Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Олег Соколов.   Битва двух империй. 1805-1812

Глава 5. Пламя над Пиренеями

   Напомним, что согласно условиям Тильзитского мира «высокие договаривающиеся стороны» должны были среди прочего потребовать закрытия для английских судов всех гаваней Португалии. В случае отказа лиссабонского двора ему надлежало объявить войну. Для Португалии, которая со времён Метуэнского договора[40] (1703 г.) была фактически полуколонией Великобритании, это требование было абсолютно невыполнимым.

   Для вторжения в Португалию на юге Франции была сосредоточена 25-тысячная французская армия под командованием генерала Жюно. 27 октября 1807 г. испанский двор без всяких затруднений вступил в соглашение с Наполеоном. Согласно договору французские войска получали свободный проход через Испанию, которая стала союзницей Франции в войне со своим западным соседом. В конце ноября 1807 г. армия Жюно беспрепятственно вступила в Лиссабон, откуда на кораблях бежала португальская королевская семья.

   Пока французы занимали территории Португалии, внутри правящей королевской четы в Испании назревал кризис. Престарелый король Карл IV из династии Бурбонов фактически не правил. Вместо него всем руководила немолодая, уродливая, но сластолюбивая королева Мария-Луиза Пармская, а точнее, её любимый фаворит Мануэль Годой, или князь мира, как его стали величать в 1805 г. Бывший офицер королевской гвардии, этот честолюбивый и беззастенчивый здоровяк сосредоточил в своих руках почти все бразды правления страной. Он не только сказочно обогатился, но и интриговал за изменения в порядке наследования престола и отстранения от власти законного преемника принца Фердинанда Астурийского. Народ ненавидел Годоя, зато молодой Фердинанд (в 1807 г. ему было 23 года) пользовался всеобщей симпатией. Назрел конфликт, который мог в любой момент вырваться наружу.

   Чувствуя приближение драматических событий, Наполеон задумал использовать их в своих целях. Под предлогом укрепления находившейся в Лиссабоне армии, Испанию наводнили колонны французских войск. Общее командование над ними было поручено маршалу Мюрату. Интересно, что испанцы доброжелательно встречали французские отряды, считая, что они пришли, чтобы освободить Испанию от ненавидимого всеми временщика.

   В это время давно назревавшая гроза грянула. В ночь с 17 на 18 марта 1808 г. в загородный королевский дворец Аранхуэс ворвались сторонники принца Фердинанда. Дон Годой едва избежал смерти, спрятавшись от вооружённой толпы в шкаф. Через сутки он был найден и остался жив только благодаря вмешательству самого Фердинанда. Король и королева вынуждены были отречься. Власть перешла к принцу, который стал отныне королём Фердинандом VII.

   Желая спасти Годоя от неминуемой расплаты, свергнутые король и королева обратились за помощью к Мюрату. Тот, чувствуя, куда дует ветер, посоветовал Карлу IV прибегнуть к заступничеству Наполеона и написать протест против своего отречения. Фердинанд со своей стороны тоже поспешил пожаловаться императору. Так завязалась интрига, которой было суждено превратиться в гигантскую кровавую драму.

   Наполеон предложил всем участникам конфликта прибыть к нему на встречу в Байонну, небольшой город на юге Франции. Здесь в апреле 1808 г. произошло историческое свидание. Король и королева обрушили на своего сына поток гневной брани, требуя у императора восстановить справедливость.

   Соблазн был слишком велик. Это был великолепный шанс для отстранения от власти дискредитировавшей себя династии. Наполеону казалось, что он очень просто сможет убрать в сторону вконец переругавшееся семейство и возвести на испанский трон нового короля, а именно своего брата Жозефа. Император считал, что, утвердив на престоле Испании монарха из своей династии, проведя в стране серию назревших полезных реформ, организовав её разумное управление, легко можно будет завоевать сердца испанцев. На смену Испании разваливавшейся и отсталой придёт новая Испания – сильная, экономически процветающая страна, надёжный союзник Французской империи. Самым главным для Наполеона в настоящий момент было то, что такая Испания помогла бы ему в борьбе с Англией своими кораблями, моряками и наконец просто закрытием своих портов для английских товаров.

   Наполеон не ожидал, что смена династии может вызвать серьёзные возмущения в стране. Ему казалось, что Бурбоны окончательно изжили себя, что Испания ждёт перемен. Наконец, гарантия неприкосновенности национальной независимости и сохранение привилегий католической церкви казались ему вполне достаточными условиями для того, чтобы испанцы без всяких осложнений восприняли рокировку на троне.

   Хорошо информированный австрийский министр Меттерних, которого трудно заподозрить в симпатии к Наполеону, написал: «Императора уверили, что единственная сложность, которую он встретит в Испании, будет дурное впечатление, произведённое тем, что не он сам лично станет править в этой стране (!)» 1. Так что ни к какой войне французский император не готовился, а собирался совершить быстрый и бескровный переворот.

   Действительно, что касается королевской семьи, всё прошло даже проще, чем ожидал Наполеон. Фердинанд отрёкся от захваченной им короны, а король и королева в благодарность за «благодеяния Наполеона» поспешили сделать то же самое. И Фердинанд, и стареющая королевская чета получили от императора по дворцу, где могли в своё удовольствие жить на выделенное им богатое содержание. Наполеон же получил корону Испании для своего брата. Однако, если правители страны легко отказались от власти, сами испанцы восприняли весть о байоннских событиях совершенно иначе.

   Утром 2 мая 1808 г. в Мадрид прибыли первые известия о происходящем. В городе вспыхнуло восстание. Многие французские солдаты, прогуливавшиеся по улицам, были растерзаны толпой.

   По первому сигналу тревоги Мюрат собрал имеющиеся у него в распоряжении силы и обрушился на восставших. Бунт был потоплен в крови. Мадрид затих. Однако «El dos de Mayo» (2 мая) послужило искрой, от которой вспыхнуло восстание по всей стране. Повсюду в Испании стали возникать местные хунты (комитеты), организовывавшие сопротивление. Центральная хунта в Севилье объявила от имени всего народа войну Франции.

   Так началась самая продолжительная, самая ожесточённая война наполеоновской империи. Действительно, если кампания 1805 г. длилась всего четыре месяца, война 1812 г. в России – около полугода, то Война за Независимость Испании (так эту войну называет испанская историография) продолжалась без малого шесть лет!

   Увы, Наполеон не понял сути происходящего. Огромная волна народного гнева показалась ему сначала малозначащими волнениями. 6 мая 1808 г. из Байонны он написал Талейрану: «Я думаю, что главное дело сделано. Быть может, отдельные беспорядки будут иметь место, но уроки, преподанные в Мадриде и в Бургосе, должны, без всякого сомнения, всё уладить» 2.

   Впрочем, несмотря на небрежный тон этого письма, Испания уже нарушила планы Наполеона на востоке. Он был вынужден отложить свидание с Александром на неопределённый срок, а в это время события на Пиренейском полуострове развивались с головокружительной быстротой.

   Французские войска под командованием маршала Бессьера разгромили отряды повстанцев 14 июля в битве при Медина-де-Риосеко, и король Жозеф смог через несколько дней въехать в испанскую столицу, встретившую его гробовым молчанием. Несмотря на, мягко говоря, холодный приём населения, 25 июля 1808 года Жозеф был торжественно провозглашён королём «Испании и Индий». Однако пока в Мадриде новый король торжествовал свой «успех», на юге Испании, неподалеку от города Байлен, произошли события, которые в корне изменили положение дел не только на Пиренеях, но и во всей Европе.

   Небольшой французский корпус под командованием генерала Дюпона был окружён превосходящими силами регулярных испанских войск и повстанцев. У Дюпона было 9 тыс. человек, у испанцев – 18 тыс. одних регулярных частей. Положение французов было крайне тяжёлым, и генерала соблазнили выгодные условия предложенной ему капитуляции. Испанское командование обещало, что, если французы прекратят сопротивление и сложат оружие, их просто-напросто отправят во Францию на английских кораблях.

