Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
Жорж Дюби.   История Франции. Средние века

Людовик VII

В течение XII века переустройство государства ускорилось в потоке общего прогресса, хорошо осознававшегося людьми письменной культуры, людьми науки. Мир преображался у них на глазах. Они уже не столь сильно, как ранее, страшились природы, привыкали считать человека существом, которое Господь призвал помогать ему в акте Творения, понимаемом теперь как непрерывно продолжающееся действие. В умах этих людей зрела мысль о том, что цивилизация подобна живому растению, что каждое новое поколение продолжает то, что сделано предшествующими, оно должно внести свою лепту. При этом кардинально менялось представление о ходе человеческой истории: ее перестали воспринимать как неуклонное движение к упадку. Тем самым полностью менялся и смысл слова renovatio — обновление. Если ранее оно означало извлечь на свет старое, устранить порчу и поправить его, to теперь любое Возрождение воспринимается как созидание. Первыми к этим мыслям пришли те, кто считал, что мир истинный (vera pax), пример которого дают небеса, покоится на разуме. Они работали в очагах интеллектуальной жизни, возникших в областях к северу от Луары. Самый известный из них сформировался в Париже. Как раз в то самое время именно этот город король сделал местом своей постоянной резиденции. Здесь в годы правления Людовика VII (1137-1180 гг.) вырисовываются все черты нового образа монархической власти.

Мы сейчас начинаем понимать: этот король вовсе не был немощным монархом. Слабости Людовика VII преувеличиваются традиционной историей, чтобы ярче высветить на их фоне достоинства его отца, защитника общин, и его сына, победителя германцев. Но верно и то, что большинство хронистов изображали Людовика как «юнца», человека незрелого, одержимого плотскими вожделениями и ослепленного чрезмерной любовью к супруге, которая ему изменяла. Репутацию Людовика серьезно подорвала его жена Алиенора, которая принесла королю Аквитанию в качестве приданого, а затем бросила супруга и забрала это герцогство обратно. Не менее верно и то, что именно Алиеноре принадлежала инициатива развода. Она заявила, что муле приходится ей двоюродным братом, то есть находится с ней в таком близком родстве, которое делает их брачный союз кровосмесительным, а посему и недействительным. Ходили слухи — и многие им верили — что в Святой Земле Алиенору соблазнил и овладел ею ее собственный дядя граф Антиохийский. Мы никогда не узнаем, насколько это верно. Но во всяком случае можно предположить, что этот человек, глава аквитанского рода, вскружил ей голову и убедил освободиться от брачных уз, чтобы затем выдать ее замуж по своему собственному выбору. Она легко поддалась уговорам: нравы на юге Франции настолько отличались от северофранцузских, что Алиеноре было не по себе в супружеском доме, в окружении суровых священников, постоянно возмущавшихся ее образом жизни. Надо ли искать какую-то политическую подоплеку в решении Алиеноры добиваться развода? Она была уже немолода и оказалась позже, подобно всем другим благородным дамам того времени, лишь игрушкой в грубых мужских руках. Новый молодой муж постоянно унижал и оскорблял ее. А Людовика VII упрекали за его согласие на развод. Считалось, что он допустил тем самым грубую ошибку. Но так можно судить, лишь игнорируя известные факты. И прежде всего то обстоятельство, что король в 1152 году сам дал согласие на торжественное расторжение епископами этого брака, вопреки попыткам папы сохранить его, предпринятым после возвращения из Иерусалима. У короля были веские причины торопиться. Подступала старость. А Алиенора рожада ему одних лишь дочерей. Будущее династии оказалось под угрозой. В подобной ситуации сеньоры обычно изгоняли своих жен и брали других, способных рожать младенцев нужного пола.

