Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Олег Соколов.   Битва двух империй. 1805-1812

Глава 7. Рука великой княжны и… мешки с пшеницей

   Для того чтобы лучше понять события той эпохи, нам нужно отойти на время от военных гроз и политических потрясений и затронуть вопрос, который, казалось бы, имеет к теме книги только косвенное отношение. На самом деле это совсем не так, и мы надеемся, что читатель убедится в этом.

   С самого начала провозглашения империи Наполеон понимал, что ему рано или поздно придётся развестись с Жозефиной. Она стала бесплодной вследствие ряда бурных событий своей молодости, а империи нужен был наследник. Однако Наполеона привязывало к этой женщине искреннее, сильное чувство, и он долго не мог решиться на развод. Тем не менее вопрос о преемнике с каждым днём становился всё острее. В конце 1809 г. всем стала известна беременность Марии Валевской, возлюбленной императора. В этот раз Наполеон знал, что ребёнок от него. Сомнения рассеялись, и теперь он был уверен, что отсутствие детей от Жозефины объясняется только состоянием здоровья самой императрицы. Решение о разводе было принято бесповоротно, и, несмотря на искренние слёзы и, можно без преувеличения сказать, горе обоих супругов, 16 декабря 1809 г. было официально объявлено об аннулировании брака по взаимному согласию.

   Император желал, чтобы практически одновременно с объявлением о разводе стране было объявлено о его новом браке, и более того, он уже запланировал его на весну 1810 г., с тем чтобы в начале 1811 г. у него появился наследник. Вопрос выбора иностранной принцессы практически не стоял – будущей французской императрицей должна была быть русская великая княжна. Как уже упоминалось ещё в Эрфурте, Наполеон поручил Талейрану и Коленкуру осторожно прозондировать в этом отношении мнение Александра. Речь могла идти о двух его незамужних сёстрах. Одной из них, Екатерине Павловне, в момент Эрфуртского свидания было 20 лет, и она ещё была не замужем. Другой, младшей сестре Анне, было только 13 лет, но говорилось о перспективе. Поэтому вполне возможно было предполагать в будущем устройство брака Наполеона с младшей сестрой.

   Мария Фёдоровна была в ужасе от наметившейся перспективы. Она уже давно занималась подбором партии для своей старшей незамужней дочери, причём делала это с настойчивой бесцеремонностью. Когда весной 1807 г. овдовел Франц I, Мария Фёдоровна развила бурную деятельность с целью сделать Екатерину императрицей Австрии. Отметим, что молодая девушка была на редкость честолюбивой, тщеславной и решительной. Ей также очень захотелось стать австрийской императрицей. Однако, несмотря на то что всё вроде бы могло устроиться, резко отрицательную позицию занял по этому вопросу сам царь.

   Князь Куракин, докладывая Марии Фёдоровне о своём разговоре с Александром, сообщил следующее: «Император всё-таки полагает, что кайзер Франц не может понравиться великой княжне Екатерине и не является для неё подходящей парой. Император характеризует его как человека внешне непривлекательного, плешивого, безвольного, ленивого душой, ослабленного физически и умственно вследствие всевозможных несчастий, которые ему пришлось пережить, трусливого до такой степени, что боится пускать свою лошадь в галоп, и её должны вести под уздцы, чему сам император лично был свидетелем под Аустерлицем. – При последних словах я не мог удержаться от смеха и воскликнул: „Такой характер никак не может подойти великой княжне. У неё есть ум, душа и сильная воля; боязливость совсем ей не свойственна. А смелость, с которой она ездит верхом, вызывает зависть даже у мужчин“» 1.

   На самом деле молодого царя и его сестру связывали довольно странные отношения, не слишком похожие на братскую любовь. Вот одно из писем Александра к сестре, опубликованное великим князем Николаем Михайловичем: «…К сожалению, теперь я не могу воспользоваться своим старым правом, чтобы в Вашей спальне в Твери покрывать Ваши ножки нежнейшими поцелуями. Так что, мадам, развлекайтесь как следует и не забывайте бедного арестанта в Петербурге» 2. Похоже, что по отношению к Францу I Александр испытал взрыв ревности, настояв в конечном итоге на том, чтобы этот брак был отклонён.



   А.-Ф. Ризенер. Великая княжна Екатерина Павловна, 1788—1819 (исп. в 1810 г.)



   Упустив выгодную политическую партию, теперь, после Эрфурта, мать решила выдать Екатерину замуж немедленно и за кого угодно, лишь бы только её дочь не стала супругой Наполеона. Впрочем, уже до Эрфуртской встречи начались переговоры о возможном браке Екатерины с герцогом Георгом Гольштейн-Ольденбургским. Пикантность ситуации состояла в том, что этот герцог был родственником династии Романовых, но самое главное, его отец владел крошечным государством на берегах Балтики. Уже в 1805 г. у герцога вышел серьёзный конфликт с Наполеоном из-за его отношений с англичанами, и французский император просто прогнал герцога и его администрацию из Ольденбурга. По Тильзитскому миру герцог вернулся в свои владения, но было ясно, что в случае ухудшения отношений Наполеона и Александра он опять рискует потерять свои земли.

   Таким образом, брак Екатерины и сына герцога попахивал политической провокацией, ибо заранее можно было предполагать, что интересы Французской империи и интересы маленького герцогства столкнутся. Навряд ли вдовствующую императрицу могли покорить красота и богатство жениха. Герцогство было нищее, а о внешности молодого Георга Ольденбургского с иронией написала жена Александра I, молодая императрица Елизавета: «…Его внешность малоприятна, при первом впечатлении даже чрезвычайно неприятна, хотя русский мундир его несколько приукрасил… Я бы никогда не поверила, что он может возбудить любовь, но великая княжна уверяет, что как супруг он нравится ей, а внешность не играет для неё никакой роли. Я нахожу это очень разумным» 3. Что касается французского посла, то он написал следующее: «Герцог уродлив, тщедушен, лицо его покрыто прыщами, и он плохо говорит» 4.

   Пламенные чувства Екатерины к герцогу Ольденбургскому тем более вызывают сомнения, если вспомнить, что в конце 1807–1809 гг. эта непоседливая девушка переживала довольно бурную интригу с князем Багратионом. Любовники почти не скрывали свою связь, хотя это, разумеется, и было абсолютным вызовом приличиям той эпохи, а тем более правилам императорского двора. Екатерина наплевала заодно и на ревность своего брата. О том, что это не просто сплетни, говорит письмо Екатерины к Александру после смерти Багратиона в 1812 г. «Вы помните о моих отношениях с ним, и что я вам говорила, что у него в руках имеются документы, способные меня жестко скомпрометировать, попав в чужие руки. Он мне клялся сто раз, что уничтожил их, но, зная его характер, я всегда сомневалась, что это правда. Для меня бесконечно важно (зачёркнуто: „да, пожалуй, и для вас тоже“), чтобы подобные документы не получили известность… Дело не терпит отлагательств; ради Бога, пусть никто не заглядывает внутрь, потому что это меня скомпрометирует чрезвычайно…» 5

   Не исключено, что об этой связи было известно и в Париже. Поэтому, прощупывая почву возможного будущего бракосочетания, речь в Эрфурте шла о великой княжне вообще, а не о Екатерине конкретно. В апреле 1809 г. состоялась свадьба Екатерины и Георга, и тем самым её возможность стать французской императрицей исключалась. Поэтому в случае брачного проекта речь могла идти только о великой княжне Анне Павловне.

   Анне в январе 1810 г. исполнилось 15 лет, и своими свойствами она являла разительный контраст с сестрой Екатериной. Если последняя была властной, честолюбивой, дерзкой и сладострастной, Анна, наоборот, была очень спокойной, уравновешенной девушкой. Все источники отмечают её доброту и постоянство. Когда Наполеон пожелал узнать о ней поподробней, Коленкур направил императору такое описание великой княжны: «Она высокая для своего возраста и более развита, чем обычно. По словам тех, кто составляет двор её матери, она созрела уже в течение пяти месяцев. Её тело, её грудь, всё говорит об этом (Наполеона очень интересовала зрелость девушки, потому что наследник требовался как можно скорее, поэтому Коленкур прежде всего останавливается на этом вопросе)… Она не очень красива, но её глаза очаровывают добротой. У неё спокойный характер, все говорят, что она очень мягкая; все более отмечают её доброту, чем её ум. В этом смысле она полностью отличается от своей сестры, про которую говорят, что она властная и решительная. Как и все великие княжны, она очень хорошо воспитана и образованна. У неё есть всё необходимое для принцессы, которой нужно будет находиться в центре двора» 6. Наконец Коленкур ещё раз подчёркивал всеобщие надежды на то, что великая княжна будет плодовитой, так как её мать, как он выразился, – это «настоящая машина для производства детей».

