров шли по улицам Вены. Подобной невообразимой скорости развития событий никто не ожидал.

   В это же время боевые действия на востоке Европы развёртывались совершенно иначе. Вынужденный формальным договором объявить войну Австрии, Александр пригласил во дворец посла этой державы, князя Шварценберга, и заявил ему, что он сделает всё, чтобы уклониться от необходимости нанести вред противнику. И в конце царь дошёл до того, что на прощание пожелал австрийцам успеха (!!).

   Желая удачи своему формальному неприятелю, вечно фальшивый молодой царь на этот раз действительно был искренен. Если на «западном фронте» события развивались с головокружительной стремительностью, то российские войска шли на помощь своим союзникам примерно с такой же поспешностью, как когда-то действовали англичане, когда им нужно было высадить десант для поддержки русских войск.

   Для совместных действий против Австрии Россия выделила, казалось бы, весьма крупную армию под командованием князя Голицына. Его войска насчитывали в своих рядах 40 тыс. человек. Однако их продвижение вперёд откладывалось под всевозможными предлогами. Сначала говорилось о том, что армия не может выступить в поход, так как долго не сходит снег, потом войска задерживали постоянные дожди, потом разлив рек препятствовал движению. Сверх того сам князь никак не мог попасть в свою главную квартиру. Дело в том, что он женил своего сына, и в связи со столь уважительной причиной наступление было отложено…

   События на берегах Вислы имеют самое прямое отношение к теме данной книги, и поэтому мы обязаны рассказать о них подробно.





   Маленькая армия князя Понятовского героически вступила в борьбу с почти двукратно превосходящим по численности войском австрийцев. 19 апреля 1809 г. недалеко от Варшавы у местечка Рашин князь Понятовский с 12-тысячным корпусом встретил атаку более чем 30-тысячной австрийской армии. Битва под Рашиным вошла в легенду, ибо поляки здесь сражались как герои. В самый критический момент боя, когда австрийцы опрокинули центр польских войск неподалёку от деревни Фаленты, князь Юзеф спрыгнул с коня и, взяв в руки солдатское ружьё, повёл пехоту в отчаянную контратаку, сражаясь с неприятелем на штыках, как самый отважный гренадер.

   Несмотря на всю безумную отвагу, князю пришлось отступить и сдать Варшаву, чтобы не потерять своё маленькое войско. 23 апреля австрийцы вступили в польскую столицу, и казалось, Польша снова погибла.

   Но никто не ожидал того, что сделал в эти дни князь Понятовский; его поистине умелые и отважные действия превосходят любое воображение. Он не только не опустил руки, но с ещё большей решимостью вступил в борьбу. Пользуясь тем, что австрийцы вынуждены были держать в Варшаве значительные силы, князь решил оборонять правый берег Вислы.

   Австрийцы попытались форсировать реку, чтобы разгромить маленькую польскую армию, но Понятовский перешёл в стремительное контрнаступление и 3 мая в бою у Гуры уничтожил и взял в плен австрийский авангард.

   Но самое интересное началось дальше. Когда австрийцы двинулись по левому берегу Вислы на северо-запад, угрожая важному опорному пункту герцогства – крепости Торн, Понятовский не побежал за неприятелем, а сделал совершенно неожиданный ход. Он двинул свои войска прямо в противоположную сторону, на юго-восток, и вступил в австрийскую Галицию.

   Население встретило польские отряды с ликованием. Дворяне выходили навстречу Понятовскому, ведя за собой вооружённые отряды крестьян. В городах и местечках, куда вступали полки отважного князя, ему устраивали торжественные приёмы. 9 мая польские части вошли в Люблин. В ночь с 17 на 18 мая части генералов Сокольницкого и Рожнецкого стремительным штурмом овладели укреплениями города Сандомир. Австрийцы сдали город при условии, что получат свободный выход. В то время, когда 4-тысячный гарнизон генерала Эгермана покидал крепость, 800 австрийских солдат, поляков по национальности, убежали из австрийских рядов и присоединились к польским полкам.

   20 мая войска Понятовского пошли на штурм Замостья. Несмотря на 10-метровые валы и глубокие рвы, поляки почти без всякой артиллерийской подготовки бросились вперёд. Польские гренадеры под огнём врага взобрались на валы по лестницам и штурмом овладели городом. Гарнизон перестал существовать: около 500 австрийцев было убито, 2500 попало в плен.

   Развивая успех, 26 мая полки под знамёнами с белыми орлами вступили во Львов, который встретил польские части как своих освободителей. Австрийские войска генерала Гогенцоллерна отступали на юг, а австрийские солдаты, уроженцы Галиции, бежали из своих полков и присоединялись к польской армии.

   Понятовский объявил Галицию временно находящейся под властью Французской империи. Князь не знал, какое решение примет Наполеон в отношении Галиции, и опасался слишком явно и, возможно, преждевременно говорить о возвращении Галиции в состав польского государства. Был объявлен набор добровольцев в полки, которые были названы странным названием «франко-галицийские». Это делалось для того, чтобы дать как можно меньше пищи для раздражения русским властям.

   В рапорте Наполеону Понятовский докладывал: «Набор войск проходит очень активно. В настоящий момент создаются 4 полка пехоты и 4 полка кавалерии. Полностью обмундированные и экипированные за счёт граждан, которые решили пожертвовать деньги на их создание. Среди них граф Замойский, племянник князя Адама Чарторыйского, самого богатого собственника в Галиции. Некоторые батальоны будут готовы действовать уже через две недели…» 2

   Молниеносные удары Наполеона в Германии и успехи Понятовского в Галиции изумили Петербург, и император Александр не на шутку встревожился. Особенно он был обеспокоен событиями в Польше. Министр иностранных дел Румянцев по указанию царя тотчас направил приказ главнокомандующему русской армии на польской границе С. Ф. Голицыну: «…Важные и быстрые успехи французского оружия совершенно переменили общее положение дел после отъезда Вашего. Е. и. в-во не может далее отлагать исполнение своих обязательств и оставаться равнодушным зрителем при таковых происшествиях. Е. в-во, вопреки миролюбивого своего расположения, не может не принять в войне участия, тем более, что действия сей войны, начатой со стороны Австрии, коснулися почти границ наших, с одной стороны, в Варшавском герцогстве, а с другой, народным возмущением, открывшимся в Галиции» 3.

   Этот приказ лучше всего раскрывает намерения Александра и мотивы выдвижения русского корпуса на территорию Австрийской империи. Естественно, что его задачей было не выполнение союзных обязательств, а противодействие возможному польскому национально-освободительному движению, как на территории австрийской Галиции, так и в западных провинциях Русской империи.

   Почти одновременно с приказом князю Голицыну Александр I направил письмо императору французов, где он поздравлял его с успехами в Баварии и Австрии. Это письмо привёз в ставку Наполеона молодой русский офицер, который ещё будет много раз упоминаться на страницах этой книги. Его звали Александр Чернышёв, в описываемое время ему было всего 23 года. Все источники единодушны в том, что этот красавец и ловелас был отважен на поле сражения, а французским владел как истинный парижанин.

   В рапорте о поездке Чернышёв писал: «Я нагнал генеральную квартиру и увидел императора 9 мая (по новому стилю) в Санкт-Пельтене, здесь я вручил ему письмо, которое мне было поручено. Он встретил меня очень хорошо и сказал мне: „Ну вот, австрийцы хотели начать войну против меня – они наказаны за свою глупую дерзость…“ 10 мая генеральная квартира была в Шенбрунне, загородном дворце, удалённом от Вены на расстоянии около лье[42]. 11 мая в 4 часа дня император решил проехаться на коне. Он распорядился дать мне одного из своих коней и сказал, что я могу сопровождать его повсюду…» 4

   Движение русской армии началось по получении известий об успехах Наполеона, но шансы войны переменчивы, и в 1809 г. не всё для французской армии шло гладко.

   После занятия Вены Наполеон попытался форсировать Дунай, однако армия эрцгерцога Карла контратаковала французов, пока не все их части переправились на правый берег. Благодаря своему численному превосходству, благодаря тому, что позади французских полков была широкая река, ещё более разлившаяся в бурном весеннем половодье, австрийцы одержали победу в битве при Эсслинге 21–22 мая 1809 г., французские войска понесли тяжёлые потери, а знаменитый маршал Ланн был смертельно ранен.

