Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Адольф фон Эрнстхаузен.   Война на Кавказе. Перелом. Мемуары командира артиллерийского дивизиона горных егерей. 1942–1943

Сталинград, или Это было заслуженно?

   На второй вечер моего пребывания, когда я уже погружался в полудрему, мои сопалатники перешли к обсуждению темы, которая тогда волновала все умы: Сталинград. За две недели до этого там пал последний германский опорный пункт, а теперь до нас каждый день доходили все новые и новые подробности о трагедии, которая там разыгралась. Я не принимал участия в разговоре, делая вид, что сплю, поскольку хотел услышать совершенно непредвзятое мнение рядовых солдат, на которое ничто бы не повлияло. И таким образом я услышал один диалог, каждое слово которого запало мне в душу.

   – Как вообще могло такое произойти? Чем мы это заслужили?

   – Это Божья кара. Ведь мы вели себя как большевики, но только не как христиане.

   – Что ты имеешь в виду, говоря, как мы вели себя?

   – Ну, все эти жестокости в Польше, и что мы сделали с евреями, да и много чего еще. Разве это по-христиански?

   – Нет, вовсе не по-христиански. Но мы же этого не делали. Это творили СС и гестапо. Вот они-то и не христиане.

   – Но они же немцы. И поэтому все Германия обречена искупать за это свою вину.

   – Но где здесь справедливость? Мы же этого не хотели, и наши бедные парни в Сталинграде тоже не хотели. А сейчас они расплатились за это там по полной. Почему же именно они?

   Этот вопрос остался без ответа, но он заставил меня задуматься. И во мне зародилось сомнение относительно Божеской справедливости, когда мне пришло в голову, что весь народ, совершенно невинный, должен быть наказан за грехи небольшой банды преступников, присвоившей себе власть. Выражение «коллективная вина» нам тогда еще не было неизвестно. Но нелепость подобного хода мыслей была совершенно ясна сознанию простого солдата. Впрочем, я тогда еще достаточно скептически относился к сообщениям о жестокостях СС. Хотя мне претили циничные меры партии по отношению к евреям, известные еще по довоенному времени. Но то, что рассказывали на фронте о бойне в тылу, представлялось мне столь невозможным для немцев, что я считал их скорее злыми фантастическими выдумками устной антипартийной пропаганды – не более серьезными, чем слухи о германских уланах, отрубающих руки детям, распространявшиеся в 1914 году в Бельгии и Франции.

   Из услышанного разговора меня все же больше всего впечатлило высказанное сельскохозяйственным рабочим и охотно воспринятое остальными признание в приверженности христианским ценностям. Антихристианские идеи национал-социализма не обрели в этих солдатах, несмотря на весь гитлерюгенд, плодоносной почвы.

   Меня совершенно не обрадовало, когда уже через два дня меня перевели в отдельную палату. Формально мое положение улучшилось, но на самом деле это было не так. Эта отдельная палата находилась в том же самом бараке, но войти в нее можно было только через другую наружную дверь, да и была она не палатой в полном смысле, а скорее каморкой, даже тамбуром, через который только и можно было пройти в расположенную за ним палату, в которой стояли четыре койки. На этих койках лежали четверо тифозных больных, подкладные судна которых через краткие промежутки времени проносили через мою каморку, из-за чего ведущая в эту палату дверь постоянно стояла открытой. Воздух в моем тесном закутке, вмещавшем только койку и умывальник, благоухал соответственно. Вообще все в этом отбитом у русских барачном лазарете было до предела примитивным. Постельное белье имело грязный серый цвет и было все в пятнах. Как нам рассказали сестры, оно в таком виде досталось им после русских и, несмотря на все многочисленные стирки в примитивных стиральных машинах, чище не стало. Туалет располагался во дворе, так что не питавшие расположения к подкладным суднам больные были вынуждены бегом пересекать двор и, трясясь от холода, наскоро справлять нужду.