   За месяц до своего официального развода, 4 ноября 1809 г., Наполеон продиктовал Коленкуру распоряжение немедленно провести дипломатический зондаж возможности своего бракосочетания с великой княжной Анной. В письме послу, подписанном министром иностранных дел Шампаньи, говорилось, чтобы все необходимые демарши были осуществлены немедленно, так как «здесь считают минуты, ибо это важное политическое дело. Император как можно быстрее должен обеспечить преемственность своей династии». Министр добавлял также: «Мы не придаём никакой важности условиям даже тем, которые связаны с религией… Действуйте, ибо это письмо продиктовано императором. Его Величество полностью полагается на Вас, зная Ваш такт и Вашу преданность» 7.



   Дж. Доу. Великая княжна Анна Павловна, 1795—1865 (исп. в 1824—1825 гг.)



   Это послание написано вполне в наполеоновском стиле. Здесь, как и на поле боя, Наполеон предписывает действовать быстро, решительно и как можно скорее дать ему ясный ответ. С другой стороны, он был готов пойти на все условия, которые мог выставить петербургский двор. В частности, никаких препятствий не ставилось в том случае, если бы в качестве непременного требования был поставлен вопрос о сохранении будущей императрицей православной веры.

   Курьер скакал в Россию, увы, очень медленно. Вместо того чтобы доставить письмо в конце ноября – самые первые дни декабря, он сумел привезти его в Петербург только 14 декабря. Однако в этот момент царя в столице не было, четыре дня назад он уехал в Москву. Только 28 декабря (16 по старому стилю) Александр смог принять французского посла. Это произошло вечером, после ужина во дворце. Царь пригласил Коленкура в свой кабинет, и там посланник впервые обратился к царю с предложением устроить свадьбу Наполеона и великой княжны Анны.

   Коленкур, как предписывали ему инструкции, не сделал официального предложения, он мог говорить только перифразами, и так же витиевато и туманно ответил ему Александр. Для начала царь выразил французскому послу весь свой восторг по поводу подобного брачного проекта. Однако далее Александр с глубоким сожалением ответил, что он не совсем владеет ситуацией. «Что касается меня, – сказал он, – эта мысль мне приятна; даже, скажу вам откровенно, по моему мнению, моя сестра ничего лучшего не может сделать. Но вы, конечно, помните, что я вам сказал в Эрфурте. Указ моего отца и его последняя воля предоставляют моей матери полную свободу распоряжаться устройством судьбы её дочери. Её мысли часто не совпадают ни с моими желаниями, ни с политикой, ни даже со здравым смыслом. Если бы всё зависело от меня, вы получили бы моё слово, не выходя из моего кабинета, потому что, я уже вам сказал, эта мысль приятна мне. Я подумаю и дам вам ответ, как вы того желаете. Но нужно мне дать в распоряжение, по крайней мере, десять дней» 8.

   Самое забавное, что Коленкур ничего не понял и в своём донесении, написанном в тот же день, передал буквально слова царя, считая, что тот действительно будет хлопотать перед своей матерью и всячески стараться способствовать столь желаемому для Наполеона браку.

   Из-за многочисленных промедлений ответ Коленкура пришёл в Париж только 27 января. Таким образом, между отправлением первой депеши послу и получением первого уклончивого ответа прошло более двух с половиной месяцев. Срок даже для того времени очень большой. Обычно хороший гонец совершал путешествие из Парижа в Петербург за три недели, поэтому уже сам факт большой задержки вызвал у Наполеона дурные предчувствия.

   Для императора было совершенно неприемлемо получить пощёчину в виде отрицательного ответа даже на полуофициальное предложение руки и сердца. В качестве запасного варианта у Наполеона было несколько других возможностей: жениться на дочери австрийского императора, на саксонской принцессе или, наконец, просто на достойной девушке своей страны.

   По этому поводу бывшая императрица Жозефина, сохранившая по отношению к Наполеону тёплые чувства, в разговоре с государственным советником Тибодо воскликнула: «Лучше бы уж он взял француженку, хорошую и добрую девушку, что, у нас их не хватает? Если ему нужно знатную, неужто у нас нет Монморанси и других подобных семей, столь же именитых как все принцессы Европы вместе взятые. Ему нужно наследников? Ну так и что? Любая горожанка годится для этого… У меня печальное предчувствие. Иностранка! Она же выдаст все государственные тайны, она предаст его, она его отравит!» 9 Однако вариант женитьбы на француженке Наполеон считал не соответствующим большой политике. Последующие события покажут, что оказался прав не он, а его бывшая жена…

   Что касается саксонской принцессы, не было ни малейших сомнений, что король Саксонии, верный вассал и друг Наполеона, будет счастлив породниться с императором за счёт этого династического брака. Однако перспектива саксонского брака вызывала справедливые опасения. Герцогство Варшавское формально было частью Саксонии. Породниться с саксонской принцессой означало в какой-то степени породниться и с Польшей, а это было бы воспринято в России как вызов; сверх того, хотя в Саксонии и правила древняя династия, само королевство всё-таки было маленьким и не имело большого политического веса в Европе.

   Наконец, первый из перечисленных вариантов, австрийский, обладал не только явными выгодами, но и очевидными отрицательными сторонами. С одной стороны, в Вене на престоле находилась одна из древнейших династий Европы. Австрия была после Франции и России самой сильной континентальной державой. Её войска, модернизированные за счёт разумных реформ, показали свою мощь в ходе войны 1809 г. С другой стороны, перспектива австрийского союза не вызывала сочувствия во Франции. У всех ещё в голове была память о Великой французской революции; принцесса, которая могла стать женой императора, была внучатой племянницей ещё совсем недавно (17 лет тому назад) казнённой королевы Марии-Антуанетты. Вслед повозке, на которой бывшую королеву везли на казнь, парижская толпа выкрикивала: «Австриячка! Изменница! На гильотину её!» Очень многие опасались, что австрийский брак будет в определённой степени реставрацией старого режима.

   Тем не менее Наполеон подумал именно об австрийском браке, но только в качестве запасного варианта. Промедления с ответом из России привели к тому, что именно этот запасной вариант стал отрабатываться даже более активно, чем того желал бы Наполеон. Как уже говорилось, новый министр иностранных дел Австрии Меттерних упорно продолжал действовать в области укрепления позиций своей страны. Он считал, что самым правильным решением в сложившейся обстановке является как можно более тесное сближение с Францией. Кроме того, умелый интриган Меттерних считал, что для Австрии было бы выгодно разрушить всякое серьёзное франко-русское сближение.

   Поэтому, когда австрийский министр узнал о разводе Наполеона, он, человек очень проницательный, не сомневался, что император французов будет свататься к русской великой княжне. Без сомнения, как один из наиболее информированных людей Европы в области политики, он мог догадываться, что положительный ответ России не гарантирован, и, следовательно, можно попытаться расстроить русский брак, подтолкнув Наполеона к партии с австрийской эрцгерцогиней. Меттерних проинструктировал князя Шварценберга, ставшего австрийским послом в Париже, о своих проектах. Тот со своей стороны послал на разведку одного из своих помощников – графа де Флоре.

   На одном из вечеров в Тюильри граф подошёл к известному своими связями в политическом мире сенатору де Семонвилю и посетовал ему на то, что Наполеон женится на русской великой княжне, а не на австрийской принцессе. И дело, судя по всему, уже решено:

   «– Действительно, – ответил Семонвиль, – дело уже, по всей видимости, сделано, потому что вы не захотели им заняться сами.

   – Кто это вам сказал? – ответил австриец.

   – Боже мой, да об этом все говорят. А что, разве не так?

   – Очень может быть, что и не так…

   – Не хотите ли вы сказать, – воскликнул Семонвиль, – что вы были бы согласны дать нам одну из ваших эрцгерцогинь?

   – Да.

   – Да? Это говорите вы, а что скажет ваш посол?

   – Я за него отвечаю!

   – А господин Меттерних?

   – Без проблем!

   – А император?

   – Тоже без проблем!» 10

   В тот же вечер, уже почти ночью, Семонвиль сообщил эту новость государственному секретарю Маре, а уже утром об этом был поставлен в известность император. Таким образом, Наполеон знал, что вариант, который он рассматривает как запасной, у него в кармане. Готовность австрийцев не могла не понравиться французскому императору. Она свидетельствовала о том, что Австрия готова к самому тесному сближению.

   Поэтому, когда 27 января 1810 г. Наполеон получил от Коленкура свидетельство уклончивого ответа царя, он сразу понял, что русский брак под большим сомнением. Следовательно, нужно срочно подстраховаться и придать всему происходящему такой вид, как будто император сам выбирает себе принцессу в невесты и не сомневается, что получит согласие, к кому бы ни обратился.

   29 января 1810 г. в Тюильри был созван так называемый коронный совет, куда были приглашены его братья, находившиеся в Париже, неаполитанский король Мюрат, дядя императора кардинал Феш, министры и председатели ассамблей. Вопрос, который поставил Наполеон своим советникам, касался выбора невесты и предполагал четыре уже перечисленных варианта: русская великая княжна, австрийская эрцгерцогиня, саксонская принцесса или француженка. Речь Наполеона завершалась уверенной фразой: «Только от меня зависит, – смело утверждал император, – указать ту, которая въедет в Париж под триумфальной аркой».