   Отношение Наполеона к русскому союзу ярко иллюстрирует эпизод, произошедший во время битвы. Когда французы отступали, а сам император подвергался смертельной опасности, в лодке, которая должна была спасти главное командование армии, его сопровождали только четыре человека. Это были начальник штаба армии маршал Бертье, гофмаршал Дюрок, генерал-адъютант Савари и… Александр Чернышёв!

   Кстати, по поводу русских офицеров. В связи с тем, что Франция и Россия, по крайней мере формально, находились в союзе, в штабе Наполеона оказалось по разным причинам пять русских офицеров – все молодые, все знатные, образованные и, как полагалось русским и французским офицерам, отважные. Ими были уже упомянутый штаб-ротмистр граф Александр Чернышёв, 28-летний полковник граф Иван Витте, 32-летний майор барон Владимир Левенштерн, 36-летний полковник Иван Горголи и 32-летний генерал-адъютант князь Павел Гагарин.

   Читатель, знакомый с упомянутым нами произведением Дениса Давыдова «Тильзит в 1807 году», может вообразить, что все эти офицеры держались подальше от французов и смотрели насупленно на тех, кто осмеливался с ними заговорить, ведь известный партизан писал: «1812 г. стоял уже посреди нас, русских, с своим штыком в крови по дуло, с своим ножом в крови по локоть».

   Можно не сомневаться, что, если бы кто-нибудь сказал им тогда подобную фразу, они бы несказанно удивились. Ведь Чернышёв, Левенштерн, Витте и другие не только лихо скакали под огнём, выполняя приказы Наполеона, но и стали закадычными приятелями адъютантов Бертье и «officiers d’ordonnance»[43] императора. Золотая молодёжь Парижа: Флао, Монтескье, Фезенсак, Канувиль, Перигор, Тюренн, Мортемар – объединилась с золотой молодёжью Петербурга, в перерывах боевых действий посещая венские салоны, театры и рестораны. От русских офицеров ничего не скрывали, приглашали на все смотры, парады, приёмы.

   Левенштерн вспоминал, что как-то после боя «мы расположились с Монтескье и Дюроком так близко с палаткой Наполеона, что наши головы опирались на тросы, поддерживающие палатку. Мы разговаривали и смеялись во весь голос. Никому, кажется, не мешало наше присутствие. Наши товарищи объяснили нам, что Наполеон даже любит громкую весёлость в своём штабе… На траве расстелили скатерть, и в то время, пока Наполеон ужинал в своей палатке с Бертье и Шампаньи, нам подали великолепную трапезу, на которой председательствовал гофмаршал Дюрок. Нам наливали дорогие бургундские вина, а блюда были великолепными…» 5

   Пока шли боевые действия неподалёку от Вены, на берегах Вислы и Сана становилось всё жарче. Об этих событиях необходимо рассказать подробно.

   Блистательный поход Понятовского в Галицию и неудачи австрийских войск в Германии привели к тому, что эрцгерцог Фердинанд в ночь со 2 на 3 июня покинул Варшаву и двинулся вслед за Понятовским на юго-восток по левому берегу Вислы, в то время как Понятовский занимал правый берег. Австрийское командование решило нанести удар по польским войскам в районе Сандомира. К этому моменту значительная часть небольшой армии Понятовского была разбросана по территории Галиции и севернее на правом берегу Вислы. В Сандомире находились только 5 тыс. польских солдат под командованием генерала Сокольницкого. Однако в это время русские войска вступили на территорию Галиции и приближались к Сандомиру с северо-востока. Понятовский обратился к Голицыну с отчаянным призывом помочь обороне этого стратегически важного пункта, так как Сандомир был не только значительным городом, но и местом удобной переправы через Вислу.

   Между командующими польскими войсками и русской армией началась активная переписка. Вначале она шла в любезно-учтивых тонах. Понятовский вежливо просил русских прийти на помощь, а князь Голицын вежливо отвечал ему, почему в данный момент этого сделать невозможно. Просьбы повторялись, и постепенно тон объяснений становился более напряжённым.

   7 июня 1809 г., когда австрийцы уже вовсю штурмовали Сандомир, Понятовский писал Голицыну: «Указанная колонна (речь идёт о дивизии князя Суворова, находившейся ближе всего к полякам), вместо того чтобы двинуться на Сандомир через Замостье, по самому короткому пути, где ничто не мешало её движениям, где по моему приказу всё было приготовлено для её приёма, двинулась через Люблин и вместо того, чтобы ускорить движение, которое и так было неторопливым – всего лишь 2 мили[44] в день, добавила ещё крюк в четыре марша и три дня отдыха» 6.

   Время шло, кровопролитные бои за Сандомир не прекращались, а князь Голицын всё так же учтивыми фразами приводил новые объяснения задержки движения русских войск. Понятовский докладывал Наполеону: «После беседы, которую я имел с князем Голицыным, он письменно обещал перевести свои войска на левый берег реки Сан. Я тотчас дал приказ приготовить все необходимые материалы, чтобы построить мост… Дивизия князя Суворова находилась в этом месте, и я попросил его помочь ротой русских сапёров тем польским солдатам, которых я послал. Но он ответил мне, что приказ его главнокомандующего, это помогать нам в случае атаки, и ни в коем случае в его функции не входит построение мостов на Сане…» 7

   Роман Солтык, офицер в корпусе Понятовского и очевидец событий, а впоследствии историк войны 1809 г., рассказывает, что, внимая настойчивым призывам польского князя, русские генералы вроде бы решили двинуться вперёд на помощь полякам, но в последний момент остановились. Предлог, который был найден для прекращения движения, кроме как издёвкой не назовёшь – оказалось, что это понедельник, а понедельник в России считается несчастливым днём, и поэтому русские войска не могли идти в бой в этот день недели. Польские части продолжали отчаянно оборонять Сандомир, и русские генералы обещали-таки на следующий день прийти на помощь. Но тут опять вышло несчастье – генерал Сиверс, командовавший авангардом, потерял свой Георгиевский крест, а это было, без сомнения, дурным предзнаменованием, и русская армия снова вернулась на свои позиции.

   Может быть это и преувеличение, так как книга Солтыка была написана в 30-е годы XIX века, после кровавого подавления польского восстания в 1831 г., активным участником которого автор являлся. Однако официальные документы дают если не точно такие мотивы, то очень похожие. Так, в эти дни князь Голицын писал Понятовскому: «Я благодарю Вас за информацию, которую Вы мне дали о движении Ваших войск, и спешу сообщить Вам… что я вынужден ещё некоторое время остаться на занимаемых позициях, чтобы получить точные сведения от кавалерийского отряда, который я выслал в сторону Львова» 8. Какое отношение к предполагаемому маршу имели сведения от отряда, посланного в сторону Львова, знал только Сергей Федорович…

   Несмотря ни на что, героическая оборона Сандомира продолжалась. В ночь с 15 на 16 июня австрийцы бросили на штурм около 10 тыс. человек. Отчаянный, кровавый бой длился непрерывно 40 часов! Говорят, что по приказу эрцгерцога Фердинанда каждый идущий на штурм австрийский солдат получил по бутылке водки. Всем офицерам обещали по 100 дукатов, а всем солдатам – по 100 флоринов, если они возьмут Сандомир.

   Но поляки дрались как львы. Австрийцы оставили под стенами города около 1,5 тыс. человек, а 500 человек даже попали в плен. Однако у отважных польских солдат не оставалось больше ни патронов для ружей, ни зарядов для пушек, и, видя, что неприятель готовит новую атаку, Сокольницкий вступил в переговоры. Сандомир был сдан, но польские войска ушли из него с оружием и знамёнами.

   Понятовский был в бешенстве. И если в письмах Голицыну он сохранил холодно корректный тон, то в рапорте Наполеону он уже себя не сдерживал. 27 июня 1809 г. он писал императору: «До настоящего времени между ними (русскими войсками) и неприятелем не было ни одной стычки… После того как русские генералы истощили все предлоги, которые только может придумать злая воля, чтобы объяснить бездействие, они потребовали, чтобы каждый день им обеспечивали продовольствие для 100 тыс. человек… Таким образом, несмотря на обязательства, принятые князем Голицыным, перейти Сан 21 числа этого месяца с двумя русскими дивизиями, река была перейдена много дней спустя, только после того, как они (русские) удостоверились, что австрийцы отошли за Вислу… Две роты пехоты (австрийские), забытые в Жешуве, у которых достаточно было потребовать только сдаться, чтобы они сложили оружие, спокойно совершили своё отступление сквозь 20-тысячный корпус так, как если бы он находился для их защиты» 9.