И это еще не все. Предположим, что Людовик не расстался бы со своей супругой. Бесспорно, что возможности управления на дальних расстояниях были в ту эпоху довольно ограниченными, а обычаи наследования — весьма строгими. Поэтому тогда никому не могла бы прийти мысль о присоединении Аквитании к королевскому домену. К тому же при наследовании она отошла бы к одному из королевских отпрысков, а поскольку имелись только дочери, — к одному из зятьев. И ничто не позволяет думать, что он оказался бы более преданным короне, чем Генрих Плантагенет. Этот претендент на руку Алиеноры был удачливее всех прочих из тех, кто пытался перехватить разведенную женщину. Когда Генриху удалось жениться на ней, он принес, наконец, как и его отец, оммаж Капетингам за Нормандию, от чего до этого долго отказывался. И наконец, расторжение брака позволило Людовику взять себе жену из дома графов Шампани, соперничавших с Анжуйской династией. Был заключен союз, суливший неисчислимые выгоды королевскому дому Франции. Из истории развода возьмем на заметку следующее. По рассказам хронистов, ненасытная королева жаловалась на то, что в первом браке она была замужем не за королем, а скорее за монахом. И это наиважнейшее обстоятельство. Оно позволяет поздравить Людовика со сделанным им выбором. Видимо, это был невольный выбор, обусловленный темпераментом короля и тем воспитанием, которое дал ему отец. Но этот акт оказался решающим для истории власти во Франции. Монархия еще глубже укоренилась в церковной институции.

В годы правления предшественника Людовика VII королевская власть тесно связала себя с монахами, с монашеством аббатства Сен-Дени. И в течение некоторого времени прежнее положение сохранялось. Аббат Сугерий стал настоящим опекуном для нового короля. Три года спустя после своей женитьбы и кончины своего родителя Людовик возглавлял в окружении многочисленных прелатов торжественную церембнию освящения новых хоров в соборе Сен-Дени. Укреплялась, таким образом, та идеология королевской власти, творцы которой вдохновлялись писаниями Дионисия Ареопагита. Эта идеология могла теперь опереться на новые сочинения, созданные в монастыре. Понятно, что я имею в виду тот образ примерного монарха, который дан нам в жизнеописании Людовика VI, а также и «Истории короля Карла и Роланда», авторство которой приписывается епископу Тюрпену, и грамоту — фальшивую грамоту, — подписанную якобы Карлом Великим. Эти подделки (а тогда их подлинность никто не оспаривал) составлялись для того, чтобы люди поверили: Карл Великий и впрямь некогда преподнес свою корону Св. Дени, возложив на алтарь четыре золотые монеты и «моля своих наследников поступать подобным же образом каждый год, принося с земным поклоном всякий раз по четыре золотых безанта». Следуя этому завету, Капетинги XII века подтверждали, что они — законные наследники легендарного императора. К тому же, соглашаясь на выплату такого рода чинша, они становились как бы рабами этого святого, обеспечивая себе тем самым роль представителей той власти, которой, по убеждению Карла Великого, обладал его святой покровитель, и, следовательно, право на владение всей «этой землей, называвшейся Галлией и названной ныне Францией». Францией — поясняется в тексте — поскольку эти земли свободны (franches) от всякого порабощения со стороны других народов. Предлагаемый текст гарантировал, таким образом, вольность всему королевству. И речь в нем шла уже не о королевстве, замкнутом рамками былой Франкии, а о таком, которое отождествляется уже со всей Галлией, ибо его восточная граница при жизни Карла Великого еще не была проведена. Кроме того, в этих текстах утверждалось, что поскольку император сделал аббатство Сен-Дени «главной церковью среди всех церквей королевства», то король, ставя себя под покровительство святого и беря его орифламму (как утверждалось — чудом сохранившийся стяг самого Карла Великого), призван принять на себя все его права и претендовать на подчинение себе епископата.

Между тем на протяжении нескольких десятилетий все более заметен был упадок монашества старого обряда. Поэтому набожный Людовик VII постепенно от него отворачивался, обращаясь к другому бенедиктинскому семейству, которое благодаря практике воздержания, отказу от роскоши приобретало все большее влияние. Речь идет об Ордене цистерцианцев. Все предки Людовика были похоронены рядом с гробницей Св. Дени. Единственное исключение — дед короля Филипп I. Людовик решает последовать его примеру, приказав уготовить для себя место вечного упокоения в основанном им монастыре, обители цистерцианцев. Члены этого ордена служили епископам. У короля достало ума, чтобы последовать их примеру.

Теперь стали строго соблюдаться правила, установленные церковными реформаторами в отношении избрания епископов. Король отныне лишь сообщал имя угодного ему кандидата, а затем вручал избраннику знаки его светских полномочий в епархии. Такое уважение короля к церковным установлениям, его набожность обеспечили ему приверженность епископского корпуса — поддержку чрезвычайно мощной силы. Удачей для династии оказалось и то, что в самый подходящий момент на троне ее стал представлять человек, над которым посмеивались в рыцарских собраниях, считая его чересчур пристрастившимся к церковным службам.