   Как и следовало ожидать, мнение совета разделилось. Клан Бонапартов и бывшие деятели революции стояли за русскую великую княжну, клан Богарне склонялся к австрийской эрцгерцогине, только генеральный казначей Лебрен выступал за саксонскую принцессу. Дав всем высказаться, Наполеон объявил, что он подумает, и, поблагодарив совет за ценные предложения, закончил совещание. Тем самым император показал всем, что выбирает он сам, но пока ещё не пришёл к окончательному решению, и, разумеется, никакого отказа ниоткуда не предвидится.

   Интересно, что «левые» (бывшие деятели Великой французской революции) стояли за русский брак, в то время как «правые» (представители старой французской аристократии) выступали за австрийский брак. В этом нет ничего удивительного, так как брак с русской великой княжной рассматривался исключительно с точки зрения его внешнеполитических выгод. Никаких ассоциаций с каким-либо направлением во внутренней политике Франции он не вызывал. Напротив, брак с эрцгерцогиней возбуждал воспоминания о Марии-Антуанетте и о Старом порядке. Кроме того, австрийский двор слыл оплотом непримиримого католицизма. Без сомнения, сближение с Австрией означало бы усиление влияния католической церкви, чего категорически не желали бывшие деятели революции. Напротив, ясно, что брак с православной княжной никак бы не способствовал росту значимости католической религии во Франции.

   Наполеон с нетерпением ждал новых вестей из Петербурга. Новые депеши от посла пришли вечером 5 февраля в бюро министра иностранных дел. Это были шифрованные рапорты от 15 и 21 января. К ним была приложена записка, написанная открытым текстом.

   Утром следующего дня документы были на столе императора. Коленкур оптимистично заявлял, что дела движутся неплохо, но, к сожалению, Александр должен узнать мнение своей матери, и что эта процедура требует времени. Сам царь, по словам посланника, возмущён промедлениями и всеми силами старается положительно решить этот вопрос. «Если я добьюсь успеха, – говорил он, – уверяю вас, я буду считать, что провёл самые трудные переговоры; потому что приходится сражаться не с разумными доводами, которым можно противопоставить другие доводы, а с женской логикой, притом самой бестолковой… Я не падаю духом, – продолжал он, – ибо верю, что это дело выгодно для всех нас, и то, что для союза это будет ещё одна надёжная связь. Я и так полностью верен союзу, но я счастлив при мысли, что наши преемники продолжат наше дело, и что они будут союзниками вашей династии, подобно тому, как я состою союзником её великого основателя» 11.

   Находясь за две с половиной тысячи километров от Петербурга, Наполеон понял всё лучше, чем его посол, пребывающий в российской столице. В тот же день Наполеон приказал разыскать австрийского посла графа Шварценберга, которого немедленно пригласили на охоту. Там состоялся первый разговор, а в шесть вечера в австрийское посольство уже прибыл принц Евгений Богарне. Ему поручалось передать, что император просит руки эрцгерцогини Марии-Луизы, при условии, что посол тотчас же даст согласие и примет обязательства от имени своего монарха. Принц Евгений позже будет рассказывать: «Никогда, наверное, посол не был в таком большом затруднении. Я видел, как он крутился, метался, и на его лбу выступила испарина». Но всё-таки страх принять отрицательное решение, в то время как он знал о воле Меттерниха и, следовательно, о воле своего монарха, пересилил страх ответственности, и Шварценберг дал согласие от имени австрийского императора.

   На следующий день состоялся новый коронный совет, где практически все высказались в пользу австрийской эрцгерцогини. На самом деле это был не столько совет, сколько утверждение уже принятого решения, и все высказывающиеся просто-напросто оправдывали вердикт, принятый императором. Тотчас по завершении совета было объявлено о выборе императора, и в Австрию были посланы соответствующие депеши. Одновременно Коленкуру сообщили о том, что он может более не хлопотать о безнадёжном деле.

   Поспешность Наполеона на первый взгляд слегка изумляет: неужели нельзя было подождать с решением столь важного дела месяц-другой? На самом деле, если приглядеться внимательней, становится ясно, что император действовал вполне разумно. Больше всего он боялся получить отказ раньше, чем он сделает предложение по другому адресу.

   Кроме того, Наполеон стал лучше понимать Александра, поэтому после первых же туманных фраз последнего и его попытки спрятаться за мать император почувствовал лукавство своего оппонента. И он не ошибся. При очередной встрече с Коленкуром царь высказал ему окончательное решение, которое якобы исходило от его матери: «Единственное препятствие, которое императрица видит для брака своей дочери, – возраст, – заявил Александр, – несчастный пример двух предыдущих дочерей, выданных слишком рано, приводит к тому, что она (императрица-мать) не может согласиться на брак дочери ранее, чем через два года. Великая княжна Анна, по примеру её сестёр Марии и Екатерины, не должна выйти замуж раньше восемнадцати лет. Императрице нравится идея этого брака, но никакие доводы не могли убедить её подвергнуть опасности жизнь дочери, выдавая её замуж слишком рано» 12.

   В ответ на эти фразы Коленкур возмущался и даже попытался немножко пристыдить царя за его слишком большое сыновнее почтение к матери. Однако это, разумеется, оказалось бесполезно, ибо решение было принято давно, и вовсе не Марией Федоровной.

   О том, насколько Александр мало заботился о мнении своей матери, если речь шла о важных для него вещах, по поводу которых у него было своё мнение, говорит, например, поездка в Эрфурт, предпринятая несмотря на все слёзы и мольбы Марии Федоровны. Пример великой княжны Екатерины убедительно показывает, насколько царь пренебрегал желаниями матери в брачном вопросе. Ведь императрица-мать жаждала выдать дочь замуж за австрийского императора, сама Екатерина также очень хотела этого брака. Наконец, с точки зрения политической это был бы куда более серьёзный ход, чем замужество великой княжны с каким-то десятиразрядным немецким князьком. Но Александр не захотел этого брака, и он не состоялся.

   Ещё Альбер Вандаль в своём знаменитом произведении «Наполеон и Александр» написал: «Есть основание думать, что императрица вовсе не желала воспользоваться своим правом veto, как приписывал ей царь в своих разговорах с Коленкуром… она заранее склонялась перед его (Александра) решением и признавала его право решать дело» 13. Все последующие исследования и, в частности, документы Государственного архива РФ в Москве только подтверждают эту справедливую фразу. Среди них есть несколько неопубликованных писем императрицы-матери к своему сыну; вот одно из них, написанное в Гатчине в январе 1810 г.: «Едва мои глаза открылись этим утром, я снова перечитала Ваше письмо, дорогой и добрый Александр, и снова с тем же приятным чувством. Я упрекаю себя за то, что чувство заставило меня забыть сказать Вам о следующем: я убеждена, что отсрочка, которую требует возраст моей дочери и предписывает отложить её свадьбу, не является единственной причиной, которая воздействует на Ваше решение в том случае, если государственный интерес предпишет Вам согласиться с этим союзом. Кодекс Наполеона, который лежит на моём столе, предписывает в статье IV, что в случае развода должен соблюдаться срок в три года, прежде чем можно будет снова жениться, в случае развода по общему согласию. Сверх того, я должна Вам сказать, что Горголи (полковник, упоминавшийся в предыдущей главе) сообщил мне, когда я его спросила о том, на какое время назначена свадьба Наполеона, что её предполагают в Париже через два года. Так что я отдаюсь в полной уверенности нежному чувству, которое Ваше вчерашнее письмо разлило в моём сердце и за которое я Вас ещё целую тысячу и тысячу раз» 14.

   Хотя письмо Марии Фёдоровны несколько путаное, всё-таки понятно, что, прежде всего, между сыном и матерью нет ни следа враждебности и ни малейшего спора, и занимаются они только тем, что вместе ищут повод, чтобы уклониться от предложения Наполеона. Более того, обратим внимание на строчку «…если государственный интерес предпишет Вам согласиться с этим союзом». Эти слова достаточно ясно показывают, что императрица-мать была готова подчиниться воле своего сына и повелителя, как то и предписывали ей законы и обычаи монархии. Поэтому все слова Александра, обращённые к французскому послу, не что иное, как дымовая завеса, призванная немного смягчить отказ. Царь и отдалённо не пытался действительно просить свою мать благословить бракосочетание великой княжны и Наполеона.

   Кстати, не только мать готова была склониться перед волей Александра, но и аристократическое общество Санкт-Петербурга. Если верить рапортам французского посольства об общественном мнении насчёт планируемого брака, можно констатировать скорее положительную реакцию правящих кругов России на эту перспективу. Вот что можно прочитать в депеше от 5 февраля 1810 г., где говорилось о слухах и настроениях в Петербурге: «Говорят о проекте свадьбы императора Наполеона и великой княжны Анны. Говорят, что об этом договорились ещё в Эрфурте… Французы поздравляют русских, а русские поздравляют французов… В Москве, как и в Петербурге, все говорят об этой свадьбе, которая свершится при полном согласии нации (!)» 15.