   С четырьмя моими соседями из смежной палаты я очень скоро познакомился и завел дружбу. Это были три опытных и видавших виды обер-ефрейтора и совсем юный паренек, который часто плакал, как ребенок, а остальные его утешали самым умилительным образом. Через краткое время я чувствовал себя в их окружении столь же хорошо, как и в прежней палате.

   Этому в значительной степени способствовала медицинская сестра, приставленная к нам. Она была женщиной совершенно другого типа, чем предыдущая, но тоже в своем роде «жемчужиной»: стройная, образованная, сдержанная, дама в полном смысле. Но чтобы раздобыть через нее алкоголь, нам приходилось разыгрывать маленькие представления.

   – Господин майор, – обратился ко мне один из обер-ефрейторов, когда сестра была в палате. – Нам снова нужен весомый повод для праздничной выпивки. Иначе наша сестра нас не побалует. Разве у вас день рождения не сегодня?

   – Ах да, – соврал я. – Об этом я совсем позабыл.

   – Итак, сестричка, день рождения господина майора мы обязательно должны отметить.

   Сестра понимающе рассмеялась:

   – И что это должно быть, господин майор?

   – У вас найдутся яйца, сахар и водка?

   – Да.

   – Вы знаете, как из этого можно состряпать нечто вроде яичного ликера? Растереть яичные желтки с сахаром, пока они не поднимутся. Охладить белки в снегу. Затем смешать то и другое и добавить водки.

   Пока тянул драгоценный напиток, я с грустью подумал о моем водителе грузовика, могучем боксере Хайне, который подобный бальзам всегда готовил для укрепления духа в особо критических ситуациях, а ныне лежал погребенным на Пшише.

   На третий день после моего перевода в «отдельный закуток» ко мне зашел один из моих прежних сопалатников:

   – Господин майор, тот человек, которого мы считали симулянтом, сегодня умер. Мы несправедливо думали о нем.

   Итак, грубая солдатская шутка об умершем симулянте обернулась печальной действительностью. И эта действительность, видит Бог, была отнюдь не комической сама по себе, но скрывала в себе глубокую трагедию – и упрек. Я подумал о словах моего отца и, стыдясь самого себя, спросил:

   – Но кто-нибудь, по крайней мере, знает, как его звали?

   – Никто не знает. Он ничего так и не сказал.

   – Возможно, он был женат. И его вдова ничего не узнает про его смерть. Она, может быть, еще много лет будет надеяться на его возвращение домой.

   – Но возможно, была и его доля вины в том, что мы с ним так обращались?

   – Нет. Мы не можем ни в чем упрекнуть себя.

   В соседней палате на четверых установили радио. Однажды вечером транслировалась речь Геббельса по поводу сталинградских событий. Пожалуй, речь эта побила собой все рекорды гнусности. Но великий пустомеля на этот раз переоценил действие своей демагогии. Он говорил, что теперь нет времени выяснять, кто виноват в этой катастрофе, но что в некий день эти виновники будут призваны к ответу (что и было сделано высокими властями, но другими, нежели те, которых имел в виду Геббельс). После этого он вообще ничего больше не говорил о Сталинграде, но пытался играть на чувствах пролетарской солидарности, разжигая вражду к высшим слоям общества, – дешевый отвлекающий маневр.

   – Какое отношение эта чушь имеет к Сталинграду? – пришел в негодование один из обер-ефрейторов. – К черту! Выключить его!

   Радио тут же было выключено.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Борис Александрович Гиленсон.
История античной литературы. Книга 2. Древний Рим

Лэмб Гарольд.
Чингисхан. Властелин мира

Михаил Козырев.
Реактивная авиация Второй мировой войны

Теодор Кириллович Гладков.
Тайны спецслужб III Рейха. «Информация к размышлению»

Вячеслав Маркин, Рудольф Баландин.
100 великих географических открытий
e-mail: historylib@yandex.ru