   Однако если бы всё ограничивалось отсутствием содействия со стороны русских войск! На политическом фронте русское командование всемерно противодействовало полякам. Повсюду, где проходили русские войска, изгонялись недавно установленные именем Наполеона польские власти, а на место возвращались австрийские администраторы. Сразу по вступлении русской армии во Львов губернатором города был назначен генерал Меллер-Закомельский. Польский отряд, который направлялся через Львов, не был пропущен, зато австрийский губернатор Вурмзер спокойно приехал под охраной двухсот австрийских гусар (!) и стал исполнять обязанности вице-губернатора.

   В своём письме от 1 июля 1809 г. князю Голицыну Понятовский писал: «Я не могу поверить, что столь удивительные действия согласуются с волей монарха, добродетелями которого восхищается вся Европа. Если мысль о том, что Вы даёте австрийскому правительству возможность преследовать жителей Галиции за то, что они оказались верны делу, за которое Вашей Светлости поручено сражаться, не является для Вас достаточным мотивом, чтобы удержаться от восстановления (австрийской) администрации, я прошу Вас не забывать, что польские войска составляют 9-й корпус, который действует от имени Его Величества, императора французов» 10.

   Но Сергей Федорович Голицын как раз об этом не забывал; поэтому он действовал именно таким образом и доносил Александру I: «Осмеливаюсь всеподданнейше представить в. в-ву, что развязка сего дела может повлечь за собою весьма неприятные для нас следствия, ибо коль скоро начнут принимать здесь присягу в верности императору французов, то опасаюсь, чтобы не начались беспокойства в присоединённых к России провинциях, коим верить никак не можно» 11.

   Князь Голицын совершенно верно предполагал, что действия корпуса Понятовского могут вызвать волнения в западных провинциях Российской империи. Если до начала войны армия маленького польского государства «политкорректно» называлась армией герцогства Варшавского, то с началом боевых действий, ввиду того, что нужно было мобилизовать силы народа, Понятовский обратился с недвусмысленным воззванием к своим солдатам и всему населению Герцогства: «Государство, которое мы ничем не оскорбили, соседи, империю которых когда-то спасли наши предки, ворвались на нашу территорию и рассматривают нас как орду без отечества и правительства. Они желают оторвать нас от дела нашего великого освободителя и говорят, что воюют только с императором Наполеоном… Слабость недостойна поляков. Пожертвуем всем, чтобы защитить нашу отчизну и нашу честь… Подымайтесь же, поляки! С верой в Бога и в помощь Великого Наполеона будем биться за отечество… Закроем нашими телами то, что для человека дороже всего – его независимость и его права!» 12

   С подобными воззваниями Понятовский неоднократно обращался к войскам, к населению герцогства Варшавского и к населению Галиции. В результате война 1809 г. со всей остротой поставила польский вопрос на повестку дня. Депутация населения Галиции направилась через все препятствия в ставку Наполеона в Вене и обратилась к нему с просьбой о восстановлении Польского королевства. Несмотря ни на что, император стремился сохранить дружбу с Россией и поэтому ответил на просьбу поляков очень уклончиво: «Я не скрою, что испытываю к вашей нации особые чувства… но все личные пристрастия не должны влиять на политику. Как сделать так, чтобы Россия осталась довольна? Не знаю ещё… Энтузиазм галичан естественен, но я не возбуждал его. Я не обязан сделать для Галиции то, что я сделал для герцогства Варшавского, где я поручился своей честью… Я не хочу вовлечь себя в вечную войну с Россией. Но кто знает…» 13

   На театре военных действий отношения между русскими и поляками становились всё более и более натянутыми, и дело шло уже к открытому столкновению. В рапорте от 2 июля 1809 г. Понятовский докладывал Наполеону: «Согласие русских генералов с австрийскими стало настолько очевидным, что кажется, что они рассматривают как врагов польские войска, и в то время, когда они с удовольствием исполняют просьбу австрийского командования, они делают всё, чтобы разрушить усилия их союзников» 14.

   Накануне, 2 июля, капитан Первого полка пехоты герцогства Варшавского Гембаржевский доложил своему командованию о следующем эпизоде. Он въехал в Сандомир, который только что оставили австрийцы и который, по идее, должен был быть занят русскими войсками. «Въехав в город, – рассказывает капитан Гембаржевский, – я увидел 21 австрийского гусара, построенных в линию перед квартирой капитана Денисова, который командовал отрядом русских войск. Я подумал вначале, что это пленные, но, увидев, что они были вооружены пистолетами и саблями, я их спросил: „А что вы здесь делаете?“ – они мне ответили, что они представляют собой патруль. Тогда я решил попытаться арестовать офицера, командовавшего ими. Он спокойно пил водку с русским капитаном, который остановил меня, хотя австрийский офицер уже собирался отдать мне свою саблю. Русский офицер повёл австрийца ужинать вместе с собой, а мне сказал с насмешкой: „Если Вы хотите сразиться с гусарами, можете это сделать, а я и господин офицер посмотрим на это“» 15.

   Понятовский не только жаловался императору, но и пытался достучаться до посла Франции в России. Он рассказывал Коленкуру, что парламентёры из русской армии постоянно ездят к австрийцам, а австрийские парламентёры – к русским, что обе армии прилагают все возможные усилия, чтобы ни в коем случае не столкнуться одна с другой. «Их аванпосты, находясь в виду друг друга, расседлывают и разнуздывают своих коней, и наши патрули находят их почти всегда выпивающими вместе. Детали, которые у меня есть на этот счёт, кажутся невообразимыми…» 16

   Как бы ни складывались обстоятельства на польском театре военных действий, основные события кампании 1809 г. происходили, естественно, под стенами Вены. Здесь Наполеон готовил новую попытку переправы через Дунай. На острове Лобау на Дунае, превращённом в громадный плацдарм, были произведены колоссальные инженерные работы, здесь возводили укрепления, устанавливали на них орудия, готовили средства для быстрого наведения переправы; наконец, на острове даже прокладывались дороги, и вдоль них устанавливались фонари, чтобы можно было передвигаться ночью…

   Император, находясь в Шенбруннском дворце, внимательно следил за всеми этими грандиозными работами, не теряя из виду политической ситуации. Сейчас, как никогда, ему нужно было бы содействие русских войск для того, чтобы угрожать австрийцам с тыла, но к этому времени он уже получил рапорты Понятовского и был полностью в курсе того, что творилось в Галиции.

   В частности, он получил письмо, перехваченное польскими разъездами на территории Галиции. Это было послание, написанное командующему австрийской армии эрцгерцогу Фердинанду одним из русских генералов – князем Горчаковым. Всё письмо было наполнено враждебностью к наполеоновской Франции; в нём открыто высказывалась надежда на скорые совместные действия австрийцев и русских в борьбе против Наполеона. Чернышёв рассказывает: «Он (Наполеон) пригласил меня в свой кабинет и показал письмо от князя Горчакова, обращённое к Его Светлости Фердинанду. Я постарался сделать всё возможное, чтобы уменьшить его (Наполеона) недовольство, а также его раздражение против генерала Левиза (командир одной из дивизий русской армии в Галиции)» 17.

   Какие бы доводы и объяснения ни приводил ловкий русский офицер, император французов понимал, что активных действий «союзной» армии ему не дождаться. Поэтому, когда его генерал-адъютант Савари вспомнил о русском союзе, Наполеон воскликнул: «Не надо мне было рассчитывать на подобных союзников… Какую выгоду я получил от этого союза, если он даже не может обеспечить мне мир в Германии! Скорее, они все объединятся против меня, и, если остатки человеческих чувств не позволили им предать тут же, нечего заблуждаться: они все назначили свидание на моём гробе, но пока ещё не осмеливаются там собраться» 18.

   В начале июля всё было готово к новой переправе. В ночь с 4 на 5 июля 1809 г. французские войска форсировали Дунай, а 5 и 6 июля, в одной из крупнейших битв XIX в. – сражении при Ваграме, нанесли поражение армии эрцгерцога Карла. Участь войны была решена…

   Несмотря на, мягко говоря, недоверие, которое Наполеон испытывал отныне по отношению к русско-французскому союзу, в сражении при Ваграме рядом с императором находились уже известные нам русские офицеры: Гагарин, Чернышёв, Горголи, Витте и Левенштерн. Более того, по отношению к ним ничего не изменилось, их так же везде допускали, они так же присутствовали при всех важнейших событиях, выполняя штабную работу вместе со своими новыми товарищами по оружию. От других их отличало только подчёркнутое внимание, которое им везде оказывали. После первого дня битвы при Ваграме Чернышёв остался ночевать рядом с палаткой императора, а Гагарин, Витте, Левенштерн и Горголи отправились в тыл: «Едва мы приехали в Кайзер-Эберсдорф, – вспоминал Левенштерн, – как у нас появилось всё необходимое – продовольствие, напитки, фураж в избытке. То, что мы были русскими офицерами, гарантировало нам хороший приём. Наполеон лично отдал приказы, чтобы нас снабжали всем в изобилии, а Дюроку и Савари поручили позаботиться о том, чтобы эти приказы были выполнены» 19.