   Даже если аналитики французского посольства несколько хватали через край в своих оценках настроения общества, нет сомнения, что отказ Александра никоим образом не был вынужденной мерой, как это часто говорится в исторических произведениях. И его мать, и российские элиты, даже если последние и не были восторженными сторонниками союза, не вынуждали царя отказать Наполеону. Решение Александра было частью его издавна проводимой политики. Оно было трезво обдумано и направлено на резкое усиление конфронтации с Наполеоном.

   Ещё не зная об окончательном отказе, император французов дал распоряжение министру иностранных дел Шампаньи написать Коленкуру о прекращении демаршей в отношении сватовства к великой княжне. В письме, продиктованном самим Наполеоном, последний стремится всеми силами показать, что его новый выбор не предполагает какую-то обиду и не повлечёт за собой изменения во внешней политике. Тем не менее за обтекаемыми дипломатическими фразами проглядывается недовольство, которое было чревато осложнениями во франко-русских отношениях. Но пока Наполеон стремился сохранять, по крайней мере, внешние приличия и хотя бы видимость продолжения союза.

   Депеша Коленкура об окончательном отказе была послана 18 февраля и прибыла в Париж в начале марта. Этот новый укол, новый удар по самолюбию Наполеона и достоинству его империи вызвал нескрываемое раздражение и положил начало эволюции воззрений императора французов на политическую будущность Европы.

   Сохранилось очень интересное свидетельство об изменении настроения императора в эти дни. Это свидетельство исходит от уже хорошо известного нам Александра Чернышёва. Красавец офицер прибыл в Париж с очередной дипломатической миссией где-то около 20 февраля. В своём рапорте Румянцеву от 23 февраля он отмечает любезный приём со стороны Наполеона, который принял его во дворце тотчас по прибытии во французскую столицу. Наполеон ничего не говорил Чернышёву о своих матримониальных проектах. Во-первых, потому, что ко времени приезда русского адъютанта уже было принято решение о бракосочетании с австрийской эрцгерцогиней, а во-вторых, потому, что миссия Коленкура была тайной, и Наполеон вообще не хотел, чтобы кто-то знал о его неудавшемся сватовстве.

   Через несколько дней после своего приезда в Париж русский офицер узнал о том, что готовится большой парад, и он высказал гофмаршалу Дюроку своё желание присутствовать на параде: «Вечером того же дня, – пишет Чернышёв, – я получил от Его Светлости (Дюрока) письмо, в котором он объявлял мне, что император приказал включить меня в список особ, которые будут сопровождать его на парад, и для этого мне будет приготовлен конь из придворной конюшни, чтоб сопровождать Его Величество, честь, которая до этого не оказывалась ни одному человеку, даже маршалам Франции» 16.

   Однако, когда русский офицер, приятно удивлённый такими великими почестями, которые в его лице Наполеон хотел воздать России, прибыл на парад, ему сообщили, что император передумал, что подобное не предусматривается правилами, и что ему предлагается смотреть парад с другими почётными гостями с балкона императорского дворца.

   Блестящий парад состоялся 11 марта 1810 г. Депеша Коленкура прибыла во французскую столицу буквально накануне. Можно легко усмотреть связь между отказом в экстраординарных почестях для русского офицера с ответом царя. Отныне у Наполеона не было никакого интереса выказывать необычайное почтение державе, от которой он только что получил пощёчину, хотя и «мягкую», облачённую в вежливые формы, но всё-таки пощёчину. Русско-французский союз на этом фактически перестал реально существовать…

   Переговоры о бракосочетании Марии-Луизы, как, собственно, и все события, сопутствующие этой свадьбе, проходили со скоростью форсированных маршей Великой Армии. Едва 7 февраля 1810 г. посол Шварценберг подписал предварительный договор о согласии на бракосочетание эрцгерцогини, как одобрение императора Франца было получено, и уже 27 марта 1810 г. юная Мария-Луиза была встречена в Компьене своим царственным женихом. Той же ночью она была в объятиях Наполеона. Через четыре дня, 1 апреля, в Сен-Клу состоялась церемония гражданского бракосочетания, а на следующий день, 2 апреля 1810 г., как и обещал Наполеон, обращаясь к своему совету, юная императрица «въехала в Париж под триумфальной аркой», и в середине дня в Лувре состоялась церемония церковного бракосочетания, завершившаяся пышным банкетом.

   Празднества ослепляли своей роскошью. Карета императрицы, настоящее произведение искусства из золота и стекла, катилась по Елисейским Полям и площади Конкорд в окружении генералов в раззолоченных мундирах, сопровождаемая тысячами конных гвардейцев в меховых шапках, увенчанных пышными султанами, в сверкающих касках, под звуки труб и грохот литавр. Казалось, триумф был полным, однако бывшие республиканцы без бурного энтузиазма наблюдали эту картину. Государственный советник Тибодо не пожелал даже присутствовать в парадной галерее Лувра на церковной церемонии: «Туда пошла моя жена, – вспоминает он, – а я предпочёл остаться свободным среди уличной толпы. Я встал на Елисейских Полях, ожидая проезда императорского картежа. Он был действительно великолепен. Я прохаживался среди людей, которых привлекло исключительно любопытство. Народ не выражал ни энтузиазма, ни радости» 17.

   Рапорт парижской полиции, написанный в это время, отмечает, что население «сохраняет сильное предубеждение против австрийской принцессы». Зато поляки, жившие в Париже, ликовали. Также в донесении полиции говорилось: «В подготовляющемся крупном событии поляки инстинктивно чувствуют будущее восстановление Польского королевства. Восстановление Польши настолько кажется им в интересах Франции, что для них оно почти не подлежит сомнению. Одна эта надежда мало-помалу возвращает императору много поляков, которых заявление министра внутренних дел с трибуны Законодательного Корпуса оттолкнуло от него» 18.

   Радость царила также и в салонах старой французской знати, которая не могла не наблюдать с восторгом, как в столицу с триумфом приходит в качестве государыни племянница королевы Марии-Антуанетты. Нужно заметить, что несомненным успехом бракосочетания Наполеона с Марией-Луизой стала окончательная победа над фрондой аристократии. Отныне почти все семьи знати Старого порядка постепенно перейдут на службу императорскому режиму.

   Однако местом, где бракосочетание Наполеона и эрцгерцогини вызвало настоящую бурю восторга, была Вена. Австрийские элиты восприняли известие о свадьбе Марии-Луизы и французского императора как знамение того, что австрийская монархия нашла успешный способ преодолеть свои несчастья, что опасность, тяготевшая над короной Габсбургов, отныне исчезла. Французский посол в Вене докладывал о настроениях в городе в это время: «Все поздравляли друг друга, все потеряли головы. Город принял праздничный вид; стечение публики в увеселительных и общественных местах было громадно. Венцы вспомнили старую привычку собираться в концертных и бальных залах и под звуки оркестра пирушками и тостами праздновали радостное событие…» Наконец, что совершенно удивительно, ликовали офицеры австрийской армии: «Храбрая, но неудачливая армия, которой надоело постоянно проигрывать, жаждала случая одержать победу – хотя бы за счёт старых союзников – и возымела желание выместить на России нанесённые ей Францией поражения. Австрийские офицеры заходили к нашим (французским) оставшимся в Вене офицерам и говорили: „Сделайте так, чтобы мы могли сражаться рядом с вами, и вы увидите, что мы покажем себя достойными этого“. От русских, которых до сих пор носили на руках, не ускользнули бестактные намёки и враждебные выходки австрийцев. Не скрывая своего удивления, они с горечью говорили: „Ещё несколько дней тому назад мы были в Вене в большом почёте. Теперь обожают французов, и все поголовно хотят воевать с нами“» 19.

   В современной исторической литературе бракосочетанию Марии-Луизы и Наполеона отводится второстепенная роль. В «серьёзных» политических трудах, где очень много говорится об экономике, финансах и администрации, подобным мелочам посвящают лишь пару строчек. Вполне понятно, что для современного человека, привыкшего видеть в окружающей повседневной и политической жизни подавляющее влияние экономических факторов, это вполне естественно. Однако мы говорим о наполеоновской эпохе. Вне всякого сомнения, как для классической монархии, так и для воинской империи Наполеона матримониальные вопросы играли куда более важную роль, чем они играют в политике современных государств. Бракосочетание Марии-Луизы и Наполеона было далеко не просто курьёзным событием «малой истории», оно явилось важнейшим этапом в становлении новой концепции государства и всего видения европейской политики императором. Если до февраля 1810 г. Наполеон, так или иначе, мыслил всю свою внешнюю политику как действия на европейской арене совместно с союзником, которого он видел в Российской империи, и даже войны 1805–1807 гг. не могли повлиять на это видение европейской политики. Наполеон считал эти войны недоразумением, не соответствующим геополитическим интересам обоих государств. Однако многочисленные действия Александра I на внешнеполитической арене, и особенно поведение России в ходе кампании 1809 г., вызвали охлаждение союза. Заключение австрийского брака поставило на нём окончательный крест.

