Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Адольф фон Эрнстхаузен.   Война на Кавказе. Перелом. Мемуары командира артиллерийского дивизиона горных егерей. 1942–1943

В лазарете

   При свете прожекторов мы приземлились на аэродроме Запорожья. Автобус отвез нас в очередной лазарет. Там принимали только раненых, но не больных. Тем не менее меня, как единственного больного во всей партии раненых, приняли в лазарет, поскольку уже следующим утром нас должны были отправить самолетом в Германию. Это меня весьма обрадовало; однако оказалось, что моя радость была преждевременной. Часом позже, когда я уже лежал на койке, оказалось, что меня следует немедленно перевезти в инфекционный госпиталь. Так что мне пришлось выбираться из нагретой постели и забираться в санитарный грузовик, в котором кроме меня сидели только совсем юный солдат в качестве санитара и более старший, лет двадцати пяти, подопечный этого санитара. Подопечный, атлетически сложенный мужчина с мощными руками, дюжий малый с грубым лицом, оказался психически ненормальным человеком, сидевшим тупо уставившись перед собой. Во время довольно долгой поездки он вдруг вскочил на ноги и бросился ко мне с искаженным лицом, схватив меня за плечи своими могучими руками. Я был совершенно ошарашен и не мог понять, то ли это нападение недоброжелателя, то ли выражение глубочайшего отчаяния. Молодой санитар тут же оторвал силача от меня и водворил обратно на место, где он и продолжал сидеть, все так же тупо глядя перед собой. Санитар прошептал мне на ухо:

   – Он не должен прикасаться к вам. Сыпной тиф.

   Когда мы добрались до инфекционного госпиталя, санитар увел тифозного больного, а мне предложил явиться к главврачу, который оказался дружески расположенным к пациентам человеком, к которому я сразу проникся доверием. Он сказал, что мне придется разместиться в бараке для рядовых, поскольку офицерские палаты переполнены. Я сразу же согласился. Куда меньше мне пришлось по душе открытие, что я, как больной сыпным тифом, не могу быть сразу же эвакуирован на родину, но должен провести здесь шесть недель в карантине. На основании заключения моего дивизионного врача этого можно было бы избежать, но в сопроводительной на пуговице моего мундира ясно было проставлено: паратиф. Тогда я рассказал главврачу всю историю обретения мной этой сопроводительной и тотчас нашел его понимание:

   – Ладно, посмотрим, что здесь можно сделать. Пока что я задержу вас здесь недолго для обследования.

   Я вошел в барак для рядовых, в комнате находилось уже человек тридцать. На соседней кровати оказался мнимый тифозный больной, который приехал сюда на том же грузовике, что и я. Никто не знал, откуда он прибыл; может быть, был отправлен с одной из групп раненых и попал в тот же лазарет, что первоначально и я, а потом, так же как и я, был переправлен сюда. Почему его отправили сюда как якобы тифозного больного, было ясно без всяких вопросов. У него не было предписанной сопроводиловки на пуговице мундира и вообще никаких документов, не было даже личного знака. На все расспросы он реагировал только резким бурчанием. Поэтому его на этот вечер оставили в покое.

   В остальном в этой больничной палате царила атмосфера хорошего настроения, хотя некоторые пациенты оставляли тяжелое чувство. Источником этого хорошего настроения были обихаживающие нас медицинские сестры.

   – Чем дольше война, тем красивее прачки! – утверждается в одной из соленых солдатских поговорок, которые возникают в ходе каждой войны.

   Когда человек провел три четверти года исключительно в мужском обществе и затем в первый раз снова видит женщину, которая относится к его культурному слою – примитивные женщины различных областей Кавказа, лица которых мы изредка видели, таковыми не считаются, – то он внезапно осознает, чего он так долго был лишен. При этом я говорю даже не о греховных побуждениях. В гораздо большей мере человек ощущает благодать материнства, духовное равенство, которое мужчины могут ощутить только в окружении женщин. Именно из-за этого случаются те чересчур поспешные послевоенные свадьбы, когда, проведя столько времени вне женского общества, человек видит в первой же встреченной им представительнице другого пола свой идеал. Солдат в таком положении видит «вечно женственное» через особо розовые очки. Наши больничные сестры к таким типам, однако, не относились. Они появлялись по трезвом рассмотрении только для того, чтобы выполнить свои профессиональные обязанности и исчезнуть.

   Юная, пухленькая, с розовыми щечками хорошенького личика, ядреная уроженка народной глубинки, она разговаривала с простыми солдатами на их языке, оказывала каждому личное участие и находила для каждого доброе слово. Для этого ей приходилось присаживаться на краешек кровати, так чтобы раненый почувствовал свежее дыхание ее здоровой женственности, и не была особо чопорна, когда кто-нибудь пытался приобнять ее или погладить по щеке. Присела она как-то и на краешек моей койки.

   – Откуда вы к нам поступили?