   22 июля 9 тысяч французских солдат сложили оружие, а вслед за ними по приказу Дюпона сдалась вдобавок и дивизия Веделя, направлявшаяся на выручку своим. Командующему корпусом пригрозили, что, если солдаты Веделя не присоединятся к капитуляции, почётные условия не будут выполнены. Ведель имел глупость послушаться своего начальника. В результате ещё 9 тыс. французских солдат сдались испанцам!

   Но испанское командование вероломно нарушило все свои обязательства. Солдаты, сложившие оружие, из-за преступного малодушия своего командира провели долгие шесть лет в ужасающем плену. Многие из них уже никогда не увидели Францию.

   Самым же главным в этой истории были политические последствия байленской катастрофы. Рассказывают, что никто ещё не видел такого бешеного приступа гнева, как тот, который охватил императора при известии о капитуляции Дюпона. И это неслучайно. Наполеон сразу понял, что это событие окажет разрушительное воздействие на всю его европейскую политику. Из Бордо, где император узнал о поражении на юге Испании, он написал Жозефу 3 августа 1808 г.: «Дюпон обесчестил наши знамёна. Какая глупость! Какая низость!.. События подобного рода требуют моего немедленного присутствия в Париже. Германия, Польша, Италия – всё ведь связано. Моя боль велика, когда я думаю о том, что я не могу быть сейчас вместе с Вами и среди моих солдат» 3.

   Часто, описывая Испанскую войну, историки говорят, что у Наполеона не было никаких шансов добиться успеха, ибо восставший народ целой страны невозможно победить. В этих высказываниях есть немало здравого смысла; и действительно, события, произошедшие на Пиренейском полуострове, казалось бы, полностью подтверждают эту точку зрения. Однако не следует забывать, что у Наполеона в Испании были не только противники, но и горячие сторонники. Если бы весной 1808 г., когда волна народного движения не достигла ещё своего апогея, император ввёл бы в Испанию мощные силы, возможно, ему удалось бы достичь поставленной цели. Однако в июле 1808 г. на территории Пиренейского полуострова находилось не более 100 тыс. французских солдат, разбросанных по огромной территории, причём подавляющее большинство из них были рекрутами, никогда ещё не нюхавшими пороха. Это были запасные батальоны, маршевые кавалеристские части из подразделений, принадлежащих к разным полкам. В общем, всё, что было в тылах Великой Армии ещё не вернувшейся из Германии после похода 1805–1807 гг.

   Результатом этой недооценки испанского сопротивления была Байленская капитуляция. Она послужила детонатором огромного взрыва. Если до этих роковых событий значительная часть испанцев не сделала свой выбор, побаиваясь престижа огромной силы наполеоновской армии, то после Байлена ситуация изменилась. Пропаганда испанских повстанцев и английская пресса в мгновение ока разнесли по всей Испании и по всей Европе чудовищно преувеличенные рассказы о поражении Дюпона, что тотчас изменило весь моральный климат в стране. Волна мощного энтузиазма поставила под ружьё тысячи ещё недавно сомневавшихся людей. На знамёнах новобранных полков появились самоуверенные надписи: «Победителям победителей при Маренго, Аустерлице и Йене».

   Неважно, что испанцы в действительности разбили небольшой корпус, состоявший из новобранцев; недаром ведь сам Наполеон говорил, что на войне ценнее всего моральные силы, а искренне верить во что-то значит уже наполовину этого достичь. Теперь испанские ополченцы, повстанцы и солдаты регулярных полков были уверены, что могут разгромить любые войска наполеоновской империи. За несколько дней вся ситуация на театре военных действий стала другой. Жозеф вынужден был бежать из Мадрида, французские части отступали к границе. Жюно в Португалии оказался отрезанным от основных сил, а в начале августа на территории этой страны высадилась группировка английских войск под командованием уже известного нам сэра Артура Уэлсли. Эскадра Сенявина была заблокирована (см. предыдущую главу).

   Новости из Испании бурно обсуждало всё высшее общество Санкт-Петербурга. Коленкур в своих донесениях о настроении среди российской элиты писал в это время: «Говорят, что Кадис занят англичанами, и что французский флот захвачен ими. Говорят, что Португалия восстала, и французы оттуда ушли, русская эскадра частью сожжена, а частью захвачена англичанами… Говорят, что генерал Дюпон взят в плен с 25 тыс. французами и 10 тыс. швейцарцами, что маршал Бессьер разбит 16 июля с большими потерями и вынужден отступить, маршал Монсей отступает и, не будучи побитым, разжалован, что генерал Лефевр разбит и окружён, что генерал Жюно заперся в укреплениях и фортах Лиссабона, а король покинул Мадрид с армией» 4.

   В этих слухах нечего искать истину. Русская эскадра, как мы уже указывали, была не сожжена, а сдалась на почётных условиях, Бессьер не проиграл 16 июля сражение, а наоборот, как уже говорилось, одержал 14 июля блистательную победу под Медина-де-Риосеко, и не только не отступил, а наоборот, двинулся на Мадрид… Но важно, что русская знать, которая уже недавно начала свыкаться с русско-французским союзом, снова в большинстве своём отшатнулась от него.

   Однако поистине невообразимые изменения произошли в Австрии. Уже первые сообщения об испанских событиях разбудили внезапно спящий до этого пангерманский национализм и австрийский патриотизм. Новая супруга императора, молодая, красивая Мария-Людовика д’Эсте, мечтала о войне с «якобинцами». К реваншу за предыдущие поражения призывал и австрийский министр иностранных дел Иоганн-Филипп фон Стадион, пришедший на смену графу Кобенцелю. В Вене распространялись переведённые на английский язык английские и испанские антинаполеоновские памфлеты. Общее патриотическое настроение подогревала газета «Отечественные листы», основанная Стадионом. Вокруг салона Каролины Рихтер группировалась венская аристократия, враждебная наполеоновской империи.

   За пределами Австрии, в Кенигсберге, в апреле 1808 г. возникла тайная организация Тугендбунд, объединившая студенческую молодёжь. А известный профессор Фихте выступил со своими знаменитыми «Речами к немецкой нации». В восьмой речи, проводя явную параллель с империей Наполеона, философ перечислял благодеяния римской цивилизации. Но Фихте восторгается не римлянами, а древними германцами, несмотря ни на что выступившими за свою независимость с оружием в руках: «Разве не видели они (германцы) процветания римских провинций? Блага, которыми там пользовались граждане, законами, защитой судов и фасциями ликторских топоров? Разве не были готовы римляне разделить эти блага?.. Разве у них (германцев) не было перед глазами доказательств знаменитого римского великодушия, когда они видели, как те, кто соглашался с римлянами, получали титулы королей и командные посты в римской армии… Разве они не понимали превосходства римской культуры?.. Но для них свобода была правом оставаться немцами… а рабством – все блага, которые предлагали им римляне, потому что, приняв эти блага, нужно было перестать быть немцами и стать наполовину римлянами» 5.

   Известие о Байленской катастрофе вызвало поистине взрыв ликования в националистических немецких кругах, и вслед за речами философов и светской болтовнёй отчётливо раздался звон оружия. К западным границам габсбургской монархии потянулись колонны войск, Чехия и Венгрия проголосовали за выделение субсидий на так называемый «ландвер» – ополчение, созданное указом австрийского императора в июне 1808 г. Дамы высшей венской аристократии усиленно пропагандировали вступление добровольцев в ряды этого нового войска, а императрица собственноручно вышивала ленты к его знамёнам… Всё это очень походило на настроения в Берлине 1806 года, с той разницей, что на этот раз военный энтузиазм разделяло не только офицерство, но и широкие народные массы. Шесть батальонов венского ландвера состояли целиком из добровольцев. Наконец, патриотический подъём был поддержан католической церковью.

   В июле 1808 г. граф Стадион пригласил к себе русского посла в Вене, князя Куракина, и в долгой беседе достаточно откровенно изложил намерения своего двора начать войну с Францией. Об этом разговоре Куракин направил подробнейший рапорт в Петербург, где, в частности, писал: «Граф Стадион… сказал… что никогда ещё Австрия не имела лучше укомплектованной и снаряжённой армии». Он указал на «занятость императора французов испанскими делами» и на то, что «они приняли тревожный для Франции оборот благодаря решительности испанцев» 6.