   Действительно, что могло бы помешать Александру I выдать свою сестру замуж за императора Франции, если бы царь действительно желал мира? Брачный союз с могущественной империей никак нельзя было назвать мезальянсом по отношению, скажем, к браку великой княжны Екатерины с прыщавым Георгом Ольденбургским! Никто не заставлял царя при этом подчинять политику России политике Французской империи. Он мог и должен был вести политику в интересах своей страны, но неужели российским интересам помешала бы русская императрица величайшего государства тогдашней Европы, или, говоря современным языком, наличие сильнейшего «русского лобби» при французском дворе?! Её присутствие на французском троне при том уважении, которое Наполеон испытывал к брачным узам, фактически означало бы гарантию того, что войны между Россией и Францией не будет. Отныне можно было бы спорить, даже ругаться, но сложно в этом случае представить себе, чтобы Наполеон отдал приказ начать войну против своего шурина!

   Отказывая Наполеону в руке своей сестры, Александр толкал императора французов на союз с Австрией и на поддержку поляков; следовательно, это была сознательная провокация, направленная на разжигание военного конфликта.

   Действительно, от концепции русско-французского союза в 1810–1811 гг. Наполеон переходит к концепции единой Европы, подчинённой его скипетру. Некой огромной федеративной империи, где сохраняются независимые государства, в которых люди говорят на своих родных языках. Однако эти государства объединяются общим военным и экономическим союзом, ну и, разумеется, главой этой огромной федеративной монархии является лично он сам, Наполеон, старавшийся отныне подражать императору Траяну и Карлу Великому. В этой объединённой под единым скипетром Европе не было места России. Она из потенциального друга превратилась в потенциального противника. При этом на границе этого потенциального противника существовало небольшое польское государство, целиком и полностью преданное Наполеону, герцогство, элиты которого были одержимы идеей войны с русской империей, мечтой об отмщении за потерянные когда-то земли и независимость, за кровь и унижения.

   Конфликта ещё не было, но все его компоненты уже были налицо. Первый канцлер империи Камбасерес якобы сказал, говоря о значении брака Наполеона и Марии-Луизы: «Я уверен, что через два года у нас будет война с той монархией, на принцессе которой император не женится. Война с Австрией меня совершенно не пугает, а вот от перспективы войны с Россией я содрогаюсь – её последствия могут быть непредсказуемыми» 20. Известно, что подобные предсказания обычно делаются задним числом, но, даже если это так, фраза, заимствованная из мемуаров Паскье, без сомнения, отражает чувства, которые испытали многие информированные политики Франции в ту эпоху.

* * *
   Одновременно с событиями политического характера в 1810 г. обострились противоречия совершенно другого плана. Речь идёт о континентальной блокаде, о которой мы начали говорить в третьей главе. Сразу отметим, что эта книга не ставит задачу выяснения всех экономических проблем, которые определяли историю Европы в начале XIX в. Нас интересует лишь то, что напрямую влияло на русско-французские отношения, то, что послужило, как считают многие историки, одной из причин военного конфликта. Поэтому ракурс, в котором здесь рассматривается континентальная блокада, – это исключительно его значение для отношений между империями.

   Тем не менее несколько слов о континентальной блокаде как таковой. Выше уже отмечалось, что континентальная блокада привела к огромным политическим последствиям, её же экономический результат для Англии оказался не особенно значительным в связи с тем, что только часть британского экспорта направлялась в Европу. Но, впрочем, даже и эту меньшую часть английского товарооборота Наполеону не удалось полностью пресечь уже хотя бы вследствие огромного пространства береговой линии Европы.

   Результаты действия континентальной блокады на британскую торговлю можно увидеть в нижеприведённой таблице.



   Экспорт Великобритании (в тыс. фунтов)21



   Как видно из таблицы, жёсткое применение континентальной блокады позволило в 1808–1811 гг. серьёзно снизить английскую торговлю с Европой, а в 1811 г. в связи с осложнением отношений Англии и США значительно снизился и общий объём британской торговли. С другой стороны, видно, что результаты были далеки от абсолюта. Если бы наполеоновская Европа обладала перевесом в морских силах или хотя бы их балансом с силами Великобритании, блокада могла бы стать очень эффективной и быстро заставила бы британскую олигархию сесть за стол переговоров. Впрочем, тогда блокада и не потребовалась бы, так как англичане не могли бы вести себя с подобной степенью дерзости и самоуверенности, с какой они действовали, имея подавляющее превосходство сил на морях.

   Огромную роль в истории континентальной блокады, как и в истории всей наполеоновской империи, сыграла война в Испании. Из таблицы видно, что, выполняя требования Наполеона, Испания до начала там военных операций практически не торговала с англичанами; более того, купцы с берегов туманного Альбиона не получали доступ и к латиноамериканским владениям испанцев. С началом войны в Испании поток английских товаров хлынул на Пиренеи и в испанские владения в Америке, что стало серьёзнейшей дырой в блокаде. Таким образом, начав испанскую авантюру с надеждой нанести экономический удар Англии, Наполеон добился прямо противоположного эффекта, открыв огромные рынки сбыта и источники сырья для английской продукции.

   В результате блокада больше всего била по европейским потребителям и частично – по производителям. Наполеону приходилось прибегать к всё более жёстким мерам для того, чтобы пресечь контрабанду английских товаров. Эти меры приводили к удорожанию предметов потребления, к которым уже привыкли европейцы, прежде всего так называемых «колониальных товаров»: сахара, кофе, табака, красителей. Поднялись цены и на продукцию английских мануфактур: высококачественное сукно, металлоизделия.

   Наполеоновские таможни, установленные на севере Германии и на юге Италии, не могли сдержать огромный поток контрабанды. Кроме того, как легко можно догадаться, гигантские барыши, которые извлекали торговцы из удачных операций по продаже запрещённых товаров, позволяли давать огромные взятки. В результате, несмотря на все жёсткие меры императора и таких его ближайших помощников, как маршал Даву в Гамбурге или генерал Рапп в Данциге, расцвела коррупция, которая была совершенно не характерна для наполеоновского государства как такового. Но здесь размер взяток был столь велик, а услуга, которую за них просили, – столь «невинна», что мало кто мог удержаться от соблазна. Действительно, ведь речь шла не о том, чтобы за деньги отпустить опасного преступника, а всего лишь о том, чтобы закрыть глаза на ввоз какой-нибудь сотни мешков кофе, которого так заждались несчастные горожане. Комиссар полиции итальянского порта Ливорно писал в своём рапорте: «Как помешать, чтобы служащий, получающий в месяц 40 франков, на которые он едва может жить, оказавшись наедине на посту, отказался бы от 200–300 франков за то, чтобы он всего лишь сделал вид, что спит полчаса в нужный момент?» 22

   В результате нельзя было сказать, что блокада не влияла на английскую промышленность и английские власти, просто ее воздействие стоило совершенно несоразмерных усилий и потерь.

   Действительно, в Англии в 1810–1811 гг. разразился сильнейший экономический кризис. В 1810 г. обанкротился банк Бриквуд, что вызвало волну банкротств провинциальных банков. Наконец, крах банка Гольдсмита и самоубийство его владельца посеяли настоящую панику на бирже. Только за 1810 г. произошло 1799 банкротств. Кризис финансовой системы повлёк за собой депрессию, которую испытывала английская индустрия в 1811–1812 гг. Плохой урожай во всей Европе в 1811 г. тяжело отразился на положении рабочего класса. Первые существенные беспорядки разразились в феврале 1811 г. в районе Ноттингема. Во многих промышленных городах: в Манчестере, Лидсе, Шеффилде и Бирмингеме – вспыхнули восстания рабочих, которые пришлось подавлять силой оружия.

   Однако, чтобы достичь этого эффекта, Наполеону потребовалось постоянно донимать европейского потребителя, способствовать росту оппозиционных настроений и раздражению во всей наполеоновской Европе, и даже в самой Франции, портовые города которой пережили столь большие экономические сложности, что не оправились от них даже после падения империи.

   Одновременно на континентальной блокаде сфокусировалось недовольство русско-французским союзом со стороны российских элит. К сожалению, настоящих глубоких современных исследований на этот счёт нет. Существуют лишь два крупных научных труда, основывающихся на большом массиве архивных документов, о влиянии континентальной блокады на Россию. Это глава большой работы, написанной академиком Евгением Тарле о континентальной блокаде, и очень серьёзное исследование Михаила Злотникова «Континентальная блокада и Россия». Однако оба эти произведения написаны были давно. Монография Тарле появилась в 1913 г., а работа Злотникова написана была в промежутке между двумя мировыми войнами и увидела свет только в 1966 г., и к тому же в «отредактированном» советской цензурой варианте. Самая интересная часть работы Злотникова о воздействии континентальной блокады на русскую промышленность так и осталась пылиться где-то в виде рукописи. Обе эти работы, несмотря на их значимость, сильно устарели, а некоторые подходы, навязанные марксистско-ленинской методологией, могут вызвать сейчас разве что улыбку. Всё остальное, появившееся позже, лишь перепевы этих двух фундаментальных трудов на разный лад.

   Нет сомнения, что, посвятив работу военным и политическим аспектам франко-русского противостояния в эти годы, автор не мог столь же подробно разработать вопрос, для полного изучения которого на основе русских, французских, английских, немецких, шведских, американских источников потребовались бы десятки лет. Тем не менее некоторые выводы, которые можно сделать на основе имеющихся материалов, необходимо привести на страницах этой книги.