   Ш. Роэн. Бивак Наполеона на поле сражения при Ваграме в ночь с 5 на 6 июля 1809 г.



   Вечером после второго победоносного дня Ваграмского сражения русские офицеры снова были вокруг императора. «Пока готовили ужин, все старались добыть бумагу, чтобы написать письма в Париж и своим родным, – рассказывает Левенштерн. – Эти письма должны были отправить с поля сражения, чтобы объявить об этой победе всем европейским дворам. Блистательному красавцу Чернышёву предназначалось отвезти новость в Санкт-Петербург» 20.

   Чем объясняется такая забота об офицерах, представляющих армию, которая в Галиции фактически саботировала боевые действия против австрийцев? Разумеется, прежде всего – политическими соображениями. Наполеон стремился показать, что союз существует, хотя сам в него уже не особенно верил. Возможно также, что император хотел в лице хотя бы некоторых представителей русской знати получить сторонников профранцузской ориентации России. Он знал, что все молодые люди, которые пьют бургундское у его палатки, являются выходцами из знатных семей, и их мнение наверняка не останется без внимания в санкт-петербургских салонах.

   Без сомнения, присутствие этих людей в свите Наполеона объяснялось политическими мотивами, однако не следует забывать, что это всё-таки очень важный знак. Мы не случайно заострили внимание на, казалось бы, столь небольшом эпизоде. Если он был ничтожен для развития военных операций 1809 г., то в истории русско-французских отношений он, без сомнения, очень важен. Чернышёв, Гагарин, Витте… не просто присутствовали в Шенбруннском дворце на поле сражения при Ваграме, они фактически были допущены в генеральный штаб французской армии, где они чувствовали себя как дома. Находясь рядом с палаткой императора, в рабочих кабинетах штабных генералов, постоянно общаясь с адъютантами, высшими офицерами, они были в курсе всех событий и всех планов. Если бы Наполеон в это время замышлял хоть что-то против России, если бы в его поведении по отношению к союзнику было бы хоть что-то, кроме желания действовать с ним заодно, это тотчас же стало бы известно всем, и особенно Чернышёву. Блистательный юный офицер не только постоянно ездил повсюду с императором, но и неоднократно был приглашён к обеду и ужину, сидел за столом с Наполеоном и Бертье в узком кругу самых приближённых и самых доверенных лиц императора!

   При этом Чернышёв фактически был не только светским любезником и лихим рубакой, но и проницательным не по годам разведчиком. Свои рапорты о пребывании во французском штабе писали и другие участники весёлой компании, и Наполеон, конечно, догадывался, что далеко не все русские офицеры, находящиеся в его штабе, пребывают здесь из желания помахать саблей в обществе парижской золотой молодежи. И тем не менее эти люди были допущены везде; тем самым император демонстрировал, что у него нет никаких секретов от России…

   После Ваграма война продолжалась недолго. Французы двинулись по пятам отступающей австрийской армии, и в то время, когда уже начиналось новое арьергардное сражение, оно было прервано. 12 июля 1809 г. в Цнайме было подписано перемирие, и вскоре начались мирные переговоры, которые происходили в небольшом городке Альтенбург на границе Венгрии.

   Для того чтобы сообщить Понятовскому о заключении перемирия, был послан офицер-ординарец Наполеона капитан Хлаповский. С паспортом, подписанным эрцгерцогом Карлом, он проехал по всей территории, занятой австрийскими войсками, и 15 июля он уже был в главной квартире эрцгерцога Фердинанда, а на следующий день – в штабе Понятовского.

   Здесь, на польском театре войны, отношения между «союзниками» дошли до полного «театра абсурда». В начале июля австрийцы отступали. Польская армия шла за ними по пятам. 14 июля утром войска Понятовского подходили к Кракову. В этот момент в польский лагерь прибыл австрийский парламентёр. От имени генерала Монде он просил у командира польского авангарда генерала Рожнецкого перемирия на 48 часов для того, чтобы эвакуировать город без ущерба для жителей. Понятовский разрешил командиру авангарда заключить подобное соглашение, но только на 12 часов.

   Это произошло в 6 вечера, и, следовательно, срок перемирия истекал 15 июля в 6 утра. Однако уже на рассвете князю Понятовскому доложили, что в городе русские войска. Князь тотчас выступил во главе кавалеристского отряда и в 6 утра был у ворот Кракова. Там уже находился генерал Сиверс с русским отрядом. Солдаты Сиверса преградили дорогу польским кавалеристам, тогда командир польского эскадрона Потоцкий воскликнул: «У меня приказ войти в город от имени Его Величества императора французов. Надеюсь, вы не заставите меня пустить в бой пики, чтобы проложить себе дорогу!» Сиверс не стал лезть на рожон, его солдаты расступились, и польская конница вместе с князем Понятовским вступила в город, за ними шла пехота.

   Каково же было удивление князя, когда он увидел, что город был наполнен русскими войсками! Оказывается, заключив перемирие с поляками, австрийцы сделали всё, чтобы поторопить русский авангард и передать ему город. Сиверс со своими войсками совершил форсированный марш и пришёл в Краков раньше поляков. Понятовский видел, что в городе не только располагаются русские части, но и спокойно разгуливают вооружённые австрийцы. На площади князю преградил дорогу эскадрон русских гусар. Они стояли, повернувшись спиной к австрийцам и лицом к польскому отряду. Свидетель этого эпизода рассказывает в своём рапорте: «Князь попросил гусар дать ему проехать. Они остались неподвижными. Тогда, разозлившись, он вонзил шпоры в бока своего коня, направил его прямо на гусар. Того, кто встал у него по пути, он отшвырнул мощным ударом кулака. Проход тогда открылся при радостных восклицаниях народа» 21.

   Вслед за князем поскакали его офицеры и кавалеристы, город заняла польская пехота. Только применив силу, Понятовский смог войти в ратушу и принять город от лица императора Наполеона. Впрочем, ещё долго, до заключения мира, вместе с польским командованием в Кракове оставался и русский штаб.

   Согласно перемирию, условия которого Хлаповский доставил князю на следующий день после занятия Кракова, войска должны были оставаться на тех позициях, в которых они находились в момент подписания документа. Это означало бы для Понятовского, что он должен был уйти из древней столицы Польши. Но князь понимал, что оставить подобный важнейший пункт в руках австрийцев, тем более после победы, было бы абсурдом, поэтому он трактовал условия перемирия таким образом, что войска должны оставаться на тех позициях, в которых они находились в момент получения известия о перемирии. И объявил, что не отдаст Краков без приказа Наполеона.

   Ситуация в городе была, прямо скажем, непростая. Как уже указывалось, в древней польской столице оставались и русские, и польские части. Отношения между «союзниками» были таковы, что начальник штаба польской армии генерал Фишер вызвал на поединок командующего русским авангардом генерала Сиверса. Офицеры также неоднократно дрались на дуэлях, а солдаты то и дело сталкивались в кулачных драках на улицах.

   Несмотря на эту напряженную обстановку, Понятовский мог констатировать, что его отношения с князем Голицыным вдруг стали меняться к лучшему. Эта перемена со стороны русского главнокомандующего объяснялась его политическими видами.

   Политика князя Голицына строилась не просто на враждебных полякам чувствах, он даже отмечал: «Неоспоримо, что обыватели обеих Галиций не терпят австрийцев, и сия ненависть происходит точно от тяжкого правления и образа обхождения с ними…» 22

   Исходя из этого, князь предлагал следующее: восстановить Польское королевство под скипетром русского царя. Эту мысль уже давно лелеял близкий друг Александра князь Чарторыйский, вокруг неё вращалась русская политика в конце 1804 в начале 1805 гг. В это время Чарторыйский всеми силами стремился спровоцировать войну между Россией и Пруссией, чтобы отобрать у Пруссии польские земли, договориться с австрийцами и объявить о восстановлении Польского королевства, возложив королевскую корону на голову Александра I.