   В общем, в вежливой дипломатической форме было заявлено, что Австрия собирается нанести удар, пока Наполеон занят в Испании, и что австрийский император очень надеется если не на содействие русских, то, по крайней мере, на их благожелательный нейтралитет.

   Если эти переговоры велись в тайне, то огромные военные приготовления габсбургской монархии невозможно было скрыть. Наполеону война в центре континента была совершенно не нужна, ведь все его мысли были заняты борьбой с Англией, а теперь ему ещё и срочно нужно было как-то расхлёбывать кашу, которую он заварил в Испании. Он считал, что проще и логичнее избежать этой войны, прибегнув к помощи русского союза. Теперь вопрос о разделе Турции, Босфоре и Дарданеллах откладывался на неопределённый срок. Нужно было спешно остановить австрийцев. Перенесенная на осень 1808 г. встреча императоров в Эрфурте в корне меняла свою повестку.

   23 сентября 1808 г. Наполеон покинул загородный дворец Сен-Клу, и его походная карета покатилась на восток. Ещё ранее, 14 сентября, Санкт-Петербург покинул Александр, ему предстоял более долгий путь. Молодого царя провожали слёзы и мольбы его матери, призывавшей сына ни за что не встречаться с корсиканским чудовищем. «Вы ответите за это путешествие перед императором и перед Россией!» – якобы воскликнула она, обращаясь к гофмаршалу Толстому.

   Здесь нужно на некоторое время прервать хронологическое повествование, чтобы немного остановиться на вопросе позиции знати по отношению к русско-французскому союзу вообще и влиянию вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны в частности.

   За несколько дней до отъезда Александра на встречу с Наполеоном его мать написала ему пространное письмо, которое, если привести его целиком, заняло бы почти десять страниц этой книги. Но оно важно нам не как шедевр графомании, а как документ, резюмирующий точку зрения консервативной оппозиции политике царя.

   Как уже отмечалось выше, в результате войн 1805–1807 гг. усилилась неприязнь русского дворянства по отношению к Наполеону и новой Франции, особенно среди высшей аристократии. Причины этой враждебности изложены в предыдущей главе.

   Однако, как кажется, единодушие оппозиции тильзитской политике обычно сильно преувеличивается. Подавляющее большинство свидетельств настоящей ненависти к Наполеону русской знати исходит из мемуарной литературы, которая абсолютно вся окрашена эмоциями, появившимися в ходе войны 1812 г. и сразу после неё. Фактически это не характеристика мнения русского дворянства и народа в 1808 или в 1809 году, а описание чувств, охвативших большую часть русского общества во время Отечественной войны.

   Но нас интересует состояние России после Тильзита. И здесь всё не так просто, как кажется. Вот что писал об империи Наполеона в январе 1809 г. знаменитый московский журнал «Гений времени»: «Исполинскими шагами приближается сие государство (Франция), обратившее на себя в течение 20 лет внимание всего света, к неожиданной степени величия и силы. Руководствуемое благоразумием великого мужа, имеющего во власти своей судьбы многих миллионов людей, оно перерождается и вводит совершенно новый порядок вещей. Последние следы ужасного безначалия (революции), опустошавшие сию землю в течение нескольких лет, в прошедшем году (1808) совершенно исчезли. Новое наследственное дворянство заступило место древнего… Престол Наполеона получил от этого большую прочность и новый блеск… Народное просвещение получило новый порядок и поручено Императорскому университету. Для облегчения учения заведены пансионы (стипендии) и сыновья заслуженных офицеров размещены по училищам. Фабрики и мануфактуры приходят в цветущее состояние…» 7

   А на страницах ещё более известного «Вестника Европы» под редакцией Василия Жуковского в это же время можно было прочитать следующее: «Сам Наполеон, рождённый для военных беспокойств и военной славы, торжественно изъявил готовность свою к пожертвованиям для восстановления желаемой тишины в Европе» 8. Что же касается недавних событий в Испании, симпатии авторов журнала очевидны: «…Хитрые британцы не упустили случая распространить мятежи в Испании, пользуясь отсутствием войск французских. В северных и южных провинциях… вспыхнуло пламя ужасного мятежа; народ, подстрекаемый изуверством и жестокостию, бесчеловечно умертвил начальников своих и многих французов, поселившихся в Испании» 9.

   Всё это очень далеко от почти ставшего аксиомой, особенно в советской историографии, мнения, опирающегося в свою очередь на точку зрения известнейшего исследователя русской мемуаристики Н. Ф. Дубровина, работавшего в конце XIX века. В исследовании этого автора можно прочитать: «Таково было тогдашнее настроение общества, мысль о мщении и народная ненависть к Наполеону росли ежедневно. „Чувство ненависти к французам после Тильзитского мира, – пишет К. А. Полевой, – было во всех мыслящих русских“» 10.

   Можно только подивиться эпохальным обобщениям на основе подобных «свидетельств», учитывая, что автору мемуаров, на которые ссылается Дубровин, Ксенофонту Андреевичу Полевому, в момент заключения Тильзитского мира было… 6 лет (!!), а написаны они были примерно через полвека после наполеоновской эпохи!

   Но возвратимся к матери Александра. Её письмо – куда более важный документ, ибо написано оно было в 1808 г. и, следовательно, выражает мнение своей эпохи, а точнее – взгляды самых ярых консерваторов, одним из лидеров которых она являлась. Даже далеко не сторонница революционных преобразований царствующая молодая царица Елизавета Алексеевна с возмущением писала о Марии Федоровне: «Императрица (вдовствующая), которая как мать должна была бы поддержать и защищать интересы своего сына, из самолюбия стала главой фронды. Все недовольные, которых весьма много, группируются вокруг неё… Не могу передать, насколько меня это возмущает» 11.

   Итак, о письме. Что касается положения Европы, Мария Фёдоровна категорична: «Общее положение дел за границей представляет в высшей степени грустную и поражающую картину. Европа подчинена велениям кровожадного тирана… Несчастный молодой король (Фердинанд VII) томится в замке, который, вероятно, будет его могилой… Поражённый первой действительной неудачей, он (Наполеон) находится в состоянии кризиса… если испанцы будут продолжать держаться и торжествовать над ним – их пример увлечёт другие народы, стонущие под игом…» 12

   Если бы мы не знали, кто пишет это письмо, можно было бы подумать, что это произведение какого-нибудь карбонария, готовящего революцию против безжалостного угнетателя. Но как это ни смешно, о народах, «стонущих под игом», пишет властительница миллионов крепостных рабов! Императрица страны, где только за время правления Александра I произошло около 280 значительных крестьянских волнений, подавляемых, в большинстве, силой оружия, где ничто не ограничивало произвола помещиков, владевших тысячами крепостных, где можно было прочитать в газете объявление типа: «Продаётся сука породистая с двумя щенками, девка Параска, умеющая шить, да говорящий попугай…»

   Убежденная в непрочности власти Наполеона, Мария Фёдоровна повторяет в письме все штампы английских пасквилей: «Кумир шатается… война… необходима Бонапарту, чтобы отвлечь внимание французов в другую сторону» 13. Ну а что касается лично императора французов, то под пером императрицы он просто разбойник с большой дороги. В отношении свидания с Наполеоном Мария Фёдоровна категорична – оно «чернит Вашу репутацию и кладёт на неё неизгладимое пятно, за которое когда-нибудь даже грядущие поколения будут упрекать Вас… Вы ошибаетесь, даже преступным образом (!): то, что Вы делаете, для того чтобы предотвратить бедствия, то самое щедрой рукой, обрушит их на наши головы… Александр, что будет с нашим государством, с Вашей семьёй? Вы отец и того и другой, выслушайте наши просьбы… ради Бога, Александр, уклонитесь от этого свидания…» 14

   В общем, весь этот бред даже не стоило бы и переписывать, если бы, во-первых, это не отражало настроения немалой части консервативной знати, а во-вторых, если бы нам не был известен ответ молодого царя, который явно обрисовывает его политику и видение общей ситуации в эти годы.