   Очевидно, что закрытие русских портов для кораблей под британским флагом не могло не вызвать резкого уменьшения внешнеторгового оборота России. Действительно, Англия была главным зарубежным партнёром для русских купцов. Русский экспорт в 1799 г. равнялся 69 000 810 руб., а импорт – 46 635 639 руб. Из этого количества английские подданные вывезли на 36 602 424 руб. товаров (53 % от общего количества), привезли товаров на 8 334 981 руб. (17,9 %).

   За 1802–1804 гг. в русские порты пришло 7530 судов, из них:



   Английских – 2100

   Русских – 697

   Прусских – 681

   Австрийских – 428

   Шведских – 835

   Датских – 713

   Турецких – 732

   Голландских – 342

   Американских – 143

   Французских – 25

   Испанских – 20

   Португальских – 18 23



   Англия, прежде всего, импортировала из России хлеб, строительный лес, пеньку и сало. Экспортировала в Россию «колониальные товары», шерстяные изделия, предметы роскоши и т. д. Иначе говоря, англичане потребляли главные продукты производства крупных помещичьих хозяйств, а обеспечивали предметы потребления для тех же помещиков и верхушки российской буржуазии.

   Исходя из приведённых цифр, понятно, что разрыв отношений с первейшим торговым партнёром не мог не вызвать серьёзных осложнений как для российской торговли, так и для отдельных секторов производства. Тем более что прекращение отношений с Англией означало не только отсутствие доступа в российские порты английских кораблей, но и значительное снижение потока нейтральных судов, подвергавшихся отныне пиратским нападениям британского флота. В результате общий торговый оборот значительно сократился, его параметры приведены в таблице ниже.





   Видно, сколь сильно повлияла континентальная блокада на русскую торговлю, общий объём которой в 1808 г. (в период самого строгого применения правил блокады в России) сократился более чем в два раза, причём объём морской торговли – почти в четыре раза!

   В России, как и в других странах, континентальная блокада сопровождалась конфискацией товаров, признанных английскими, а также конфискацией самих торговых судов. Однако, применяя правила континентальной блокады, русское правительство старалось действовать по возможности мягко. За 1808 г., по неполным сведениям, был конфискован только один корабль и грузы четырёх кораблей, восемь торговых кораблей было выслано. В 1809 г. было конфисковано 25 кораблей и грузы 26 кораблей. Зная обычаи русского чиновничества, можно легко догадаться, что мягкость применения правил континентальной блокады не обходилась без щедрых «пожертвований» со стороны заинтересованных лиц. В общем, континентальная блокада означала для России значительный упадок торговли, новые чиновничьи притеснения и поборы.

   Купцы жаловались, подавали апелляции, судились, тем более что во многих случаях происхождение груза было очень сложно установить. Почти все корабли плавали под флагами нейтральных держав, их команды были интернациональными (кстати, по правилам, установленным в этот момент в России, корабль признавался неприятельским, только если более трети команды принадлежало неприятельской державе). Так как в порту не устраивали экзамен по владению языком, корабль английских судовладельцев, где и почти вся команда, и груз были английскими, но который пришёл под каким-нибудь паппенбургским флагом и судовые документы которого указывали, что идёт он из Рио-де-Жанейро, вполне мог разгрузиться в Петербурге и, приняв на борт товар, уйти обратно в Лондон. Разумеется, при условии небольших «пожертвований» на пропитание несчастного начальника таможни.

   Конечно, официальные архивы умалчивают о том, кому и сколько давали, а кому не давали. Зато в личных документах можно найти интересные сведения. Так, в неопубликованной части дневника генерала Д. М. Волконского есть запись от 25 февраля 1809 г., где он указывает, что негоциант Тависон заявил ему: «Мнимое пресечение коммерции идёт не купцам, а покупающим во вред, ибо он сам 20 000 (рублей) подарил таможенному за пропуск корабля с английскими товарами, кои перештемпелевали подложно все прусскими» 24.

   Судовые документы проверяли, перепроверяли, дела переходили от одного чиновника к другому и доходили даже и до Госсовета, а то и до самого императора. «Указ, изданный 14 мая 1809 г., налагал обязанность на корабельщиков доказывать нейтральную собственность рядом документов. На кораблях должны быть предъявлены паспорт, корабельная крепость[46], экипажный список и корабельный журнал; на груз – сертепартия[47], коносамент[48], декларация шкипера, свидетельство о происхождении товара, если груз весь или частью принадлежит корабельщику, и фактура, если корабль пришёл из Америки и Индии. В случае отсутствия какого-либо из указанных документов корабль высылается из порта без разгрузки» 25.

   В качестве примера можно привести одно из рядовых дел такого типа. В июне 1810 г. в Кронштадт прибыл русский корабль «Святой Михаил» с грузом из 126 бочек сахара. Шкипер Герцберг заявил, что прибыл из Стокгольма, и предъявил документы, подтверждающие, что сахар шведского производства. Однако выяснилось, что у шкипера были две английские лицензии, которые говорили о том, что сахар был привезён из Лондона на английском корабле «Кити». На этом же судне были доставлены 30 ящиков индиго. Индиго было оставлено в Стокгольме, а сахар направлен в Россию. Напрасно купец Гольм (поверенный шкипера) доказывал, что покрытие груза английскими лицензиями было вынужденной необходимостью, чтобы обеспечить российскую собственность от захвата англичанами. Комиссия постановила конфисковать сахар, а судно отпустить с русским грузом. Дело разбиралось далее в Госсовете. Большее количество членов Госсовета признали обвинение шкипера Герцберга в провозе неприятельского груза доказанным. Постановление о конфискации было оставлено в силе.

   Самым крупным делом по поводу конфискации груза является дело о так называемой «тенерифской экспедиции». В начале навигации 1810 г. в русские порты пришло необычно большое количество кораблей с Канарских островов – 75! Большая часть из них прибыла в рижский порт, остальные – в Петербург и Архангельск. Такой наплыв судов с Канарских островов вызвал подозрения таможенников. Проверка документов, предъявленных шкиперами, показала, что бумаги были явно грубой подделкой: там встречались грамматические ошибки, подписи одних и тех же чиновников выглядели по-разному, да и вообще, по ним получалось, что Тенерифом одновременно управляют два губернатора. Кроме того, товары, которые везли суда: свинец, олово и жесть, – обычно приходили в Россию из Англии. В конечном итоге выяснилось, что все корабли так называемой «тенерифской экспедиции» вышли в основном из Лондона, Ярмута и других английских портов и шли через Зунд под британским военным конвоем. В результате комиссия постановила конфисковать грузы 63 кораблей, а 4 судна были оставлены под секвестром.

   Нетрудно догадаться, что результатом подобных конфискаций было, как уже отмечалось, сильное сокращение торгового оборота, и как следствие – жалобы купцов и недовольство значительной части знати. Однако было бы явно неправильным изображать эту ситуацию как всеобщее дружное осуждение континентальной системы. Многие известные русские политические деятели считали, что блокада – это заслуженное наказание англичанам за их наглое и эгоистичное поведение в отношении морской торговли других держав. Вот, в частности, что писал военный министр адмирал Павел Васильевич Чичагов Александру I: «Они (англичане) считают, что это он (Наполеон) разоряет и опустошает мир, ибо всё, что их не устраивает, приносит вред миру, в спасении которого англичане, как известно, так живо заинтересованы… Они уже хозяйничают в Балтийском море, не посчитавшись ни с кем и ни с чем, кроме своей воли. Английские фрегаты патрулируют в этом море, и никто не решается спросить, по какому праву… Одним словом, они командуют и распоряжаются в водной стихии, не соблюдая никаких внешних форм и приличий, не считая нужным отдавать отчёт в своих действиях кому бы то ни было… и в наше время англичане в течение 15 лет держали в подчинении весь континент, за исключением Франции, и распродали его в розницу ради собственной выгоды» 26.

   А вот что писал царю Василий Назарович Каразин – русский и украинский учёный, инженер и общественный деятель, просветитель, основатель Харьковского университета, инициатор создания Министерства народного просвещения Российской империи: «Россия в нынешних обстоятельствах не может оставаться в двусмысленном отношении к Англии. Коль скоро мы единожды уже сблизились с коренным её неприятелем, надлежит действовать, надлежит ему помочь привести в должные пределы купеческую эту державу, которая недавно ещё, подобно как и пред сим в 1800 году, показала, что у неё нет ничего священного, и что если она когда-либо наружно и чтила наше правительство, то без всяких искренних чувств, а как орудие только своей личной, тогодневной, можно сказать, корысти… Извлечём всю возможную пользу из мира нашего с Наполеоном, мира, приобретённого столь дорогою ценою! Упрочим себе навсегда мир сей. С другой стороны, поставим себя в безопасности от морско-разбойнических предприятий Англии» 27.