   Как уже упоминалось, в 1805 г. война с Пруссией не состоялась, и эта идея была на некоторое время отложена в сторону, но она будет снова и снова всплывать на поверхность. Предложения Голицына были куда более скромными, чем Чарторыйского. Если последний хотел восстановить Польшу в старых границах, то Голицын исключал в своих проектах из будущего королевства всю Белоруссию, Киевскую и Подольскую губернии. Тем не менее Сергей Федорович считал, что идея восстановления Польши более чем разумна.

   Он писал: «Чтобы все умы привести в равновесие, чтобы водворить повсюду спокойствие, необходимо нужен им король… Истинно все благомыслящие поляки жаждут о той минуте, в которую провозглашён будет их королём Александр, император всероссийский» 23. Однако и в 1809 г. проектом восстановления Польского королевства под русским скипетром не суждено будет осуществиться. В ответе Голицыну на его предложение министр иностранных дел граф Румянцев под грифом «секретнейшее» высказывал скептические замечания по поводу его проекта: «Можно ли положиться на постоянство польской нации и под самым видом пылкого их желания соединиться ныне под скипетром е. в-ва, не кроется ли больше умысла, чтобы тем удобнее возвратить ту часть Польши, которая России досталася и потом вовсе отмежиться от нас? Но если бы сего и не случилось, то не предстоят ли живые примеры в глазах наших, сколь слаба и ненадёжна связь между соединенными под одной властию, но под разными именами и на особых правах государствами, невзирая на давность времени, которая, казалось бы, должна была сделать их нераздельными и неразлучными во всех случаях?» 24

   Но может быть, самым главным контраргументом Румянцева было то, что, пока Польша оставалась разделённой между тремя державами (не следует забывать, что Пруссия сохранила, даже после Тильзитского мира, некоторые польские земли), последние были связаны между собой как бы круговой порукой. Пока сохранялась такая ситуация, Пруссия и Австрия оставались потенциальными союзниками России, как её сообщники в не самом красивом поступке. А вот если бы Россия забрала себе все польские земли, то она могла серьёзно поссориться с двумя другими участниками раздела. Именно поэтому политическим проектом князя Голицына пока не было дано ходу. Однако Румянцев не исключал, что если знатные люди герцогства Варшавского и галицийские магнаты пожелают стать русскими подданными и обратятся по этому поводу с ходатайством, то «таковой подвиг их и предложение о том не останутся безуспешны» 25.

   Впрочем, никаких «подвигов» и предложений на этот счёт не последовало. Политика Голицына осталась без последствий для судьбы Галиции. Зато обсуждение вопроса об этой провинции и о Польше в целом сыграло важнейшую роль в мирных переговорах в Альтенбурге.

   Переговоры шли туго.

   С одной стороны, у австрийцев оставались ещё немалые силы – около 250 тыс. солдат, готовых продолжать войну; с другой стороны, Наполеон сам не знал, как выйти из сложной ситуации, в которой все оказались. Кроме того, ему была неясна позиция России. В идеале он видел результатом кампании передачу Галиции герцогству Варшавскому, однако такой исход, совершенно очевидно, был бы неприемлем для Александра. Это означало бы восстановление почти половины Речи Посполитой. В этом случае сам собой напрашивался вопрос окончательного восстановления этого государства, а следовательно, отторжение от России её западных провинций. Поэтому Наполеон искал других решений. Одним из возможных вариантов было бы создание Галиции как отдельного независимого государства под властью союзного Наполеону государя, но и этот вариант едва ли мог удовлетворить Россию – ведь вместо одной маленькой Польши получилось бы целых две маленьких Польши! Царь вполне соглашался отдать Галицию австрийскому принцу, но это никак не устраивало ни Наполеона, ни поляков, так как фактически означало бы сохранение всей Галиции в качестве австрийской провинции.

   Ловкий австрийский министр Меттерних, который вёл переговоры с министром иностранных дел Франции Шампаньи, намекал на то, что союз с Австрией выгоден для Наполеона, и тому следовало бы вообще ничего не забирать от габсбургской монархии, а вместо аннексий заключить с ней союз!

   Как ни странно, Наполеон был не против такого решения, но при том условии, что будет заменён человек, сидящий на троне австрийской монархии. «Близкий союз с теперешним императором невозможен, потому что, несмотря на его добрые качества, он придерживается мнения того, с кем последним он разговаривал» 26, – писал Наполеон своему министру иностранных дел. А в другом послании тому же адресату он говорил: «Если бы на троне был император, которому я мог доверять, такой человек, как великий герцог Вюрцбургский[45], или эрцгерцог Карл, я оставил бы в целости всю австрийскую монархию, не урезав от неё ничего» 27. Наконец, в другом письме, адресованном Шампаньи, он подтверждает: «Если император (австрийский) пожелал бы отречься в пользу великого герцога Вюрцбургского, я оставил бы его страну без изменений, с её теперешней независимостью и заключил бы с ней союз, который позволил бы мне завершить великие дела континента. Я доверяю характеру и достойному образу мысли великого герцога Вюрцбургского. Тогда бы я считал, что спокойствие мира достигнуто» 28.

   Интересно отметить, что Наполеону практически не требовались какие-то серьёзные территориальные уступки от Австрии. Если он предлагал обменять территориальные потери на отречение Франца I, это было связано с тем, что он не мог объявить Европе о мире, в результате которого Австрия вышла бы сухой из воды. Это значило бы объявить всем, что настоящей победы не было достигнуто или что можно безнаказанно вести войну против Французской империи.

   Пусть читатель представит себе государство, которое благодаря большому напряжению сил отразило агрессию, разгромило врага и заняло своими победоносными войсками вражескую столицу. А после этого не добилось бы вообще никаких выгод и не предприняло бы никаких мер против своего неприятеля! Такого не бывает. Но Наполеон, как ни странно, был готов к подобному варианту, лишь бы ему дали хоть какое-то свидетельство, какой-то символ достигнутой победы. И отречение Франца было самым мягким, самым щадящим Габсбургскую монархию решением. Тем более что герцог Вюрцбургский, младший брат императора, был известен всем как человек высоких моральных качеств, блистательно образованный и талантливый. Наконец, ему было 40 лет, и он был в самом расцвете сил.

   Но Франц I вовсе не собирался отрекаться от престола в пользу своих братьев. Более того, в области международной политики, начиная с этого времени, австрийским императором управлял Меттерних, бывший посол в Париже, а с 8 октября 1809 г. – министр иностранных дел. Политика Меттерниха точно изложена в его письмах накануне подписания мира. В них министр объясняет императору, что необходимо достичь согласия с Наполеоном, так как в случае попытки решить вопрос вооружённым путём австрийская армия будет наверняка разгромлена. Тогда Наполеону не останется ничего другого, как разрушить австрийскую монархию. Поэтому Меттерних предлагает взять курс на союз с Наполеоном, однако этот союз должен был преследовать не цель помочь Наполеону, а цель его погубить: «Нужно, чтобы с момента заключения мира наша система строилась на том, чтобы ограничиваться исключительно лавированием, пытаясь найти общий язык с победителем. Только таким образом мы сохраним, быть может, наше политическое существование до дня всеобщего освобождения. Без помощи России нам нечего думать о том, чтобы сбросить ярмо, которое тяготеет над Европой… Нужно, чтобы мы сохранили наши силы до лучших времён и работали над нашим спасением более мягкими методами» 29.

   Да, Наполеон был совершенно прав – они все давно «назначили свидание на его гробе», и австрийский союз обещал быть не более близким, чем союз с Россией. Быть может, самым безопасным для Наполеона и Франции было бы разгромить Габсбургскую монархию до конца, дав независимость Польше, Венгрии и Чехии. Но это был бы слишком радикальный поворот, чреватый новыми и новыми войнами. Император предпочёл ограничиться, как ему казалось, более разумным решением, заключавшимся в том, чтобы слегка обкорнать Австрийскую империю с разных сторон и тем самым, как ему казалось, обезопасить свою систему.

   Александр I не пожелал даже присылать своих представителей на переговоры. Царь ограничился тем, что опять направил в штаб Наполеона красавца Чернышёва с письмом, в котором очень туманно выражалась позиция России в отношении будущего мирного договора: «Я передаю целиком в руки Вашего Величества свои интересы, – писал царь, – мне приятно полностью довериться Вашей дружбе ко мне. Вы можете дать мне неоспоримые доказательства этой дружбы, если вспомните то, что я говорил Вам в Тильзите и Эрфурте об интересах России по отношению к бывшей Польше и то, что я уже неоднократно передавал Вашему послу» 30.