   Для начала Александр категорически отбрасывает все почерпнутые в памфлетах сказки о Франции как о нестабильном, готовом в любую секунду рухнуть государстве, вертепе разбойников, похожем на пиратскую республику XVII века на Мадагаскаре, управляемую бандитом с большой дороги, вся сила которого заключается лишь в жестокости, коварстве и вероломстве. «На чём основываются предположения о столь близком падении столь могущественной империи, как Франция настоящего времени? – спрашивает молодой царь. – Разве забыли, что она оказала сопротивление всей ополчившейся против неё Европы в такое время, когда её самое раздирали всевозможные партии, междоусобная война в Вандее, когда вместо армии она имела лишь национальную гвардию, а во главе себя правительство слабое, колеблющееся… А в настоящее время оно управляется необыкновенным человеком, таланты, гений которого не могут быть оспариваемы… и при наличии армии закалённой, испытанной 15-ю годами походов; хотят, чтобы это-та империя рухнула вследствии того, что два французских корпуса (отряд Дюпона и див. Веделя) неблагоразумно предводимые, потерпели поражение от превосходившего силами неприятеля!»

   Александр и ранее знал то, что теперь, после встречи в Тильзите, понимал прекрасно: он имеет дело не с мелким хулиганом, а с великим человеком. На смотрах в Тильзите он наблюдал блеск и могущество его армии, видел весёлый задор её молодых генералов, познакомился за недолгий год мира с произведениями талантливых учёных, ремесленников и художников Франции. Его письма ко всем коронованным особам Европы в 1802–1806 гг. о спасении мира от кровожадного чудовища были, так сказать, для внешнего употребления. А перед своей матерью он предельно откровенен: да, Наполеон велик, да, он «не желает войны с Австрией (а уж с Россией и подавно!). Последняя же может начать войну, лишь совершенно заблуждаясь относительно своих истинных интересов…». Да, всё это так. Но это не мешает ему, Александру, готовить погибель Наполеону: «Но мы должны работать над этим среди глубочайшей тишины, а не разглашать на площадях о наших вооружениях, наших приготовлениях, и не гремя публично против того, к кому мы питаем недоверие» 15.

   Обстоятельства дали возможность Александру получить в Эрфурте прекрасную возможность поработать в «глубочайшей тишине» закулисных интриг.

   Император французов приехал в маленький немецкий городок, переполненный войсками, сановниками, дипломатами и просто любопытными, 27 сентября, на несколько часов раньше своего царственного «друга». Наполеон категорически отказался от всех почестей к себе лично, в его задачу входило окружить знаками внимания и почтения Александра I. Маленькие старинные домики уютного городка подновили, почистили, а княжеский дворец наполнили новомодной роскошной мебелью в стиле ампир. Портреты князей в напудренных париках убрали, а на место их повесили яркие, помпезные шпалеры, украшенные символами империи, вышитыми золотом орлами и пчёлами. Повсюду расставили драгоценные вазы и сверкающую позолотой бронзу.

   Наполеон приказал не жалеть ничего, чтобы расположить Александра и показать ему блеск империи. В Эрфурт прибыли отборные части гвардии и лучшие из располагавшихся неподалёку полков. Гарнизоном командовал отважный генерал Удино. Было приказано привезти труппу «Комеди Франсэз» со знаменитым трагиком Тальма и самыми красивыми актрисами. «Каждый день мне нужно зрелище, я хочу удивить Германию блеском» 16, – якобы сказал император бывшему министру иностранных дел Талейрану, который, несмотря на отставку в августе 1807 г., был приглашён на эрфуртскую встречу в качестве советника. Кроме того, он сохранил свою придворную должность обер-камергера, что давало формальный повод для его присутствия в свите императора.

   Кстати, Талейран, о роли которого в Эрфуртском свидании мы ещё будем говорить, пытался доказать необходимость пригласить на встречу и австрийского императора. Однако Наполеон видел в Эрфуртском свидании прежде всего возможность пообщаться наедине с молодым царем и совершенно не желал присутствия австрийского монарха, который готовил против него войну. В качестве австрийского представителя прибыл только барон Винцент, который привёз с собой письмо от Франца I, где были лишь общие дипломатически вежливые и ничего не значащие фразы.

   Что касается германских королей и князей, их даже не надо было приглашать. Они не хотели пропустить знаменательное событие и сами напросились приехать в Эрфурт. Сюда прибыли короли Баварии, Вюртемберга, Саксонии; герцог Ольденбургский, князья Кобургский, Мекленбург-Шверинский, Мекленбург-Стрелицкий, Турн-и-Таксис… и т. д. и т. п. со всеми своими свитами, камергерами, пажами, лакеями в ливреях, каретами… В общем, в городе было не скучно, и 20 гостиниц брали штурмом, так же как и те дома, где можно было расположиться на постой.

   Чтобы продемонстрировать молодому царю свое внимание, Наполеон выехал из города во главе огромной свиты для встречи своего «друга». Когда показался экипаж с Александром, император французов спрыгнул с коня, царь вышел из коляски, и они обнялись, как старые друзья. Затем Александру подвели богато экипированного, красивого коня, и императоры вместе верхом поехали в сторону города.

   У Эрфуртских ворот стояли отряды войск в полной парадной форме, гремела торжественная музыка и артиллерийские залпы, склонялись сверкающие бронзовые орлы, и отовсюду раздавался возглас: «Да здравствуют Императоры!» Вечером в ярко иллюминированном городе царило шумное оживление – всюду гуляли офицеры и солдаты в парадной форме и жители в нарядной одежде. Казалось, всё обстоит просто идиллически.

   Начиная с 28 сентября расписание каждого дня продолжительного свидания в Эрфурте было примерно одинаковым. С утра императоры занимались каждый своими делами, после полудня они встречались и обсуждали политические вопросы, вечера были посвящены театру, балам и приёмам.

   Несмотря на обширную программу светских увеселений, Эрфуртское свидание было одной из самых важных дипломатических битв XIX века. И почти с ходу это сражение пошло не так, как его задумывал Наполеон. Важнейшую роль в этом сыграл человек, о котором необходимо сказать отдельно.

   О Талейране, князе Беневентском, написаны сотни толстых томов, и сложно, а то и просто невозможно описать его в нескольких словах. Без сомнения, талантливейший дипломат, один из крупнейших специалистов в области международных отношений своего времени, блестящий, остроумный собеседник, князь Беневентский был, прямо скажем, мало похож на героя. Знаменитый деятель Французской революции Мирабо так охарактеризовал Талейрана: «Это человек подлый, жадный, низкий интриган, ему нужна грязь и нужны деньги. За деньги он продал свою честь и своего друга. За деньги он бы продал свою душу – и он при этом был бы прав, ибо променял бы дерьмо на золото».



   Ф. Жерар. Шарль-Морис де Талейран-Перигор, князь Беневентский (1754—1838)



   Почему же Наполеон пользовался услугами этого коррумпированного негодяя? Очень просто: император знал о компетентности и дипломатических талантах министра и хотел использовать их в своих целях, очевидно, будучи уверенным, что его собственный гений и талант всё равно выше, и он сможет контролировать деятельность своего помощника, направляя её на благо государства. В общем, до 1807 г. эта схема работала, но в Эрфурте, как мы увидим, она дала сбой…

   Необходимо отметить, что Талейраном руководила не только жажда наживы, у него была и некая политическая концепция, которой он придерживался. По его мнению, внешнеполитическое положение Франции было идеальным в 1802 г. после заключения Амьенского мира с Англией. Войны 1803–1807 гг. слишком увеличили могущество страны, а испанская авантюра вообще была чревата катастрофой. Об этом Талейран довольно ясно пишет в своих мемуарах. В этом смысле трудно не согласиться с логикой министра. Однако путь, который он избрал для достижения правильного миропорядка, слегка удивляет. Герцог Беневентский решил не допустить укрепления союза Наполеона с Россией. «Если бы он достиг успеха в Эрфурте, – пишет Талейран, – он стал бы искать повод для конфликта с Австрией, а военная удача позволила бы ему поступить с ней так же, как с Пруссией» 17.

   Даже Александр знал (и писал об этом своей матери), что Наполеон не ищет войны с Габсбургской монархией и всеми силами пытается избежать этого конфликта. Собственно говоря, для этого и была организована Эрфуртская встреча. Так что рассуждения князя Беневентского были абсолютно ложными, и его дальнейшие действия объяснялись совсем другими мотивами Как ни странно, Наполеон доверял Талейрану настолько, что перед встречей предоставил ему для ознакомления все секретные документы, касающиеся русско-французских отношений, и, в частности, рапорты Коленкура. Более того, император не только не запретил князю Беневентскому встречаться наедине с Александром, но и всячески поощрял его в этом, надеясь, что умелый дипломат сумеет так тонко составить договор, что Россия возьмёт на себя как можно более конкретные союзные обязательства.