Король умел также принимать с распростертыми объятиями всех «внешних» прелатов, которые, найдя убежище в его королевстве, продолжали борьбу с государями, не обладавшими таким умением извлекать выгоду из своей власти над Церковью. В числе этих прелатов были Фома Бекет, изгнанный из Кентербери, папа Александр, изгнанный из Рима. Благодаря поддержке этих изгнанников Людовик VII мог более уверенно противостоять на Западе и на Востоке двум своим мощным соперникам, каждый из которых был способен сломить его власть, — королю Англии Генриху Плантагенету и королю Германии Фридриху Барбароссе. Последний пытался, прибегнув к услугам болонских юристов, опираясь на вновь признаваемые принципы римского права, ограничить ту самую галльскую вольность, которую провозглашали в Сен-Дени. Фридрих ссылался на превосходство императорского статуса, утверждал, что он сегодня и есть Карл Великий. По повелению Фридриха этот император был причислен к лику святых церковным собором, состоявшимся в Безансоне, в Бургундском королевстве. Германский король торжественно возложил на себя в Арле корону королей Прованса, он насылал на берега Соны банды «брабантцев», угрожавшие Людовику. Король Франции защищался как мог. Стоило Фридриху пожаловать золотую буллу архиепископу Лионскому, как Людовик сразу же предоставил аналогичные привилегии епископу Манда. И когда в 1162 году король Франции направлялся в Сен-Жан-де-Лонь, на границу по четырем рекам, для переговоров со своим надменным и опасным соперником, то в руках у него был самый крупный козырь — свое демонстративное подчинение Церкви и как следствие — расположение истинного папы, претензии которого на мировое господство наталкивались на такие же притязания германского императора. В следующем году папа учредил римскую курию в Сансе и высочайше пожаловал Людовику орден Золотой розы, освящающий «власть королей и правосудие».

Но поначалу правление Людовика VII складывалось не особенно удачно. В 1147 году он настойчиво, но безуспешно пытался добиться согласия буржских каноников на проставление архиепископом в Бурже одного из клириков своей дворцовой церкви, королевского канцлера. Каноники выбрали своего кандидата. Пренебрегая брачными установлениями, на соблюдении которых настаивала Церковь, король уговорил своего сенешаля Рауля де Вермандуа разойтись с супругой, чтобы затем в интересах королевского дома женить его на королевской свояченице. А жена Рауля была племянницей графа Шампани. И этот государь, подобно графу Фландрии, графу Анжу, вел свою совершенно самостоятельную политику укрепления управляемого им государства, для которой капетингская экспансия становилась помехой. Ранее он уже помог архиепископу Реймса и его капитулу ликвидировать учрежденную королем в этом городе двумя годами ранее общину, на дружественную поддержку которой Людовик рассчитывал. Теперь, защищая честь рода, Тибо Шампанский прямо выступил против своего сеньора, поощряемый страстными речами близкого друга, цистерцианца Бернарда. Король ответил жестко — решительными военными действиями, к которых одержал победу. Однако был нарушен мир Божий, к несчастью, король еще и сжег церковь в Витри вместе со множеством укрывавшихся в ней бедняков. Святотатство! Божий помазанник запятнал себя убийством и на некоторое время прослыл «тираном». Противникам короля нетрудно было выражать свое возмущение, утверждая, что король, нарушив данную при помазании клятву, разорвал тем самым союз со своим народом.