   Александр I не писал ничего конкретного. Однако за месяц до этого он очень жёстко выразил свою позицию в беседе с Коленкуром. Царь сказал посланнику: «Если дело идёт о Польше, если стоит вопрос о её восстановлении хоть в какой-то степени, то мир недостаточно велик, чтобы мы могли сговориться» 31.

   Если царь высказался жёстко, но достаточно туманно, Румянцев в беседе с послом был не менее твёрд и более конкретен. Он возмущённо говорил о поведении князя Понятовского в ходе последней войны: «Они вели себя не просто как войска саксонской армии, они называли себя поляками (вот уж поистине дерзость – поляки называли себя поляками!); они издавали прокламации от имени родины; они говорили о её восстановлении; они вербовали солдат даже за границей, обращаясь с патриотическими воззваниями, и некоторые подданные императора, мирно жившие под его скипетром со временем полного уничтожения королевства Польского, дали увлечь себя подобными призывами; они без паспортов перешли границу между двумя государствами; они вооружали многих из тех, кого они увлекли за собой, и, перейдя границу, некоторые из них сразу же открыли огонь по охранявшим её часовым…» 32

   Далее министр продолжал, с возмущением говоря о последствиях кампании 1809 г. в Галиции: «Мысль о восстановлении королевства Польского зреет в умах тех, кто населяет герцогство Варшавское. Это не тайное желание, это открыто высказываемая надежда; она провозглашается как идея крестового похода, но эта идея может получить осуществление лишь в том случае, если предположить, что удастся разъединить двух императоров» 33.

   Румянцев считал, что, если Галиция будет отторгнута от Австрии, Россия должна получить не менее двух третей этой территории за свои «услуги» в ходе войны. В одном из разговоров с Коленкуром Румянцев воскликнул: «Поляки совершенно опьянели, нужно их немного отрезвить… Неужели дело идёт о восстановлении Польши? Тогда… нас атакуют в самое сердце и, в этом случае, я буду первым, кто скажет императору, что мы допустили ошибку, следуя теперешней системе. В этом нужно признаться сегодня же и пожертвовать для борьбы с этим нашим последним солдатом…» 34

   Речь Румянцева очень важна для понимания эволюции отношения русского общества к наполеоновской Франции в эту эпоху. Ещё раз подчеркнём, что неприязненность российской аристократии по отношению к Наполеону в первые годы XIX века, без сомнения, преувеличивается из-за огромного наслоения источников, созданных после войны 1812 г. Однако в результате войны 1809 г. враждебность русских элит к Франции становится всё более очевидной. Нужно отметить, что Николай Петрович Румянцев вовсе не принадлежал ни к англофилам типа Семёна Воронцова, ни к воинствующим консерваторам вроде вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны. Напротив, он был очень просвещённым человеком, благоволящим к французской культуре и в политическом плане стремящимся скорее к сохранению русско-французского союза. Но и этот государственный деятель отреагировал на появление польских белых орлов на границе с Российской империей как бык на красную тряпку. Из сказанного в главе 4 вполне понятно, почему для всей верхушки российской аристократии было неприемлемым восстановление Польши. Румянцев, несмотря на все свои либеральные идеи, был одним из тех, чья семья получила тысячи крепостных за счёт захвата земель бывшей Польши. Ни он, ни Салтыковы, ни Зубовы, ни Безбородко не желали терять свои доходы. Из-за польского вопроса между Россией и Францией повеяло таким холодом, что за ним уже чувствовался запах порохового дыма.

   Правительство Российской империи не могло допустить восстановления Речи Посполитой, так как это поколебало бы устои крепостнического государства и отняло бы у аристократии огромные доходы. Наполеон же был отныне связан с поляками новыми узами братства по оружию. Польские солдаты, как уже говорилось, сражались с удивительным героизмом и умирали с именем Великого Наполеона на устах, надеясь на возрождение своего отечества. Причём они дрались за императора не только на берегах Вислы и Сана, но и проливали кровь на полях сражения испанской войны. Три пехотные полка герцогства Варшавского, три пехотные полка Вислинского легиона и полк Вислинских улан сражались повсюду от Сарагосы до Севильи, от Альбуэры до Валенсии, проявляя удивительную стойкость и отвагу. Даже такой прагматичный политик, как Наполеон, не мог себе позволить бросить их на растерзание австрийским властям. Он был воином и высоко ценил кровь, пролитую в совместной борьбе. Фраза Румянцева о том, что Россия сражалась в польской кампании, произнесённая в одной из бесед с Коленкуром, звучала просто издевательством.



   М. Баккиарелли. Наполеон дарует конституцию герцогству Варшавскому



   Вполне понятно, что у русских офицеров и генералов не было никакого желания защищать поляков, и Наполеон прекрасно это осознавал. В ходе кампании в Галиции между русскими и австрийцами не произошло ни одного боя, за исключением случайной ночной стычки на аванпостах, где был убит один австриец и ранено двое. Но как после этого можно было принять предложение Александра – передать России две трети Галиции, в то время как герцогство Варшавское должно было получить только треть?!

   В результате долгих переговоров мир между Австрией и Францией был подписан 14 октября 1809 г. в Шенбруннском дворце. Наполеону казалось, что этот договор представляет собой компромисс. Действительно, по этому договору только западная Галиция с Краковом присоединялась к герцогству Варшавскому (всего лишь четверть всей Галиции), а почти вся восточная Галиция (или три пятых общей площади края) оставалась за Австрией; России отходил только Тарнопольский округ с 400 тыс. жителей. Кроме того, австрийская монархия лишалась юго-западных провинций: Хорватии, Рагузы, Фиуме, Триеста, Карниоля, Горицы и части Каринтии. Браунау, Зальцбург и Иннский округ передавался Баварии.

   Результаты войны 1809 г. оказались поистине чреваты новой войной. Хоть Наполеон и остерегался расширения Польши, хотя польское государство всё ещё называлось герцогством Варшавским, но всем было понятно – это уже будущая Польша. По Шенбруннскому миру герцогство получило территорию 52 тыс. км2, а его население увеличилось на 1,7 млн человек. Таким образом, общая численность жителей герцогства достигла 4, 3 млн человек. Это, конечно, была ещё далеко не вся Речь Посполитая, но это был уже и далеко не просто эмбрион Польши, которым можно было пренебречь, как после Тильзита. Теперь это было государство с округлившимися границами, народ которого гордился тем, что, как и пелось в мазурке Домбровского, саблей отбил «то, что взял недруг». Пламенные прокламации Понятовского, восстание поляков на территории Галиции и битвы, которые выдержали польские солдаты, с одной стороны, а с другой – совершенно очевидная враждебность к делу поляков не только российских властей, но даже со стороны офицеров и простых солдат. Как это ни странно, в Тильзите, после только что отгремевших боёв, русские и французы искренне веселились вместе. Русские и польские солдаты и офицеры, несмотря на то что были союзниками, смотрели друг на друга как на лютых врагов, и с этим ничего нельзя было поделать.

   На границе с Россией возникло государство, для которого самой главной надеждой стала война за освобождение некогда отторгнутых земель. Ясно, что для правящего класса Российской империи сосуществование с этим государством было невозможным, и мысль о необходимости раздавить, уничтожить герцогство Варшавское стала естественной для всей российской элиты.

   До 1803 г. у России и Франции не было вообще никаких причин сражаться. С началом франко-английской войны появился хотя бы отдаленный повод. После войн 1805–1807 гг. возникли очаги противоречий, которые оказалось не так-то просто потушить, а после войны 1809 г. напряжённость стала такой, что было бы удивительно, если бы удалось избежать серьёзных осложнений между двух империй. Теперь император Александр был близок к исполнению своей заветной мечты. Война с наполеоновской Францией из его навязчивой идеи превращалась в дело всего правящего класса России.

   Наполеон чувствовал, что союз с Россией, на который он так рассчитывал, ускользает от него, что польский вопрос серьёзно осложнил отношения между странами. Он решил предпринять в отношении России несколько важнейших шагов, с помощью которых он надеялся спасти союз.

   Первым из них стал дипломатический демарш в адрес российского правительства. 20 октября 1809 г., практически вслед за подписанием Шенбруннского мира, министр иностранных дел Шампаньи обратился к Румянцеву с предложением о заключении конвенции, которая поставила бы точку в польском вопросе. Шампаньи писал: «Император не только не желает поддерживать идею возрождения Польши, столь далёкую от его идей, но он даже готов сотрудничать с императором Александром во всём, что позволило бы стереть воспоминания о ней в сердцах её бывших обитателей». После этого следовала фраза, которая звучала диссонансом со всеми деяниями Наполеона; однако его желание сохранить союз с Россией было столь велико, что он поручил министру иностранных дел написать следующие слова: «Его Величество даёт согласие на то, чтобы слова „Польша“ и „поляки“ исчезли не только из всех политических актов, но даже и из истории (!!)» 35.