   Однако при первой же неформальной вечерней встрече с Александром в салоне у княгини Турн-и-Таксис князь Беневентский огорошил своего собеседника потрясающей фразой: «Государь, для чего вы сюда приехали? Вам нужно спасти Европу, а вы добьётесь этого, только противодействуя Наполеону. Французский народ цивилизован, зато французский государь не цивилизован; русский государь цивилизован – а его народ не цивилизован. Значит, русскому государю нужно быть союзником французского народа» 18.

   «Для Александра поступок Талейрана был целым откровением, – очень верно отмечал известный русский историк Тарле, – он справедливо усмотрел тут незаметную ещё пока другим, но зловещую трещину в гигантском и грозном здании великой империи. Человек, осыпанный милостями Наполеона, со своими земельными богатствами, дворцами, миллионами, титулом „высочества“, царскими почестями, вдруг решился на тайную измену! Любопытно, что Александр в Эрфурте больше слушал Талейрана, чем говорил с ним сам. Он почти всё время молчал. Царь, по-видимому, сначала не вполне исключал и возможность провокационной игры, зачем-либо затеянной Наполеоном при посредстве князя Талейрана. Но эти подозрения Александра скоро рассеялись» 19.

   С этого дня начались, фактически, двойные переговоры: днём Наполеон беседовал с Александром, стараясь убедить его в своей правоте, а вечером Талейран в салоне княгини Турн-и-Таксис разрушал все усилия своего императора.

   С гордым цинизмом Талейран рассказывает об этом в своих мемуарах:

   «– Что говорит Винцент? (Спросил царь.)

   – Ваше Величество, весьма благоразумные вещи; он надеется, что Ваше Величество не позволит императору Наполеону толкнуть вас на мероприятия, угрожающие Австрии или хотя бы оскорбительные для неё; позвольте мне, Ваше Величество, сказать, что я питаю такие же желания.

   – Я тоже этого хочу, но это очень трудно, так как мне кажется, что император Наполеон очень раздражён».

   Талейран не остановился, а продолжал приводить доводы в пользу саботажа франко-русского союза.

   «Я видел, как мои слова приятны императору Александру, – продолжает рассказывать сам „герой“ этих событий, – он делал карандашом заметки о том, что я ему говорил…

   На следующий день император Александр показал мне замечания, сделанные им к проекту договора, и любезно сказал:

   – В некоторых местах вы найдёте свои собственные мысли; я прибавил многое, заимствованное из прежних своих разговоров с императором Наполеоном.

   Его замечания были довольно удачны. Он решил передать их на следующий день утром. Это меня порадовало, так как он казался мне не слишком решительным, и я хотел, чтобы первый шаг был уже сделан. Мои опасения не оправдались, и при обсуждении, которое длилось более трёх часов, он не сделал никаких уступок. Когда императоры расстались, Наполеон послал за мной и сказал:

   – Я не добился ничего от императора Александра; я подходил к нему и так и сяк, но он упрям, и я не продвинулся и на шаг.

   – Ваше Величество, мне кажется, что, пока вы здесь, вы уже многого достигли, так как император Александр уже полностью очарован вами.

   – Это вам он так показывает, он вас дурачит. Если он меня так любит, то почему же не подписывает договор?

   – Ваше Величество, в нём есть нечто рыцарственное, чрезмерные предосторожности его оскорбляют; он считает, что его слово и чувства к вам обязывают его больше, чем договоры. Его письма, которые вы дали мне прочитать, доказывают это.

   – Чушь какая-то…» 20

   Все замыслы Наполеона были сорваны… Конечно, идеи Талейрана о европейском равновесии, о том, что Франция не нуждается в испанской войне, верны. Но есть одно маленькое «но». В 1808 г. сложилась такая ситуация, какая сложилась. Кто в ней повинен – Наполеон, Александр, английские купцы, австрийские аристократы, прусские милитаристы? Это – вопрос для суда истории, и мы ещё на нём обязательно остановимся.

   Но сейчас важно другое – существовала определённая политическая ситуация, и из неё было только два выхода, и, увы, оба сопряжённые с кровопролитием.

   Первый – Александр поддерживает Наполеона, твёрдо заявляет австрийцам, что в случае нападения на Французскую империю он выполнит свои союзнические обязательства. Австрия сидит тихо, Наполеон наводит порядок в Испании, и, опираясь на это новое могущество в Европе, Россия и Франция вынуждают Англию заключить мир, при этом обе империи сохраняют все свои территориальные приобретения.

   Второй – Александр ведёт себя так, как желает Талейран. Не только не грозит австрийским политикам, но и в определённой степени подталкивает к войне, показывая, что он будет выполнять союзные обязательства только для вида. В то время как Наполеон отправляется распутывать дела в Испании, австрийцы ударяют с тыла. В случае победы Австрии сначала Россия, а затем и Пруссия присоединяются к ней, происходит кровавый разгром Французской империи, Итальянского королевства и герцогства Варшавского. Наполеон свергнут, и Талейран на обломках государства пожинает плоды своей измены.

   В случае поражения Австрии Наполеон вынужден будет расширить своё влияние, ещё больше провоцируя потенциальных врагов, и в частности – Российскую империю. Начинается огромная война… далее смотри предыдущий вариант – на залитых кровью руинах империи Талейран получает новые почести и деньги. Кстати, этот последний алгоритм событий и произошел в реальности.

   Что лучше: один короткий поход в Испанию или громадная многолетняя бойня в центре Европы вместе с долгой и кровопролитной войной в Испании заодно?

   Какая из этих линий политика мира, а какая – войны? Ряд историков, любящих щегольнуть своей интеллектуальной проницательностью, превозносят измену Талейрана как поступок разумного человека, стремящегося любыми, пусть даже не очень красивыми способами обуздать кровавого деспота. Нам кажется, что Талейран в Эрфурте не только не проявил себя как человек мира и умеренности, наоборот, он оказался самым кровожадным из всех, потому что, совершая свою гнусную измену, он единственный понимал последствия, к которым она приведет.

   Наполеон остался наивен и слеп. Он видел, что Александр стал неподатлив, что всё идёт не так, как хотелось бы. Отсюда его раздражение и известная сцена, когда, придя в бешенство от холодного упрямства царя, Наполеон схватил свою шляпу, бросил её на пол и растоптал ногами. Александр остался спокоен и бесстрастно произнёс: «Вы вспыльчивы, а я упрям. От меня гневом вы ничего не добьётесь. Будем продолжать спокойно дискутировать, или я ухожу». Потому-то Наполеон и выходил из себя, ибо видел, что все разумные доводы не действуют на его собеседника. Что тот явно говорит не языком союза, а языком конфронтации.

   Здесь же, в Эрфурте, Александр принял и ещё одно важное политическое решение, и опять-таки не без добрых советов Талейрана. Наполеон намекнул молодому царю, что собирается развестись с бесплодной Жозефиной и искать нового брака, который позволил бы ему заложить основы династии. Ясно, что речь шла о возможной династической партии с одной из сестёр царя. Александр отделался неопределёнными фразами. Тогда, желая получить поддержку опытного дипломата, Наполеон поручил Талейрану переговорить на этот счёт с царём.

   И тот переговорил… Тем же вечером князь Беневентский дал ценные советы Александру.

   «Честно говоря, – пишет сам князь, – я был в ужасе от мысли этого ещё большего укрепления союза между Францией и Россией (!). По моему мнению, надо было сделать так, чтобы идея союза была принята настолько, чтобы удовлетворить Наполеона, но поставить на пути её такие оговорки, чтобы сделать её неисполнимой».

   Впрочем, Александру уже не надо было ничего объяснять, он и так знал, как надо отвечать Наполеону.

   «С первых слов, – продолжает Талейран, – он меня понял именно так, как я хотел того. „Если бы дело шло только обо мне, – сказал он (Александр), – я охотно дал бы согласие, но моя мать сохранила власть над дочерьми, власть, которую я не могу оспаривать“» 21.