   Континентальная блокада наносила ущерб внешней торговле, это очевидно, но явный перебор – делать на этом основании заключение, что вся Россия только и делала, что стонала и плакала по поводу стеснений континентальной блокады. Хотелось бы напомнить, что экономика России того времени резко отличалась от современной. Основная масса товаров, которые выпускали и которыми торговали, предназначалась для внутреннего потребления. Более того, многие производители и торговцы испытывали жесточайшую конкуренцию со стороны английских товаров и никак не могли переживать от того, что они временно прекратили поступать на российский рынок.

   Вот личные наблюдения малороссийского купца: «С 1807 г. после Тильзитского мира правительством запрещен был ввоз большой части заморских товаров, потребность в коих заменили русские, чрез что торговля украинская начала увеличиваться и с 1807 года по 1812 год приняла довольно обширный размер. С сего времени началось и мое непосредственное влияние на дело. В 1808 году, на Ильинскую, в первый раз было товаров наших вывезено на 50 тысяч, а прежде бывало на 20 и 25 тысяч» 28.

   Возьмём Москву и Московскую губернию. В подробном «Статистическом описании Московской губернии 1811 г.», по иронии судьбы вышедшем в свет в древней столице России в начале 1812 г., буквально накануне войны, мы напрасно будем искать сетования по поводу ужасного воздействия континентальной системы. Напротив, о континентальной блокаде и о её воздействии на торговлю и промышленность Москвы нет ни слова. Вот что можно прочитать о торговле московского купечества: «Получаемые из чужих краёв товары, кроме продажи оных в столице, отпускаются на великие суммы в другие города Российской империи и на знатной ярмарке в государстве. Самый большой и прибыточный торг с Китаем, откуда привозят чай, бумажные и шёлковые материи, китайку[49], сырец-шёлк, фарфор и проч… Внутренняя московская торговля простирается на многие миллионы, чему много способствует местоположение столицы, ибо она находится почти внутри России; почему и товары свободно доставляются из всех областей пространной империи» 29.

   Интересно, что автор никак не переживает из-за отсутствия возможности продавать зерно в Англии. Почему? Очень просто: «Хлебопашество, хотя есть и первое их (крестьян Московской губернии) упражнение, но оно по причине малоземельности и плохого плодородия земли не может доставлять всех пособий к их благосостоянию» 30. Далее автор указывает, что ежегодно привозится «знатное количество хлеба из смежных хлебородных губерний».

   Вообще, если перечислить существующие в Москве накануне войны 1812 г. фабрики и производства, можно увидеть, что все они ориентированы исключительно на внутренний рынок. Вот список и количество основных из них:



   64 шёлковых фабрики;

   17 ленточных;

   27 ситцевых;

   23 суконных;

   1 чулочная;

   2 бумажнобойных;

   5 шляпных;

   1 китаечная;

   1 скатертная;

   1 бумажнотканная;

   2 кушачных.



   Производства и мастерские:

   1 сундучное;

   49 кожевенных;

   60 пивоваренных;

   4 клейных;

   2 пуговичных;

   9 проволочных;

   2 мишурных;

   6 сусальных;

   3 канительных;

   2 латунных;

   3 меднопосудных;

   23 кирпичных;

   7 войлочных;

   4 солодовенных;

   1 сургучное;

   1 мыльное;

   6 медных;

   2 колокольных;

   1 водочный завод.



   Как указывает автор статистического описания, продукция всех этих производств находила сбыт в Москве и поблизости от неё. Так же было и во многих других регионах Российской империи, за исключением, естественно, крупных портовых городов, где производство и потребление было связано с морским экспортом. Неслучайно поэтому результатом континентальной блокады для многих отраслей русского производства и внутренней торговли стала защита их от английской конкуренции.

   Уже в 1805 году московское купечество общественным приговором от 20 июня просило императора ввести протекционистские меры с целью ограничения иностранной торговли, которая «причиняет российским купцам великое в торговле помешательство» 31.

   Более того, у московских купцов вызвал беспокойство как раз отказ от запретительной системы на ввоз английских товаров накануне войны 1812 г. В своем ходатайстве, направленном в Министерство внутренних дел, купцы отмечали, что «Россия есть такое государство в Европе, которое богатством собственных произведений, нужнейших в жизни, далеко превосходит прочие державы», и только конкуренция со стороны иностранцев мешает развитию российского производства. Если же в России будут создаваться фабрики, то благодаря собственному производству товаров страна «в чужестранных не будет иметь ни малейшей надобности…». В ходатайстве звучала также просьба о запрещении ввоза бумажного полотна, которая была внесена в статьи тарифа 1811 года. Купцы писали, что полотно отечественного производства ничуть не уступает по качеству иностранным аналогам. 32

   В результате действия протекционистских мер в России за период противостояния с Англией появилось много фабрик и заводов, а существующие увеличили своё производство.

   Известный специалист по статистике Российской империи Е. Зябловский приводит в своём «Статистическом описании Российской империи» (1815 г.) следующие данные по росту российского производства в период континентальной блокады. Количество суконных фабрик в 1804 г. составляло 155 (28 689 рабочих), а в 1811 г. их стало 209 (36 547 рабочих). Производство шёлка, которое с началом континентальной блокады несколько упало, затем быстро стало расти. Если в 1807 г. производилось 193 пуда шёлка, то в 1809 г. – 220, а в 1811 г. – 505. 33 Особенно же отмечает автор бурный рост пивоваренной продукции, фарфоровых, фаянсовых и сургучных заводов.

   Общее же количество фабрик и заводов в 1804 г. составляло 2423 (численность рабочих 95 202). В 1814 г. их стало 3721 (количество рабочих 169 530). 34

   Естественно, что были и те, кто переживал затруднения, однако общий вектор был явно направлен в сторону развития русских фабрик, заводов и мануфактур.

   Те историки, которые желают создать образ чудовищной континентальной блокады, разорявшей Россию, обязательно отмечают гигантскую инфляцию, которую переживала страна в эти годы. Действительно, русский бумажный рубль в 1805–1810 гг. неуклонно падал. Вот таблица, показывающая изменение курса ассигнаций по отношению к серебряным деньгам[50]:



   1804 – 79,05 серебряных копеек

   1805 – 78,74

   1806 – 77,82

   1807 – 67,11

   1808 – 50,25

   1809 – 44,64

   1810 – 33,78

   1811 – 24,81

   1812 – 24,75



   Более наглядно и подробно изменение курса показано на приведённом ниже графике:





   Казалось бы, эти цифры безапелляционны, ибо покупательная способность бумажных денег касалась самых широких слоёв населения, и получается, что континентальная блокада была страшным бичом, разорявшим Россию…

   Только вот незадача, никакого (или, точнее, почти никакого) отношения к континентальной блокаде это падение курса не имело. Известный специалист конца XIX – начала XX вв. в области российского денежного обращения Илларион Игнатьевич Кауфман в своём монументальном труде «Из истории бумажных денег России», подробно объясняя причины падения курса бумажного рубля, даже не упоминает континентальную блокаду!

   Какова же причина огромной инфляции? А причина очень простая – громадная денежная эмиссия, которая производилась в эпоху Александра I. Начиная с 1805 г. бумажные деньги стали печатать тоннами.

   В первые годы правления Екатерины в год печатали от 0,5 до 5 млн рублей ассигнациями, и потому курс бумажных денег был очень надёжен, а бумажный рубль по покупательной способности почти равнялся серебряному. Но значительная денежная эмиссия во второй период правления Екатерины, а также частично в эпоху правления Павла I привела к существенному падению курса русской валюты. В начале правления Александра I эмиссия также была очень осторожной, но с началом войн с Наполеоном плотину прорвало. Вот таблица, показывающая денежную эмиссию и количество денежных купюр, находившихся в обращении в интересующую нас эпоху:

   Год – Выпущено рублей – Состояло в обращении

   1801 – 8 799 000–221 488 335

   1802 – 8 976 090–230 464 425

   1803 – 19 535 575–250 000 000

   1804 – 10 658 550–260 640 550

   1805 – 31 540 560–292 199 110

   1806 – 27 040 850–319 239 960

   1807 – 63 089 545–382 329 505

   1808 – 95 039 075–477 368 580

   1809 – 55 832 720–533 201 300

   1810 – 46 172 580–579 373 88035

   Действительно, эта таблица не оставляет сомнений в происхождении инфляции. При чём тут континентальная блокада, когда за 1808 г. было отпечатано чуть ли не 100 млн рублей ассигнациями, в то время как в 1786 г., в эпоху правления Екатерины, всего состояло в обороте лишь 46 млн бумажных рублей!! Интересно, что некоторые историки не желают видеть этих очевидных цифр и всё говорят о том, как Наполеон разорял Россию! Ни одно ещё государство в мире, которое возами печатало бумажные деньги, не получало иного результата, чем инфляция.

   Один из русских историков, утверждая, что снижение курса было связано не с этой безумной эмиссией, а с континентальной блокадой, ссылается на то, что приведенный график имеет скачки, в то время как в случае инфляции от эмиссии график должен был бы, по его мнению, опускаться плавно. Не надо быть выдающимся экономистом, чтобы знать элементарную истину, которая заключается в том, что если курс, в общем и целом, зависит от денежной эмиссии, он может совершать небольшие, «в пределах погрешности», как говорят математики, колебания. Напомним, что ассигнации были бумагами, курс которых по отношению к драгоценным металлам определялся на бирже. Естественно, что курс бумаг мог совершать скачки в связи с различными спекулятивными операциями, плохими или хорошими известиями из экономической сферы и, в частности, с отдельными эпизодами континентальной блокады. Но речь идёт только о небольших, непринципиальных колебаниях как в ту, так и в другую сторону!