   В Петербурге с энтузиазмом восприняли проект подобной конвенции, тем более что предложение о подобной конвенции было направлено Наполеону и как раз находилось в пути, когда пришло письмо от Шампаньи.

   В эти дни, когда император готовился к важному политическому демаршу, он предпринял то, что можно назвать настоящим ухаживанием за Россией. Делалось всё, чтобы окружить самым деликатным вниманием русского посла Куракина. У него была своя ложа в театре Тюильри, его приглашали на все охоты, на все придворные приёмы, давая преимущества перед всеми королями, герцогами и другими высочайшими особами. Александр Борисович чувствовал себя в этой обстановке как рыба в воде. Он появлялся на всех придворных торжествах с сознанием своей важности, не забывая о бриллиантах. Так как он был награждён высшей степенью ордена Почётного легиона, он распорядился сделать ему звезду ордена из одних алмазов и гордился тем, что она должна была превосходить своим блеском звезду великого канцлера Почётного легиона.

   Впрочем, в роскоши и блеске посольства Коленкур не уступал своему русскому коллеге. Он давал роскошные балы и приёмы, тем более что в конце 1809 г. у России было много поводов для празднований.

   В сентябре 1809 г. победоносно закончилась война против Швеции. Эта война, которая началась зимой 1808 г. как лёгкая вооружённая прогулка, переросла летом того же года в тяжёлую затяжную кампанию. Русские войска быстро заняли Финляндию, однако осенью сопротивление шведов усилилось, а в тылу русских войск начались партизанские действия финского населения. 7 (19) ноября было заключено перемирие, которое продлилось до марта 1809 г.

   Однако уже в начале февраля русские войска начали наступление. Отряд (под командованием Шувалова) двинулся на север вокруг Ботнического залива, два других двинулись прямо через залив по льду. Колонна под командованием Барклая де Толли наступала через Кваркенский пролив, самое узкое место Ботнического залива, между финским городом Вааса и шведским Умео. Другой отряд под командованием Багратиона шёл через Аландские острова.

   О последнем, самом тяжёлом этапе этого удивительного похода пешком через залив рассказывает офицер из колонны Барклая: «Надлежало идти без дороги, по цельному снегу выше колена, в стужу свыше 15 градусов… только герои могли совершить этот подвиг, единственный в военной истории. Русские перешли в двое суток около ста верст через ледяные громады, глубокие снега, без всякого следа в жестокую стужу; опрокинули неприятеля при первой встрече и одним появлением своим покорили целую область» 36.

   Поражения шведских войск и угроза столице привели к тому, что в Стокгольме произошёл государственный переворот. Король Густав IV был отстранён от власти и был вынужден отречься от престола. Шведский риксдаг (парламент) избрал королем дядю Густава IV, герцога Сёдерманландского.

   Новые власти сразу обратились к русским с просьбой о перемирии. Однако война продолжалась. После новых побед русской армии в августе 1809 г. начались мирные переговоры, и 5 (17) сентября в Фридрихсгаме был заключён мирный договор. Согласно этому договору, Россия приобретала Финляндию и Аландские острова, морская граница проходила отныне по середине Ботнического залива. Кроме того, Швеция должна была закрыть свои порты для британских военных и торговых судов. Запрещалась их заправка водой и продовольствием. Швеция, таким образом, фактически присоединялась к континентальной блокаде. Большую роль в заключении Фридрихсгамского мира сыграл министр иностранных дел граф Румянцев, который за успешную государственную деятельность получил чин канцлера Российской империи.

   Как известно, присоединение Финляндии было согласовано Александром с французским императором во время встречи в Эрфурте. Здесь же, во время свидания императоров, было оговорено, что Молдавия и Валахия должны были отойти России. Поэтому, пока русские войска воевали в Швеции, пушки загрохотали и на Дунае. Здесь боевые действия были сопряжены с большими трудностями. Дряхлый фельдмаршал Прозоровский начал кампанию не самым блистательным образом. У царя была поистине какая-то мания назначать на пост командующего армией против турок стариков – после 60-летнего Михельсона его место занял 70-летний Прозоровский. Один из его генералов, Ланжерон, так описывает своего командующего: «Это скорее была мумия, чем живое существо. Он был в таком ужасающем физическом состоянии, что каждый день думали – не умрёт ли на следующий. Правда, что при таком дряхлом теле его душа была полна огня, а живости его ума могли бы позавидовать многие молодые люди» 37.

   Весной 1809 г. русская армия форсировала Дунай и двинулась против турецких крепостей, защищавших правый берег реки.

   Первый серьезный удар русских войск пришёлся по крепости Браилов. В ночь с 19 на 20 апреля (1–2 мая) 1809 г. был начат штурм, который закончился кровавой неудачей, так как атака была совершенно не подготовлена. Ланжерон рассказывает, что войска, назначенные для штурма (около 8 тыс. человек), в глубокой тьме достигли рва и несмотря на огонь неприятеля сумели в него спуститься, но оказалось, что штурмовые лестницы недостаточно длинны, чтобы вскарабкаться на вал. «Наши несчастные офицеры и солдаты, сгрудившиеся в глубоком рву, не могли оттуда ни вылезти обратно, ни залезть на вал. Враг мог стрелять по ним на выбор из ружей и засыпал их картечью… Они погибали, не имея возможности бить по противнику… Огонь врага был ужасающим, и каждая пуля попадала… 200 офицеров погибли или были тяжело ранены, более 5 тысяч солдат разделили их участь» 38.

   Прозоровский писал царю: «Сердце моё обливалось кровью. Я желал умереть, если б была малейшая возможность подать пособие и загладить несчастие, то, конечно, бросился бы я сам с войском в огонь». После этой неудачи осада крепости была снята, и русские войска два месяца провели в бездействии. Несмотря на многочисленные приказы, старик фельдмаршал не двигался с места.

   В помощь престарелому фельдмаршалу был назначен генерал Багратион, известный своей активностью и отвагой. Когда Багратион прибыл к армии, Прозоровский как специально умер, и руководство отныне взял в свои руки решительный полководец. Однако и он сразу не смог добиться успехов. Главным врагом, с которым столкнулась русская армия на южном театре военных действий, стали болезни. Багратион писал: «Главнейший мой неприятель не турки, но климат здешний. Безмерные жары, продолжающиеся с чрезвычайною силою, причиняют крайнюю слабость в людях и до невероятности умножают число больных… Болезни до такой степени свирепствуют также в Молдавии, Валахии и Бессарабии, что там, в некоторых баталионах… имеется налицо здоровых не более как от 60 до 80, а немалое число баталионов имеет едва комплектную роту» 39.

   Тем не менее войска Багратиона перешли в наступление. 4 (16) сентября Багратион одержал победу под Рассеватом. В этом бою был разбит семитысячный отряд сераскира Козрева. Опрокинув турок, русская конница, и прежде всего казаки, преследовали бегущего врага почти 20 вёрст. В результате от 2,5 до 3 тыс. турок было изрублено, около тысячи попало в плен, причем 400 пленных умерло от ран в тот же вечер. Этот не очень крупный, но, без сомнения, успешный бой был высоко оценен в Петербурге. Багратион за победу под Рассеватом получил Андреевскую звезду, а Платов и Милорадович стали генерал-аншефами.

   Почти одновременно с успехом под Рассеватом произошёл удачный бой под Фрасиной, где генерал Ланжерон нанёс поражение другому семитысячному турецкому отряду. Наконец, знаменитая крепость Измаил 14 (26) сентября капитулировала перед войсками генерала Засса. Сдалось более 4,5 тыс. турецких воинов и 2,7 тыс. вооружённых жителей, было захвачено 221 орудие и 9 небольших военных судов. На этом наступление затормозилось; более того, Багратион обратился в Петербург за разрешением отвести армию на зимние квартиры на левый берег Дуная.

   Подобные половинчатые успехи не вызывали энтузиазма в аристократическом обществе. «Война с Швецией приучила Петербург к быстрым успехам, – писал Ф. Ф. Вигель, – и поэтому действия Багратиона казались весьма неудовлетворительными. Вот диковинка, что перешёл Дунай; лет пятьдесят тому назад можно было этому удивиться, а теперь никого не польстит название Задунайского; нет, брат, ступай за Балканы… Сражаться с просвещёнными шведами, кажется, труднее, – находили они, – чем с варварами, не знающими ни дисциплины, ни практики. Впрочем, этот Багратион и сам невежда, который знает войну только по практике» 40.