   Вся эта деятельность, впрочем, проходила закулисно. Внешне оба императора сохранили прекрасные отношения. Казалось бы, в полном согласии они посещали спектакли, праздники и балы.

   Особенно запомнился всем, кто был свидетелем этого исторического момента, пышный бал, который был дан в честь обоих императоров во время посещения ими Веймара. На празднике в герцогском дворце собрались все короли, принцы, князья, герцоги и графы, которые были свидетелями Эрфуртской встречи. Сверкали тысячи свечей, переливались бриллианты на колье, пышных платьях и диадемах сотен знатных дам. Бал начался с того, что император Александр танцевал первый контрданс с королевой вестфальской (молодой супругой Жерома Бонапарта).

   Несмотря на пышность торжества, Наполеон не преминул поразить всех тем, что прямо на балу пожелал встретиться с известным писателем Виландом, за которым была послана карета. Наполеон обратился к пожилому автору, словно к своему старому другу, и долго беседовал с ним на исторические и литературные темы. Все заметили, что император разговаривал с писателем без тени надменности или, напротив, напускной фамильярности, с которой сильные мира сего часто разговаривают с «обычными» людьми, подчёркивая свою псевдодемократичность. Ничего подобного в тоне Наполеона не было, он говорил с Виландом как с равным, искренне интересуясь его мыслями на различные темы.

   Впрочем, Наполеон виделся не только с Виландом; ещё будучи в Эрфурте, он встретился с Гёте и использовал свою Веймарскую поездку для того, чтобы снова засвидетельствовать почтение этому великому писателю.

   Наконец в Веймаре императоры единственный раз приняли участие в охоте, а на следующий день отправились посмотреть поле боя под Йеной, где Наполеон выступал в качестве «экскурсовода» царя.

   Оба императора каждый вечер присутствовали на спектаклях «Комеди Франсэз». 4 октября, когда знаменитая труппа давала пьесу Расина «Эдип», знаменитый Тальма громко продекламировал фразу: «Дружба великого человека – это дар богов!»

   Услышав эти слова, Александр встал и демонстративно пожал руку Наполеону, изображая самый искренний восторг… Поистине, у Талейрана был замечательный ученик!

   Наконец, в Эрфурте произошёл довольно курьёзный эпизод. Как и в Тильзите, там состоялся обмен любезностями – Наполеон и Александр, каждый в свою очередь, наградили помощников своего союзника высшими наградами. Эти награждения были достаточно своеобразными. Царь возложил знаки ордена Андрея Первозванного на маршала Ланна, героя Фридландской битвы, а Наполеон наградил Большим Орлом Почётного легиона «выдающегося дипломата» Петра Александровича Толстого, без сомнения, за его крупный вклад в развитие русско-французской дружбы…

   Интересно, что после этого царь решил также отметить замечательную деятельность своего посла и сам лично собрался надеть на него голубую ленту высшего ордена Российской империи. Толстой имел глупость не только отшатнуться от царя, решившего вознаградить его, но и воскликнуть: «Нет, Ваше Величество, я не могу допустить, чтобы Ваш священный орден лёг рядом с лентой, полученной от узурпатора!» Это было слишком даже для Александра. Он не стал настаивать и упрашивать незадачливого посла принять награду… Пётр Александрович никогда уже не получит Андреевскую звезду, да и своего места посла он также лишится. Царю нужен был человек, который умело скрывает его намерения, а не грубо и прямо, как Толстой, ведёт к конфронтации.

   Послом России во Франции был назначен князь Александр Борисович Куракин. Да, тот известный Куракин, который в усыпанном бриллиантами костюме фигурирует на знаменитом портрете работы Боровиковского. Куракин был одним из богатейших людей Российской империи, отличался образованностью и необычайным тщеславием. Он любил награды; говорили, что даже утренний чай он пил в халате, украшенном бриллиантовыми звёздами. Прямая противоположность своему предшественнику, суровому солдату, Куракин станет также известным ценителем французских балерин… Пустой и тщеславный человек, он, тем не менее, не был враждебен ни Наполеону, ни Франции и явится для Александра идеальным послом. В отличие от Толстого он не будет вызывающе вести себя по отношению к Наполеону и скандалить с наполеоновскими маршалами, оставаясь светски доброжелательным. Но с другой стороны – можно было не бояться, что он предпримет какие-то инициативы, которые способствовали бы действительному укреплению союза.

   Но вернёмся к Эрфурту. Несмотря на улыбки, рукопожатия и проявления «дружеских» чувств, свидание императоров закончилось, по сути дела, ничем. Впрочем, нет. Если признать, что целью всех действий молодого царя было столкнуть лбами две великих империи, Эрфурт стал полной дипломатической победой Александра. Напрасно его мать переживала – Александр не только не попал под влияние французского императора, более того, он обвёл его вокруг пальца, как мальчишку… Только вот ради чего?

   В результате Эрфуртского свидания было принято соглашение, которое состояло из 14 статей. Опять декларировалась необходимость переговоров с Англией на основании сохранения статус-кво, в которое включалось признание Жозефа королём Испании, а с другой стороны – признание за Россией права обладания Финляндией, Молдавией и Валахией. Раздел Турции был забыт, и обе стороны согласились сохранить «целостность остальных владений Оттоманской империи».

   Одновременно декларировалось, что в случае нападения Австрии на Французскую империю Россия выступит против австрийцев. Однако сама конвенция должна была оставаться секретной в течение 10 лет, так что австрийцы и представители других стран официально не могли ознакомиться с этой статьёй; при этом Александр явно дал понять австрийскому руководству, что не собирается выполнять свои союзные обязательства.

   О брачных проектах в договоре, конечно, ничего не говорилось. Наполеон думал, что дело пошло в правильном направлении, и уклончивые ответы царя связаны с его осторожностью. Что касается Александра, он знал отныне, что ему нужно готовить благовидные предлоги, чтобы отклонить эту партию.

   14 октября 1808 г. Наполеон и Александр в последний раз обнялись и попрощались на Веймарской дороге. Говорят, что Наполеон ещё долго стоял и смотрел вслед удаляющейся коляске молодого царя. Быть может, он, опытный знаток человеческих душ, инстинктом понял, что эта встреча последняя…

   Тем не менее, уверенный в том, что поддержка России ему обеспечена, Наполеон устремился сначала в Париж, а затем буквально понёсся в Испанию, чтобы немедленно разрубить узел политических противоречий стремительным ударом меча. 25 октября, во время своего кратковременного пребывания в столице, император выступил на открытии заседания законодательного корпуса. Здесь он вкратце сообщил о результатах Эрфуртской встречи: «Император России и я, мы встретились в Эрфурте. Наша первая мысль была мысль о мире. Мы готовы принести жертвы, чтобы 100 млн человек, которых мы представляем, могли как можно скорее наслаждаться благами морской торговли. Мы объединены согласием и готовы быть вместе в мире и в войне».

   Император объявил также о своей ближайшей цели: «Часть моей армии движется против войск, которые Англия либо сформировала, либо высадила в Испании. Это поистине дар провидения, которое всегда покровительствовало нашему оружию, что ненависть настолько ослепила английское правительство, и оно отказалось от защиты морей и высадило свою армию на континенте. Я отправляюсь, чтобы встать во главе моих полков и с Божьей помощью короновать в Мадриде короля Испании и водрузить победоносных орлов над фортами Лиссабона» 22.

   В первых числах ноября 1808 г. корпуса Великой армии хлынули через Пиренеи, а 4 ноября сам император вступил на территорию Испании. Испанские генералы, возомнившие после Байлена, что они превосходят в своём искусстве Наполеона, поставили себе задачу не просто остановить противника, а взять в плен французскую армию и её полководца. Однако первые же столкновения показали, что отныне испанцы имеют дело с настоящими солдатами Аустерлица и Фридланда.