Все изменилось, когда король, видимо, движимый желанием смыть грех, решил прийти на помощь заморским государствам крестоносцев, начинавшим клониться под напором ислама. На рождественском съезде в Бурже в 1145 году Людовик провозгласил свой обет принять крест и объявил, что он сам возглавит второй всеобщий поход в Святую Землю. До него ни один из королей в таком походе еще не участвовал. А именно к такому походу во главе с королем Франции призывал в своих проповедях в Везле Бернард Клервоский. Королю следовало повести воинство Христово в земли миражей ради спасения христианства. Чтобы подготовить это грандиозное предприятие, епископы и графы собрались вокруг короля, как некогда они собирались вокруг Карла Великого; королевский двор вдруг снова обрел тот блеск, какого не знал со времен Роберта Благочестивого. Было решено, что в отсутствие короля его достояние, то есть все его королевство, будет поставлено под руку Божию и будет пользоваться такой же защитой, какая была обещана паломникам в Иерусалим. На время двухлетнего отсутствия регентскую миссию должен был исполнять Сен-Дени, иначе говоря, аббат Сугерий. Эта миссия не была доверена высшим лицам из дома Капетингов. Им отныне доверялись лишь чисто номинальные, почетные функции, что позволило еще выше поднять престиж суверена, при дворе которого самым великим государям поручалось руководить домашними службами. Такое положение было, впрочем, чревато некоторыми опасностями: граф Анжуйский Годфрид Плантагенет, претендовавший на должность сенешаля, смог, похоже, воспользоваться ситуацией и силой овладеть молодой королевой в ее покоях, чем и похвалялся. Но в 1169 году, в 1170 году, когда его внук Генрих Молодой прислуживал королю за столом, нарезая мясо, внук был уже не более чем фигурантом в церемониале отправления власти. Фактически эта власть принадлежала ныне «близким людям», «советникам», клеркам, рыцарям, которые также были преданы короне, как и добрые товарищи, окружавшие Людовика VI. Осваивая новые методы управленческой технологии, они проявляли все большее умение каждодневно, без шума вести дела королевства. Позднее эти надежнейшие люди, уже постаревшие, поставят на службу Филиппу Августу свой накопленный опыт эффективного управления.

ПЕРЕДАЧИ ГРАФСТВА АНЖУ



На Востоке франкское воинство потерпело неудачу. Крестоносцев оскверняли женщины, которых они взяли с собой; и Людовик здесь подал дурной пример. Господь отказал им в победе. Но принесение королем жертвы, телесные страдания и муки возвысили его. Это стало очевидно по возвращении монарха во Францию. А когда Людовик на обратном пути остановился в Риме, то понтифик принял его как сына. Вскоре король окончательно очистился от греха, разорвав свой кровосмесительный брак. Кроме того, он оказался первым среди Капетингов, отважившимся на столь дальнее путешествие. Людовик совершил и другие паломничества в святые места, находящиеся далеко за пределами своего королевства, — в Гранд-Шартрёз, в Сен-Жак-де-Компостель. Во время этих искупительных путешествий короля могли видеть, слышать, к нему могли прикоснуться его подданные в тех провинциях, где в течение столетий монархи не появлялись. Общее к себе расположение король увеличивал уже благодаря проявляемой им необыкновенной набожности, его охранительная власть признается на обширной территории, единство которой освящают милости небес, нисходящие на нее благодаря заступничеству Св. Дени.

Эту мысль повторяет аббат монастыря Мон-Сен-Мишель Роберт, говоря, что и Нормандия относится к королевству Франции. «Ныне не только одна лишь Франкия есть ваше королевство, хотя королевский титул особливо на нее указывает. Бургундия также есть ваша», — пишет Людовику VII в 1166 году Эд, аббат Клюни, предшественник которого Петр Достопочтенный несколькими годами ранее мог заявить, что в этом краю «короля нет». Эд добавляет: «Считайте все ваше королевство за единое тело». В эти годы Капет принимает лилии в качестве своей эмблемы. Он облачается в плащ голубого цвета с золотыми вышивками, напоминающими созвездия. Такое одеяние, символизирующее космический порядок, стал носить на пороге XI века император Генрих II. Выбирая свою эмблему, король хотел показать, что он соединяет мир земной и*мир небесный, что он возвышается над всеми смертными, занимает то место, которого добивались веком ранее великие аббаты торжествующего монашества. Что касается короны, то, как объяснял Сугерий, каждый ее зубец обозначал фьеф; таким образом, венец символизировал единение всех провинций королевства. И когда король, находясь на вершине иерархии, описанной Дионисием Ареопагитом, возлагает на себя эту корону во время торжественных церемоний, то подтверждает этим жестом свою миссию хранителя мира и спокойствия во всей Франции.