   – С Кавказа.

   – Да, вам здорово досталось. А ведь вы уже не юноша. Сколько же вам лет?

   – Сорок девять.

   – Что ж, тогда вы и в самом деле выполнили свой долг. Теперь вы с чистой совестью сможете вернуться домой.

   – Я предпочел бы остаться со своими солдатами.

   – Вряд ли это вам удастся. С первого же взгляда видно, что вы находитесь на пределе своих сил. Ну, мы вас сначала приведем в порядок, а потом отправим на родину, чтобы вы там как следует отдохнули. А затем вы останетесь дома. Дайте теперь поработать тем, кто помоложе. Они и завершат войну.

   Ее слова прозвучали так, словно она знала, чем можно согреть мою душу.

   Живые разговоры мы вели и с моими товарищами по палате. В этом обществе рядовых пехотинцев и артиллеристов, а также ефрейторов я был интересным для них новым явлением. Когда лежишь больным в серой больничной солдатской рубахе, как и все вокруг, то стираются все незримые преграды, которые в действующей армии, несмотря на хорошие товарищеские отношения, все же отделяют офицеров от солдатской массы, да и требования дисциплины также разделяют их. Теперь же все мы были просто товарищами по несчастью, и я отличался от прочих лишь, как более старший, большим жизненным опытом и более широким кругозором, чьи взгляды было интересно выслушать и понять. Поэтому я не успевал отвечать на вопросы, высказывать свои взгляды на мировые события, а мои сопалатники делились со мной своими личными обстоятельствами и своими заботами, которых у каждого за время войны накопилось вагон и маленькая тележка. К следующей среде я знал уже всех. Это были простые люди: огородник из Мекленбурга, сельскохозяйственный рабочий из Силезии, рабочий-станочник из промышленного района Рейн-Вестфалии. Только мой сосед справа, симпатичный юноша, очень любознательный и с хорошим выговором, присущим образованному человеку, показался мне интеллектуалом.

   – Вы, по всей видимости, студент? – спросил я его.

   – Нет, горняк, – возразил он, смеясь, – из угольной шахты.

   Совершенно безучастным к нашим разговорам оставался только предполагаемый больной сыпным тифом. Врач, унтер-офицер-санитар, сестра и, наконец, мы все пытались вытянуть из него хоть какие-то сведения о его личности. Мы разговаривали с ним по-доброму, убедительно уговаривали его, наконец, пытались грубо надавить на него. Ничто не давало результатов. Когда он вообще что-то отвечал, то лишь издавал какие-то звуки раздражения. Удалось лишь точно установить, что у него никогда не повышалась температура. По установившимся взглядам военных врачей, солдат без повышенной температуры не считался больным, по крайней мере, не настолько больным, чтобы вообще говорить об этом. Поэтому человек этот подпал под подозрение в симуляции с достойной зависти настойчивостью. Мой отец перед началом моей военной службы дал мне среди прочих добрых советов один такой: никогда не считать человека симулянтом. Едва ли найдется солдат, который настолько бестактен, чтобы, ссылаясь на болезнь, отлынивать от службы или не участвовать в бою. Это в военных условиях так легко приходящее на ум подозрение по большей части оказывается несправедливым – и значительная доля истины заключена в солдатской шутке, правильнее сказать, в черном юморе, звучащем так: «В лазарете ничего нового. Только симулянт из семнадцатой палаты ночью умер». Доверие к людям моего отца делает ему честь, думал я; но этот случай выглядел довольно ясным, по крайней мере, в значительной степени подозрительным. Мы больше не беспокоились о «симулянте», который время от времени лишь испускал нечленораздельное рычание. Хотя однажды я услышал произнесенное им женское имя.

   Спустя два часа после окончания завтрака меня спросила сестра:

   – Чего бы вам хотелось сейчас перекусить? Может, я приготовлю вам омлет или вы хотите компота?

   – Большое спасибо за щедрое предложение. Но я не хочу никаких привилегий.

   – Да это же никакие не привилегии, – сказал горняк. – Наша сестричка целый день жарит для нас на слабом огне, и можно попросить у нее что-нибудь перекусить. А если очень хорошо попросить, то она может побаловать даже шнапсом или вином.

   – О, это мне особенно по вкусу. И я очень вас попрошу.

   – Ах, эти мужчины! – рассмеялась сестра. – Они все как один: когда кто-нибудь проголодается, то просит чего-нибудь перекусить или шнапса, а потом продолжает только шнапсом. Ну так и быть, принесу.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Николо Макиавелли.
Искусство побеждать противника. Изречения и афоризмы Н. Макиавелли

Е. Авадяева, Л. Зданович.
100 великих казней

Михаил Козырев.
Реактивная авиация Второй мировой войны

Николай Непомнящий.
100 великих загадок Индии

Роман Светлов.
Великие сражения Востока
e-mail: historylib@yandex.ru