   Что касается министра коммерции Н. П. Румянцева, он совершенно однозначно указывал причины падения курса ассигнаций в своей записке императору Александру: «…понижение нашего курса отнюдь не по разрыву с Англией случилось, но по тем издержкам, которые, вероятно, потребовали скоропостижного умножения ассигнаций… единственная причина снижения наших ассигнаций произошла от несоразмерности выпуска оных, и обстоятельство сие, хотя бы и было более гадательно, нежели справедливо, но поведёт нас к неприятнейшим последствиям…» 36

   Зачем же правительство выпускало столь много не обеспеченных ассигнаций? Здесь мы подходим к одной из важнейших тем данной главы. Действительно, александровская эпоха была отмечена бурным ростом расходной части бюджета. И куда же тратились эти деньги? А тратились они на военные расходы. Вот цифры по военным расходам России в это время:





   Как видно, наблюдается огромный рост расходов на армию в ассигнациях. Мы намеренно показали одновременно те же расходы при условии перевода ассигнаций по курсу в серебро. При переводе по курсу получается, что в 1811 г. военные расходы даже несколько сократились по отношению к началу царствования. Зато по сравнению с предыдущими годами увеличение военного бюджета, как в ассигнациях, так и в серебре, просто гигантское. Напомним, что к концу правления Екатерины в 1796 г. годовой военный бюджет России составлял всего лишь 21 млн руб. (ассигнациями). В эпоху Павла он вырос, но всё равно к концу правления императора составлял всего лишь 33 млн руб. (ассигнациями). Очевидно, что, как ни меряй бюджет, он увеличился принципиально. Расходы производились за счёт печати новых и новых огромных партий бумажных денег и, следовательно, приводили к инфляции.

   Результатом финансовой политики Александра стал жестокий кризис денежной системы, который впоследствии продолжался ещё очень долгое время. Только в годы правления Николая I, к 1840 г., Россия сможет выйти из этого положения и создать надёжный бумажный рубль, обменивавшийся на серебро и золото. Впрочем, и он позже будет разрушен чрезмерной эмиссией, но эта история далеко выходит за рамки нашего исследования.

   Теперь несколько слов о финансовых потерях от континентальной блокады. Бюджет российского государства этого времени складывался всего лишь из нескольких значительных статей: подушная подать, питейный сбор, соляной сбор и таможенная пошлина. В приведённой ниже таблице указан бюджет российского государства в 1805–1811 гг. в ассигнациях (тыс. руб.).





   Из таблицы видно, что для бюджета континентальная блокада обернулась потерями нескольких миллионов рублей таможенного сбора, однако при этом казна получила доход, продав конфискованные товары. Общая сумма продажи этих товаров за годы блокады составила 19 184 100 рублей, перекрыв, следовательно, убытки таможенного сбора. В любом случае потери от недобора таможни были невелики и в масштабах общего бюджета Российской империи представляли лишь малозначимую часть.

   Оценивая результаты континентальной блокады для России, нужно, таким образом, отметить, что она не оказала катастрофического влияния ни на русскую экономику, ни на финансы. Зато, если она на что-то и повлияла, то это, без сомнения, материальное положение элит русского общества – придворной аристократии и высшей прослойки купечества. Необходимо помнить, что Россия того времени была страной, экономическая и политическая система которой принципиально отличалась от современной. Товарное зерно на рынке поставляли не крестьяне, а владельцы крупнейших помещичьих латифундий. Это зерно, а также другие сельскохозяйственные товары фактически изымались силой у крестьянина за счёт барщины и отработок. Поэтому для истинного производителя было глубоко безразлично, что дальше произойдет с этим зерном: продаст ли его барин богатому купцу, который затем перепродаст это другому, который в свою очередь отправит зерно на корабле в Англию, или же зерно останется в амбарах помещика – крестьянину было всё равно. Более того, может быть, последний вариант, при котором зерно оставалось внутри хозяйства и внутри страны, был для кого-то из крестьян более предпочтительным, ибо хоть как-то уменьшал помещичью эксплуатацию, целью которой была продажа зерна на внешнем рынке.

   Равным образом нужно отметить, что морская торговля велась исключительно богатейшими купцами. Оплатить огромные издержки по транспортировке товаров за границу, застраховаться от огромных рисков, которые сопровождали морскую торговлю даже в мирное время, могли себе позволить только те, кто обладал свободными миллионами. В результате континентальная блокада наносила ущерб только богатейшим людям России – высшей аристократии, крупным купцам и банкирам. Производители и купцы, обслуживающие внутренний рынок, если и чувствовали какие-то последствия от блокады, то в основном положительные. Однако ясно, что до власти доходило именно мнение тех, на кого блокада влияла отрицательно, тем более что столица империи, Санкт-Петербург, была и крупнейшим портом, и крупнейшим банковским центром.

   Неудивительно поэтому, что позиция придворной знати, которая либо продавала своё зерно за границу, либо занимала деньги у петербургских банкиров и негоциантов, становилась всё более и более враждебна франко-русскому союзу. В результате ненависть Александра I к французскому императору отныне могла опереться на серьёзную экономическую базу, а русская аристократия морально созрела для войны.


1Цит. по: Йена Д. Екатерина Павловна. Великая княжна, королева Вюртемберга. М., 2006, с. 65.

2Великий князь Николай Михайлович. Переписка императора Александра I с сестрой великой княжной Екатериной Павловной. СПб., 1910, с. 18.

3Цит. по: Йена Д. Екатерина Павловна. Великая княжна… с. 92.

4Цит. по: Vandal A. Negociations avec la Russie relatives au second marriage de Napoleon. P., 1890, p. 10.

5Великий князь Николай Михайлович. Переписка императора Александра I с сестрой… с. 85.

6Цит. по: Vandal A. Negociations avec la Russie… p. 23.

7Ibid, p. 16.

8Цит. по: Vandal A. Napoleon et Alexandre I, l’alliance russe sous le premier Empire. Paris, 1893–1896, t. 2, p. 226–227.

9Thibaudeau A.-C. Memoires de A.-C. Thibaudeau 1799–1815. Paris, 1913, p. 274–275.

10Цит. по: Madelin L. Histoire du Consulat et de L’Empire. Paris, 1944, t. VIII, p. 227.

11Цит. по: Vandal A. Napoleon et Alexandre I… t. 2, p. 256.

12Ibid, p. 272–273.

13Ibid, p. 278.

14ГАРФ.

15Великий князь Николай Михайлович (Романов). Дипломатические сношения России и Франции по донесениям послов императоров Александра и Наполеона 1808–1812. СПб., 1905–1914, т. 7, с. 99, 102.

16Рукописный отдел РНБ, Ф 836, Чернышёв А.

17Thibaudeau A.-C. Memoires… p. 278.

18Цит. по: Vandal A. Napoleon et Alexandre I… t. 2, p. 293, 294.

19Ibid, p. 293–294, 297.

20Pasquier E.-D. Histoire de mon temps. Memoires du chanclier Pasquier. Paris, 1893–1894, t. 1, p. 378.

21Crouzet F. L’Economie britannique et le blocus continental. Paris, 1958.

22 Цит. по: Marzagalli S. Le Blocus continental pouvait-il reussir? В сборнике Napoleon et l’Europe. Paris, 2005, p. 109.

23Злотников М. Континентальная блокада и Россия. М., Л., 1966, с. 24, 28.

24Рукописный отдел РНБ, Ф 775 № 4806, Д. М. Волконский. Дневник.

25Там же, с. 156.

26Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы российского Министерства иностранных дел. М., 1963, т. 4, с. 46–49.

27Там же, с. 84–45.

28Цит. по: Анашко А. С. Отечественная война 1812 г. и московское купечество. М., 2011.

29Чернов С. Статистическое описание Московской губернии 1811 г. М., 1812, с. 41.

30Там же, с. 54–55.

31Цит. по: Анашко А. С. Отечественная война 1812 г.

32Там же.

33Зябловский Е. Статистическое описание Российской империи в нынешнем её состоянии. СПб., 1815, ч. IV–V, с. 10, 167.

34Ливрон В. Статистическое обозрение Российской империи. СПб., 1874, с. 120.

35Кауфман И. Из истории бумажных денег в России. СПб., 1909, с. 22–23.

36Внешняя политика России… т. 5, с. 298–299.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Кайрат Бегалин.
Мамлюки

Карл Расселл.
Ружья, мушкеты и пистолеты Нового Света. Огнестрельное оружие XVII-XIX веков

У. М.Уотт, П.Какиа.
Мусульманская Испания

Джаред М. Даймонд.
Ружья, микробы и сталь. Судьбы человеческих обществ

Елена Жадько.
100 великих династий
e-mail: historylib@yandex.ru