Такой всеобщий мир сроком на десять лет Людовик VII провозгласил в Суассоне в июне 1155 года «по прошению людей Церкви и по совету своих баронов ради укрощения пыла дурных и удержания насилия тех, кто грабит». В Суассоне собрались архиепископ Реймса, архиепископ Санса, их викарные епископы, аббаты крупных монастырей. Все они по очереди поклялись поддерживать мир. Затем клятвенное обещание давали один за другим герцог Бургундский, граф Фландрский, граф Шампанский, граф Неверский, граф Суассонский, а также все присутствовавшие на съезде бароны. Наконец, поклялся и сам король: «При всем собрании и перед вами мы дали королевское слово, мы объявили, что будем нерушимо блюсти этот мир и согласно нашей власти покараем всех тех, кто нарушил бы сей ордонанс». Речь шла о коллективном соглашении, очень напоминавшем те, которые принимались в 1000 году участниками собраний, происходивших вокруг ковчежцев со святыми мощами. Речь шла о мире Божием. Но ныне забота о его сохранении возлагается не на епископов, уми-рение идет не по диоцезам. Ныне хранителем мира, всеобщего мира, в королевстве должен быть его монарх, предстатель Господа, который, как и епископы, получил священное помазание.

В последние годы своего царствования Людовик употребил все свое рвение, все свои силы на поддержание мира. И это ему удалось. В 1166, а затем в 1171 годах к королю с просьбами о помощи обратились епископ Макона, аббат Клюни. Их земли осаждали разбойничьи банды, нанятые «дурными» сеньорами. Король, находившийся в Везлейском аббатстве, которое он когда-то защищал от графа Неверского, сразу же откликнулся на призыв. Достаточно было его ополчению приблизиться, как все смирились. «Мы пришли, — утверждал король в преамбуле грамот о мире, принятых на согласительных собраниях, где он председательствовал, — потому что земля Бургундии из-за отсутствия королей длительное время не умирялась надлежащим правлением. Всякий, кто имел в этом крае какую-то мощь, мог нападать на других, притеснять слабых, разорять добро Церкви». Теперь этого они делать не смогут, ибо явился король. «Видя столько злобы и движимые усердием во имя Господне, мы пришли в Бургундию с войском, дабы свершилось мщение, ради обновления мира и края». После завершения военных экспедиций для церкви в Авена-ан-Божоле был изготовлен резной алтарь. На одной его створке изображен Христос во Славе в окружении апостолов, а на другой — король миротворец (rex pacificus). Обе фигуры совершенно симметричны, изображение короля как бы повторяет в видимом мире образ Всевышнего. В охраняющей королевской длани помещено изображение и самого небольшого храма. По существу, это символ всей Церкви, в которую король входит как помазанник Божий. Кроме того, в силу своего звания он является верховным охранителем Церкви на всей той земле, которую ему доверили небеса. Король Франции ныне уже не новый Давид, как Карл Великий, он — новый Мелхиседек, который одновременно являлся и царем Салимским, и первосвященником; предвосхищая Христа, он принес в дар Господу хлеб и вино. Благочестивейший Людовик, этот своего рода монах, тоже стремился выступать одновременно и как король, и как священник. До сих пор на совмещение двух ролей претендовали лишь понтифики, начиная со Льва IX.

Возвратившись из миротворительной экспедиции, которую король проводил на дальних рубежах своего царства, он получил долгожданный и щедрый дар. Господь наградил его за труды сыном. Ребенка назвали Филиппом — по имени его предка. Позднее рассказывали о том, что Людовику якобы приснился вещий сон, что в «богоданном» мальчике он увидел нового Мелхиседека, «держащего в руке золотой кубок, наполненный человеческой кровью; он предлагал этот кубок всем государям королевства, и все пили вместе с ним». Чтобы отпраздновать событие, один из монахов Сен-Жермен-де-Пре написал «Историю достославнейшего короля Людовика», продолжив труд, предпринятый Сугерием в Сен-Дени. Монах описал тревожное ожидание, рождение ребенка, его крещение, взрыв радости парижан. Их город является ныне столичным, сюда со всех концов земли стекаются люди духовного звания, жаждущие знаний. Мы не знаем, какую роль сыграл король в собирании знатоков священной науки в своем городе. Не случайно ли то, что они решали обосноваться именно здесь, поблизости от королевской резиденции, а не в Лане, к примеру, хотя там сохранялись книги, которыми пользовались еще ученые мужи, собранные Карлом Лысым в его Компьенском дворце? Достоверно, тем не менее, что своими дарами король помог обновлению кафедрального собора в Париже. Он принял сторону епископа Мориса дю Сюлли в споре с Петром Певчим и его аскетичными сторонниками, осуждавшими гордыню и призывавшими не растрачивать деньги бедняков на постройки, служащие поддержанию престижа, утолению гордыни. При поддержке Людовика Сюлли взялся за полную перестройку собора Нотр-Дам де Пари.