   Уже 10 ноября 1808 г. авангард главных сил французов наголову разбил армию маркиза Бельведера под Гамоналем. В тот же день маршал Виктор, двигаясь на правом фланге императорских войск, разгромил испанский корпус в сражении под Эспинозой. А через несколько дней (23 ноября) маршал Ланн, шедший со своими силами на левом крыле, нанес сокрушительное поражение армиям генерала Кастатьоса и Палафокса под Туделой. Наполеон, в отличие от многих своих кампаний, даже не удостоил испанских генералов чести обращать внимание на размещение их войск и сообразовывать с этим свои операции, он просто двигался к Мадриду, сметая всё на своём пути.

   30 ноября в ущелье Сомо-Сьерра армия генерала Бенито Сан-Хуана попыталась преградить дорогу французским войскам. Но моральное превосходство полков, ведомых Наполеоном, было столь сильным, что, пока пехота завязала бой в стрелковых цепях справа и слева от дороги, император в нетерпении закончить дело бросил в атаку эскадрон своего эскорта – 150 польских шеволежеров. Немыслимая, невообразимая атака эскадрона против целой армии удалась. Отважные поляки взяли все испанские батареи, стоявшие на дороге, и армия Бенито Сан-Хуана в панике бросилась бежать.

   Блистательная победа под Сомо-Сьеррой, разгром испанских войск корпусом маршала Ланна и победа маршала Виктора, подобно смене театральных декораций, неузнаваемо изменили стратегическую обстановку на территории Пиренейского полуострова. Ещё недавно угрожавшие взять в плен Наполеона и его армию, испанские генералы бежали в разные стороны с остатками деморализованных войск. 4 декабря наполеоновские войска вступили в Мадрид.

   Сокрушительные военные победы император решил закрепить изменениями в социальной и политической сфере, которые, по его мнению, должны были привлечь на его стороны миллионы испанцев. Реформы, существовавшие в мечтах передовых людей Испании, были проведены буквально в течение одного дня. Декретами, подписанными в загородном дворце Хамартин 6 декабря 1808 г., Наполеон разом покончил со всеми феодальными пережитками: он объявил равенство всех граждан перед законом, отменил на вечные времена инквизицию, упразднил все внутренние таможни, мешавшие развитию страны, сократил на две трети число монастырей, установил единые для всей страны законы… Император также обещал амнистию всем, кто в месячный срок сложил оружие, а жители Мадрида на святых дарах присягнули на верность новому королю Жозефу Бонапарту.



   К. Верне. Наполеон перед Мадридом, 3 декабря 1808 г.



   Для Наполеона всё складывалось настолько удачно, что казалось, испанская проблема уже бесповоротно решена одним молниеносным ударом. Однако это было не так. 19 декабря во время грандиозного парада на равнине между Мадридом и дворцом Хамартин император получил известие, что высадившийся в Испании английский корпус появился на коммуникациях французской армии. О том, что англичане высадились на Пиренейском полуострове, все знали давно, но никто во французском штабе толком не представлял, где находятся британские войска, что они делают и какова их численность… Многие считали, что, напуганные победами императорских полков, они либо вообще покинули Испанию, либо затаились где-нибудь на морском побережье, не смея ни на шаг отойти от своих кораблей…

   Узнав о наступлении англичан, Наполеон решил стремительно атаковать их и наголову разгромить, не дав уйти к морю. 23 декабря 1808 г. французская армия в тяжелейших условиях снежной бури форсировала горную цепь Сьерра-Гвадаррама и устремилась навстречу английским войскам генерала Мура, находившимся в этот момент к северу от Вальядолида. Англичанам ничего не оставалось делать, как поспешно отступать в северо-западном направлении в надежде успеть сесть на корабли и побыстрее скрыться. Вначале их отступление происходило в порядке, и более того, английских арьергард огрызался, но скоро под натиском бурного наступления французов движение британской армии стало беспорядочным, а потом и вовсе превратилось в бегство.

   Вот как описывает английский офицер лорд Нейпир британскую армию, проходившую через город Бембибре: «Обширные погреба города представляли такой соблазн, что сотни пьяных солдат остались позади войска… Едва арьергард оказался вне города, как показалась французская кавалерия. Тотчас дорога заполнилась мародёрами, которые при виде французов потеряли разум. Они толпами бросились к своим войскам, издавая дикие вопли. Другие страшно ругались и бежали, делая неприличные жесты, многие бросали оружие, так как повсюду царил страх. Те же, кто был ещё более пьян, став безразличными к опасности и своему позору, бежали куда глаза глядят…» 23

   Однако именно в этот момент, когда разложение английских войск стало практически полным, император получил депешу из Парижа, в которой говорилось об усиленных военных приготовлениях Австрии и о каких-то непонятных интригах Талейрана и Фуше. Это послание Наполеон получил в ночь с 1 на 2 января 1809 г., когда он, преследуя англичан, находился на дороге в Асторгу. Наполеон решил, что он должен немедленно отправляться в Париж, а деморализованную армию Мура разгромят и без него. Утром 2 января в Асторге Наполеон объявил своим маршалам и генералам: «Я вынужден отправиться в Вальядолид, чтобы получать эстафеты из Парижа в пять дней… Ситуация в Европе требует, чтобы я не был удалён от столицы… К сожалению, я должен покинуть Асторгу».

   Наполеон уехал из Асторги 3 января 1809 г., проведя напоследок смотр корпуса маршала Сульта, которому теперь отводилась главная роль в преследовании англичан.

   Сразу всё изменилось. Гвардия отправилась вслед за императором, маршал Ней, который не хотел оставаться под командой Сульта, нашёл повод, чтобы уклониться в сторону для преследования небольшого испанского отряда. Так Сульт остался лишь со своими силами, которых явно не хватало для неотступной погони за противником. В результате вместо разгрома и уничтожения английской армии её аккуратно «проводили» до порта Коруньи, где после символического боя 16 января 1809 г. английские войска погрузились на корабли и преспокойно уплыли.

   Хотя маршал Сульт мог составить блистательный рапорт о победе, в котором фигурировали тысячи пленных и огромное число захваченных пушек (в сдавшихся испанских крепостях), операция не достигла своей цели. Если бы император остался на театре военных действий ещё несколько дней, то, несомненно, англичанам не удалось бы уйти от преследования. Их армия была бы неминуемо окружена и взята в плен вместе с лучшими гвардейскими полками, генералами, офицерами, знамёнами. Подобный разгром, очевидно, поставил бы точку на участии британских войск в континентальных операциях, а английский парламент не дал бы и ломаного гроша на финансирование боевых действий на суше.

   Вместо этого английская армия была всего лишь слега потрёпана. Её общие потери за время отступления и боёв составили примерно 5–6 тыс. человек. Конечно, это немало, но полки сохранили свои кадры, знамёна, структуру и после небольшого пополнения и отдыха могли снова вступить в войну.

   Именно присутствие английских войск превратило уже практически выигранную кампанию в долгую кровопролитную борьбу. Вокруг британской армии будут группироваться отряды испанских повстанцев. Англичане станут финансировать создание новых и новых португальских и испанских регулярных полков, им поставлять оружие, обмундирование, боеприпасы. В результате война в Испании будет не серией карательных операций, состоявших в погоне за партизанами, как это часто представляют, а огромной войной с десятками крупных сражений, сотнями боёв среднего значения, многочисленными осадами сильнейших крепостей… Войной, которая станет поглощать силы великой империи, подтачивать её могущество.

   Нет сомнения, что 2 января 1809 г., когда император, не завершив преследование неприятеля, отправился в Вальядолид, он допустил роковой просчёт, который в конечном итоге во многом предопределил крушение его европейской монархии.

   Ввязавшись в 1808 г. в испанские дела, Наполеон и не подозревал, какие спящие силы он разбудил, в какую бездну вверг свою империю. Среди его высказываний на Святой Елене, к которым надо относиться более чем критически, есть, тем не менее, одно, указывающее на корень и первопричину его конечного падения лучше, чем многие сотни томов позднейших исторических сочинений: «Эта несчастная война (испанская) меня погубила. Вся причина моих катастроф заложена в этом фатальном узле. Эта война подорвала мой престиж в Европе, увеличила мои затруднения, послужила школой для английских солдат… Самая большая ошибка, которую я когда-либо допустил, – это испанский поход» 24.