   Однако осенью русская армия одержала очередной успех. После непродолжительной осады отрядом генерала Эссена сдалась турецкая крепость Браилов, стоившая русским войскам столько крови весной 1809 г. Турецкому гарнизону разрешили свободный выход из крепости при условии сдачи знамён и всех крепостных орудий. Мусульманским жителям также рекомендовалось покинуть город. 21 октября (2 ноября) из крепости вышли 4,1 тыс. турецких пехотинцев, 1,1 тыс. кавалеристов и 11,3 тыс. жителей. В городе осталось только 2 тыс. обитателей христианского вероисповедания.

   Кроме войн с Турцией и со Швецией Россия продолжала вести войну с Персией, восстановившей союз с Великобританией, которая, в свою очередь, инициировала заключение персо-турецкого соглашения о совместных операциях на кавказском театре военных действий. Здесь русские войска также добились успехов. Генерал Тормасов, пришедший на смену старику фельдмаршалу Гудовичу, в 1809 г. отразил наступление войск под командованием самого персидского шаха Фетх-Али и сорвал попытку его сына Аббас-Мирзы захватить крепость Гянджу. Эти успехи не могли не способствовать общему оптимистическому настрою в правящих кругах России.

   Победоносный Фридрихсгамский мир, взятие Измаила и Браилова дали повод для помпезных торжеств в столице Российской империи, в которых, как всегда, французское посольство отличилось пышностью и дороговизной торжественных ужинов и балов.

   Что же касается русско-французской конвенции по польскому вопросу, в Петербурге продолжались дискуссии по поводу её заключения. Конкретный проект соглашения был предложен Россией в январе 1810 г. Его текст был согласован графом Румянцевым и послом Франции Коленкуром и совместно ими подписан.

   Вот как выглядели его основные пункты: «Ст. 1: Польское королевство никогда не будет восстановлено. Ст. 2: Высокие договаривающиеся стороны обязуются сделать так, чтобы слова „Польша“ и „поляки“ не употреблялись никогда ни по отношению к какой-либо части этого бывшего королевства, ни по отношению к его жителям, ни по отношению к его войскам. Они должны навсегда исчезнуть из всех официальных или публичных актов, какого бы вида они ни были. Ст. 3: Награды, принадлежащие бывшему Польскому королевству, упраздняются и никогда не будут восстановлены… Ст. 5: Устанавливается как важнейший, неизменный принцип, что герцогство Варшавское не имеет права получить никакого территориального расширения за счёт земель когда-то принадлежащих Польскому королевству» 41.

   Наполеон был готов идти далеко, но договор в такой форме вызвал у него возглас удивления. Император предложил своему министру иностранных дел изменить те пункты конвенции, которые были сформулированы слишком жёстко и даже жестоко по отношению к полякам. В своём ответном проекте он предлагал фактически повторить всё то же самое, но соблюдая при этом хотя бы какие-то относительные приличия по отношению к тем людям, которые ему верно служили.

   Пункт первый был сформулирован теперь следующим образом: «Его Величество император французов обязуется не поддерживать никакого восстановления Польского королевства, не давать никакой помощи любому государству, которое имело бы подобные намерения, не давать никакой помощи, ни прямой, ни косвенной, любому восстанию или возмущению провинций, которые составляли это королевство».

   Во втором пункте говорилось: «Высокие договаривающиеся стороны и саксонский король не будут более употреблять ни в каком публичном акте слова „Польша“ и „поляки“ для именования в современном состоянии той или иной части бывшего Польского королевства и его жителей».

   Что касается третьего пункта, император был согласен, чтобы отныне не выдавались польские ордена, но он не хотел запрещать носить их тем, у кого они есть, лишая достойных людей заслуженных ими наград. В результате ордена должны были отмереть постепенно «после смерти тех, кто носит их в настоящий момент».

   Последующие пункты также подверглись небольшой редакции, но в общем и целом смысл документа полностью сохранялся. Наполеон собирался дать России совершенно недвусмысленное обязательство того, что он не будет способствовать восстановлению Польши.

   Однако редакция Наполеона была отвергнута российской стороной. В Петербурге был составлен новый проект договора, где с маниакальным упорством повторялись формулы январской конвенции. Опять-таки присутствовали слова о том, что «Польша никогда не будет восстановлена», о том, что из публичных актов будут убраны навсегда слова «Польша» и «поляки» и т. д. Известный польский историк Мариан Кукель написал по этому поводу, что Наполеон «понял, что его хотят оклеветать, политически скомпрометировать, осмеять как монарха и как человека» 42.

   Впрочем, когда новый русский вариант документа пришёл в Париж, политическая ситуация изменилась настолько, что Наполеон в значительной степени потерял интерес к договору…


1 Correspondance de Napoleon Ier… t. 18, p. 481.

2 Correspondance du Prince Joseph Poniatowski avec la France. Poznan, 1921–1929, t. 2, p. 169.

3 Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы российского Министерства иностранных дел. М., 1963, т. 5, с. 44.

4 Рукописный отдел РНБ, Ф 836, Чернышёв А.

5. Lowenstern W. Memoires du general-major russe baron de Lowenstern. Paris, 1903, t. 1, p. 129–130.

6 Correspondance du Prince Joseph Poniatowski… t. 2, p. 165.

7 Ibid, p. 172–174.

8 Ibid, p. 175.

9 Ibid, p. 188–189.

10 Ibid, p. 198.

11 Внешняя политика России XIX и начала XX века, т. 5, с. 90.

12 Soltyk R. Operations de l’armee sous les orders du Prince Poniatowski…

13 Цит по: Askenazy S. Le Prince Joseph Poniatowski. Paris, p. 243–245.

14 Correspondance du Prince Joseph Poniatowski, t. 2, p. 203.

15 Ibid.

16 Ibid, p. 208.

17 Рукописный отдел РНБ, Ф 836, Чернышёв А.

18 Savary A.-J.-M.-R. Memoires du duc de Rovigo. Paris, Londres, 1828, t. 4, p. 145.

19 Lowenstern W. Memoires du general-major, t. 1, p. 126.

20 Ibid, p. 130.

21 Correspondance du Prince Joseph Poniatowski, t. 2, p. 227.

22 Внешняя политика России XIX и начала XX века.

23 Там же, с. 77.

24 Там же, с. 85–86.

25 Там же.

26 Correspondance de Napol?on I. Paris, 1858–1870, t. XIX, p. 475.

27 Ibid, p. 447.

28 Ibid, p. 486.

29. Metternich C. W. L., prince de. M?moires, documents et ?crits divers. Paris, Plon, 1880–1884, t. 2, p. 305.

30 Correspondance de Napoleon I, t. XIX, p. 411.

31 Цит. по: Vandal A. Napol?on et Alexandre I, l’alliance russe sous le premier Empire. Paris, 1893–1896, t. 2, p. 112.

32 Внешняя политика России XIX и начала XX века, т. 5, с. 118–119.

33 Там же.

34 Великий князь Николай Михайлович (Романов). Дипломатические сношения России и Франции по донесениям послов императоров Александра и Наполеона 1808–1812. СПб., 1905–1914, т. 4, с. 144, 146.

35 Цит. по: Vandal A. Napol?on et Alexandre I, t. 2, p. 163.

36 Булгарин Ф. Воспоминания. М., 2001, с. 618–620.

37 Рукописный отдел РНБ, Ф 73 № 275 Langeron. Journal des campagnes faites au service de la Russie, 1807–1809. t. 4, p. 265.

38 Ibid, p. 415.

39 Генерал Багратион. Сборник документов и материалов. М., 1945, с. 73.

40 Вигель Ф. Записки. М., 2003, т. 1, с. 514.

41 Correspondance de Napol?on I… t. XX, p. 148–149.

42 Kukiel M. Wojna 1812 roku. Krakow, 1937, p. 11.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Генрих Шлиман.
Илион. Город и страна троянцев. Том 2

Борис Александрович Гиленсон.
История античной литературы. Книга 2. Древний Рим

Ричард С. Данн.
Эпоха религиозных войн. 1559—1689

Хельмут Грайнер.
Военные кампании вермахта. Победы и поражения. 1939—1943

Михаил Курушин.
100 великих военных тайн
e-mail: historylib@yandex.ru