Как раз в период правления Людовика VII в строительстве соборов начинается расцвет того архитектурного стиля, который мы называем готическим, а современники определяли как «постройки на французский лад». Opus francigenwn — постройка франкского происхождения — само выражение точно указывало место, где родился этот стиль церковной архитектуры: сердце старой Франкии — Сен-Дени-ан-Франс. Первый образец для таких соборов дал аббат Сугерий. Он исходил из идеи святого Иоанна и Ареопагита, утверждавших, что Бог есть свет. Свет поэтому должен был наполнять церковь, вливаясь через высокие окна и витражи. Собору следовало служить доказательством того, что все сущее, благодать Господня есть отсвет любови Божией. А поскольку Господь обрел свое земное воплощение, при входе в храм, на его фасадной стене, обращенной к народу, полагалось разместить ряд изображений — безмолвную проповедь, убеждающую в том, что Бог, воплотившись в человеке, есть брат живущих и что жить следует по слову Господню. После 1140 года все епископы провинции Капетингов последовали примеру Сен-Дени, пригласив тех мастеров, которые работали у Сугерия. Мастерская резчиков перебралась в Шартр, чтобы украсить там королевский портал кафедрального собора, а мастерская стекловаров — в Париж, чтобы сработать витражи для старой церкви Нотр-Дам. Именно тогда наиболее продуктивные мастерские каменотесов и плотников переместились от монастырских базилик к кафедральным соборам.

Это перемещение является свидетельством трех изменений, произошедших в распределении власти. В первую очередь оно говорит об успешном завершении реформы Церкви, в ходе которой епископат решительно подчинил себе монашество. Но также и о тех более глубоких изменениях, в результате которых христианство, сводившееся к исполнению ритуальных действий у чудодейственных мощей, незаметно, исподволь заменялось христианством, нашедшим повседневное выражение в соблюдении неких моральных норм, внушаемых каждому верующему. Внушать их людям должно было духовенство, и более всего — епископы. А кафедральный собор должен был служить задаче доведения этих норм до верующих, задаче воспроизведения в зримых образах представлений, выработанных в богословских школах. В то же время отмеченное перемещение явилось результатом роста мощи городов. Над городом довлели сеньория епископа и сеньория соборного капитула. Обе они пользовались растущим богатством городов.

При этом основная часть средств, шедшая на перестройку главной церкви города, вымогалась у горожан с такой жесткостью, что бюргерство подчас начинало сопротивляться. Так было в Реймсе, где население взбунтовалось и перестройку собора пришлось на время прекратить. Но своей силой и славой города были обязаны, помимо прочего, и мощным стенам, и колокольням соборов, возвышавшимся над скоплением лачуг. Купцы на ярмарках, похвалявшиеся тем, что им оказывает покровительство епископ, давали деньги из гордости, ворчали, но платили. И требовали, чтобы их вклады не оставались анонимными, чтобы было видно, что такой-то витраж — дар такой-то торговой гильдии. Эти знаки дарения, которые продолжают привлекать внимание исследователей, свидетельствуют о том, что горожане не оставались в стороне от строительных забот духовенства. Ради искупления греха корыстолюбия они жертвовали на строительство соборов немалые суммы из тех неправедно нажитых денег, которые получали, обирая окрестное сельское население.

И наконец, эти величественные сооружения, украсившие повсеместно домен Капетингов, свидетельствовали о возрождении монархии. Еще с тех времен, когда после христианизации империи римляне начали строить здесь, в своих сите, кафедральные церкви, их' постройки вобрали в себя в превращенном виде все признаки государственной, публичной власти: прямота каменных стен, колокольни, возвышающиеся подобно неприступным крепостным башням, портал, открывающийся словно городские ворота, но ведущий в пространство, намного более упорядоченное. Строители соборов создавали словно бы про образ горнего Иерусалима, воплощая в нем свое представление о государстве в его неземном совершенстве. А в середине XII века среди всех крепнущих государств именно государство Людовика VII более всего приближалось к такому образцу. С момента своего возвращения из Святой Земли, где он проводил много времени в святилищах, хранивших свидетельства жизни Иисуса Христа, золотолилейный король стал постоянно участвовать в епископских соборах. И не возникало ли у каждого, кто попадал в апсиду любого собора в его королевстве, впечатление, что он видит здесь не кресло епископа, а королевский трон?