   Император пробыл в Вальядолиде недолго; уже днём 17 января он галопом скакал со своей свитой по разбитым испанским дорогам на север, а 23 января рано утром был в Париже. Здесь он получил и обработал огромную массу документов, говорящих о подготовке Австрии к войне, здесь он получил и информацию о не до конца понятных ему тайных интригах Талейрана и Фуше. 27 января император сделал выволочку своему министру полиции Фуше, а на следующий день обрушился на главного виновника произошедшего: «Вы вор, мерзавец, бесчестный человек! – в ярости восклицал Наполеон. – Вы не верите в Бога, вы всю вашу жизнь нарушали все ваши обязанности, вы всех обманывали, всех предавали, у вас нет ничего святого, вы бы продали вашего родного отца! Я вас осыпал благодеяниями, а между тем вы на всё против меня способны! Вот уже десять месяцев только потому, что вы ложно предполагаете, будто мои дела в Испании идут плохо, вы имеете бесстыдство говорить всякому, кто хочет слушать, что вы всегда порицали моё предприятие в отношении этого королевства, тогда как это именно вы подали мне первую мысль о нём и упорно меня к нему подталкивали!.. А этот человек, этот несчастный? (Имеется в виду герцог Энгиенский.) Кто сообщил мне, где он находится? Кто подстрекал меня сурово расправиться с ним?.. Чего вы хотите? На что вы надеетесь? Посмейте мне это сказать! Ну, посмейте! Вы заслужили, чтобы я вас разбил, как стакан, и у меня есть власть сделать это, но я слишком вас презираю, чтобы взять на себя этот труд!.. Вы – дерьмо в шёлковых чулках! Дерьмо! Дерьмо!..»

   Хорошо известна и часто цитируется остроумная ремарка бывшего министра по выходе из императорского кабинета: «Как жаль, господа, что такой великий человек так плохо воспитан».

   Но зато гораздо менее широко известно, что Талейран в это время был уже не просто предателем, а агентом русской разведки, который получал деньги за свою работу. Главным контактом Талейрана был советник русского посольства Карл Нессельроде, в будущем – печально знаменитый министр иностранных дел России. В тайной переписке Нессельроде с Петербургом Талейран фигурировал под псевдонимами: «Анна Ивановна», «кузен Анри», «наш книгопродавец», «юрисконсульт», «наш друг». Хотя к этому моменту Талейран уже не был министром, он сохранил огромное количество связей, которые позволяли ему сообщать своим нанимателям ценную информацию. Особенно помогал ему в этом министр полиции Фуше, который в тайной переписке российского посольства будет обозначаться словами: «Наташа», «президент» и «Бержьен». Отставка Фуше в июне 1810 г. лишила Талейрана возможности получать ценную информацию; соответственно, поток золота из России постепенно стал иссякать. Тогда он имел наглость написать письмо Александру, в котором сообщал, что изрядно поиздержался, и было бы замечательно, если бы царь, вспоминая его Эрфуртские заслуги, переслал бы своему верному агенту небольшую сумму, а точнее, полтора миллиона золотом! Александр ответил любезно с издёвкой (в чём он был великий мастер), что не может послать деньги потому, что не желает скомпрометировать князя Беневентского…

   Но бывший министр не ограничился шпионской деятельностью в пользу России. 29 января 1809 г., всего лишь через несколько дней после бурной сцены в Тюильри, Талейран повидался с австрийским послом Меттернихом и ни много ни мало предложил свои услуги Австрии, конечно не забесплатно. Об этом факте австрийский посол доложит в Вену: «X. (Талейран) снял передо мной всякую маску… Он мне сказал позавчера, что момент наступил, что он считает своим долгом вступить в прямые сношения с Австрией… Он мне намекнул, что нуждается в нескольких сотнях тысячах франках, так как император (Наполеон) подорвал его состояние (!!!)… Я ему ответил, что император (Франц I) не прочь доказать ему свою признательность, если он желает послужить общему делу. Он ответил, что это дело – и его дело, что ему только либо восторжествовать вместе с этим делом, либо с ним же и погибнуть» 25.

   Таким образом, ни одно действие Наполеона не оставалось тайной для венского и петербургского дворов. Поэтому ни в Вене, ни в Петербурге не могли не знать, что Наполеон категорически не желает войны с Австрией. Более того, в начале 1809 г. в Париже находился граф Н. П. Румянцев – русский министр иностранных дел. Понимая, сколь далеко зашли приготовления австрийцев к войне, Наполеон сделал Румянцеву предложение – совместным русско-французско-австрийским договором гарантировать безопасность Австрийской империи. Взамен этого Австрия должна была прекратить военные приготовления. Румянцев не осмелился действовать самостоятельно и 15 февраля 1809 г. покинул Париж. Учитывая, что на конец января – начало февраля 1809 г. приходится период самой бурной деятельности Талейрана, отъезду русского министра не стоит удивляться.

   Несмотря на формальный франко-русский союз, между петербургским и венским двором сохранялись самые тесные связи. В то время, когда Румянцев покинул Париж, австрийский посол в Петербурге граф Шварценберг встретился с Александром I. Беседа, о которой австриец подробно сообщил своему двору, поистине вызывает изумление. «Союзник» Франции не только не попытался дать понять австрийцам, что их политика чревата самыми серьёзными осложнениями, наоборот, он показал глубокое участие, которое он питает к судьбе Австрии, и враждебность к Наполеону. Наконец царь, совершенно разоткровенничавшись, произнёс следующую фразу: «Когда-нибудь час мщения придёт», – имея в виду будущую и несомненную для него войну с Наполеоном. 26

   В этих условиях австрийцы и не подумали поворачивать назад. Почти 200-тысячная австрийская армия сконцентрировалась на границе с Баварией, 100-тысячная армия двигалась к границам Итальянского королевства, и, наконец, 33 тысячи солдат были готовы вторгнуться на территорию герцогства Варшавского. Теперь война была неизбежна…


1 Metternich C. W. L., prince de. Memoires, documents et ecrits divers. Paris, Plon, 1880–1884, t. 2, p. 245.

2 Correspondance de Napoleon I, t. 17, p. 66.

3 Ibid, t. 17, p. 428.

4 Великий князь Николай Михайлович (Романов). Дипломатические сношения России и Франции по донесениям послов императоров Александра и Наполеона 1808–1812. СПб., 1905–1914, т. 1, с. 42, 44.

5 Fichte Discours 8.

6 Внешняя политика России XIX и начала XX века. Документы российского Министерства иностранных дел. М., 1963, т. 4, с. 296–297.

7 Гений времени, 1809, № 4, с. 13–14.

8 Вестник Европы, 1809, январь, № 1, с. 63.

9 Там же, с. 66–67.

10 Дубровин Н. Ф. Русская жизнь в начале XIX века. М., 2007, с. 246.

11 Rey M.-P. Alexandre I. Paris, 2009, p. 246.

12 Русский архив, 1911, № 1, с. 5, 6, 11.

13 Там же, с. 12–13.

14 Там же, с. 22–23.

15 Там же, с. 20.

16 Talleyrand Ch.-M. Memoires du prince de Talleyrand. P., 1891, t. 1, p. 402.

17 Ibid, p. 320.

18 Metternich C. W. L., prince de. Op. cit., p. 248.

19 Тарле Е. Талейран. М., 1992, с. 108.

20 Talleyrand Ch.-M. Memoires. P., 1891–1892, t. 1, p. 438–439.

21 Ibid, p. 450.

22 Correspondance de Napoleon I, t. 18, p. 21.

23 Napir W. F. P. Histoire de la guerre de la peninsula 1807–1814. Paris, 1983, t. 1, p. 339.

24 Correspondance… t. 32, p. 265.

25 Dard E. Napoleon et Talleyrand. Paris, 1935, p. 227.

26 Цит. по: Beer A. Zehn Jahre osterreichischer Politik 1801–1810. Leipzig, 1877, p. 349.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Геогрий Чернявский.
Лев Троцкий. Революционер. 1879–1917

Лэмб Гарольд.
Чингисхан. Властелин мира

Вендален Бехайм.
Энциклопедия оружия (Руководство по оружиеведению. Оружейное дело в историческом развитии)

Сюмпэй Окамото.
Японская олигархия в Русско-японской войне

Ричард С. Данн.
Эпоха религиозных войн. 1559—1689
e-mail: historylib@yandex.ru