А те добродетели, которые король приобрел со священным помазанием, прямо предназначали его для того, чтобы он сам направлял усилия строителей. Еще за полтора века до Людовика епископ Лана напоминал королю Франции: «Не забывай о той чести, коей удостоил тебя царь царей. По милости своей он наделил тебя даром, более драгоценным, чем все остальные... Ты призван познать горний Иерусалим со всеми его камнями, его стенами, его вратами, все его устроение...» Такое ниспосланное свыше видение отличало короля от всех других государей, он был призван употреблять свою щедрость на дело постоянного обновления кафедральных соборов. Людовик VII осознавал это призвание. 200 фунтов серебра, переданные им епископу Парижскому, позволили поднять своды над хорами Нотр-Дам на невиданную доселе высоту. Людовик дожил до завершения работ, он смог увидеть, как в 1180 году папский посланник торжественно освятил главный алтарь собора. В аббатстве Барбо цистерцианские монахи охраняли его вечный покой. Впервые рядом с телом короля возложили знаки, возвышающие его над всеми людьми, — корону, скипетр, печать, которой он скрепил свои ордонансы о всеобщем мире. А во главе похоронной процессии шел его сын, которым Господь вознаградил Людовика за тщание и добросовестность в выполнении своего монаршего долга.

В высших церковных сферах в то время, как никогда ранее, мечтали о единстве. Легаты епископа Римского несли его слово во все концы христианского латинского мира; аббаты из сотен цистерцианских монастырей, рассеянных по всей Европе, ежегодно собирались в материнской обители на съезды для совместного обсуждения дел Ордена и обмена опытом духовного служения; клирики, лучшие из которых учились в Париже, молились о том, чтобы люд Божий был, наконец, поставлен под одну власть. Такого объединения требовало спасение Святой Земли. Иерусалимский трон занимал прокаженный подросток; Салах-ад-Дин собирал отовсюду неверных, призывая их к «джихаду»; можно было опасаться того, что вскоре он овладеет Гробом Господним. Следовало поставить под королевский надзор всех государей, на печатях которых изображался всадник, гарцующий на коне и символизирующий силу, но силу буйную, способную посеять беспорядок, если не обуздать ее мудростью. И сделать это, причем безотлагательно, должны были короли. На королевских печатях сами они изображались величественно восседающими на троне, олицетворяющими незыблемость мира небесного. Церковь выступала против княжеств, поддерживала монархии, желая видеть их мощными и подчиненными объединяющей воле наместника Св. Петра.

А он в описываемый период жестко противостоял королю Германии, всеми своими силами пытаясь сдержать его захватнические устремления. Папа подумывал даже и о том, чтобы примириться с королем Англии, незадолго до того отлученным от Церкви за то, что, ослепленный желанием подчинить ее себе, он не остановился перед убийством примаса, совершенным прямо на ступенях алтаря Кентерберийского собора. И только одному королю, следовательно, мог папа без колебаний отдать свое предпочтение в подобной ситуации — королю франков, вождю Богом избранного народа. Он был послушен папской воле, его власть теперь прочно опиралась на богатейший край — Иль-де-Франс и на парижский сите, где еще с греческих и римских времен сложился центр высокой культуры, обогащенный наследием античности. Было известно, что здесь монарх использовал свою власть — imperium — для установления мира и справедливости. Окрепшие феодальные связи все теснее сплачивали вокруг монарха высших сеньоров королевства. Не казалось более столь уж невероятным представить короля как Христа или легендарного Карла Великого, восседавшим в окружении 12 равных между собой сподвижников — пэров короны, помогающих монарху лучше выполнять мироустроительную миссию. Роль пэров уже выполняли в городах северо-запада шесть облеченных графскими полномочиями епископов. Можно было надеяться, что вскоре к ним присоединятся выражавшие такую же почтительность и преданность монарху шесть светских князей: три герцога — Бургундский, Аквитанский, Нормандский, а также три графа — Фландрский, Шампанский, Тулузский.

Однако эта мечта разбивалась о реальность. Франция по-прежнему представляла собой совокупность соперничающих между собой политических образований. Конечно, королевская власть проникала в щели этой плотной ткани. Предоставляя действенную защиту еще одному епископству или монастырю, король взамен получал право на отправление властных функций в соответствующей сеньории; благодаря таким соглашениям о союзе он мог ставить своих пре-во в места, весьма удаленные от домена Капетингов. Но это были лишь вехи на трудном пути расширения королевской власти. Она наталкивалась на сопротивление княжеств, которые, как само монархическое государство, укреплялись благодаря поступлениям денежных средств, усовершенствованию технологии администрирования, использованию ленного права.

Род Плантагенетов был самым опасным для Капетингов среди их вассалов. Начнем с того, что Генрих являлся королем, носил корону Англии. Слишком часто забывают, что сам он считал себя прежде всего графом Анжуйским. И тело его покоится в Анжу, в аббатстве Фонтвро, рядом с прахом его супруги Алиеноры и его сына Ричарда Львиное Сердце, в краю, которым предки Генриха правили твердой рукой. Его власть коренилась именно здесь, в пространстве между Шиноном, Лошем и Анже. Прибегая к силе, используя череду счастливых случайностей, он распространил свою власть в годы царствования Людовика VII почти на половину королевства Франции. Сам Генрих был убежден в справедливости такого положения. Очевидное свидетельство тому — удовольствие, с которым он созерцал образ своего отца графа Годфрида, крепко стоящего на ногах, в величественной позе. Таким граф был изображен на эмалевой пластине своего надгробья в кафедральном соборе Ле-Мана, таким он выведен в посвященном ему жизнеописании, которое составлено в Туре в 80-е годы XII века. Названный панегирик представляет собой еще один памятник династической истории. Его герой сразу же после своего посвящения в рыцари и женитьбы блестяще проявляет себя на ратном поприще. Однако заметим — не на войне, а в рыцарском турнире, который устраивают на песчаном берегу моря, на стыке нормандских и бретонских земель, неподалеку от монастыря Мон-Сен-Мишель. Встречаются две команды из этих земель, причем команду Нормандии возглавляет не ее герцог, а три его племянника, три графа — Мортенский, Фландрский и Блуаский. Годфрид решает выступать на бретонской стороне. Рассказ о том, что Годфрид с самого начала стоял за Бретань, страну короля Артура, мог быть приятным его сыну Генриху. Немного позднее мы увидим, почему. Общая турнирная схватка никому не принесла победы, было решено устроить поединок один на один. От нормандцев вызов принял сакс, англичанин, человек громадного роста. Годфрид вышиб его из седла и, подобно Давиду, поразил великана в голову. Эта символическая победа стала ярким доказательством превосходства анжевенцев. Триумфатор — граф Анжуйский — уже взял в жены женщину, которая родит ему сына, будущего владетеля Нормандии; победа Годфрида как бы предвосхищала победу этого сына над Стефаном Блуаским и грядущее подчинение Англии.

И действительно, в 1151 году. Генрих, вступив в наследство, получает от матери права на герцогство Нормандское; год спустя от имени своей супруги он получает права на герцогство Аквитанское; в 1154 году Генрих получает помазание на королевство Англии, благодаря своему сыну Годфриду внедряется в Бретань. Необыкновенная удача. Будем, однако, осторожными в оценках. То, что удалось собрать таким образом Генриху за десяток с лишним лет под своей рукой, то, что историки называют иногда «империей» Плантагенета, никогда не являлось государством. То был некий набор государств. В каждом из них сохранялся свой княжеский двор, своя команда администраторов. Генриху приходилось беспрерывно переезжать из одного такого государства в другое, чтобы демонстрировать свою верховную власть над ними. По свидетельствам современников, он находился в вечном движении. Так, его нотариус Пьер из Блуа писал: «Он постоянно на ногах, с утра до вечера, хотя все голени его изранены, в синяках от ударов, которыми он то и дело подгоняет непокорных лошадей, а восседает он [как то приличествует королям] только на лошади или за столом. Коли надобно, он за день проезжает по четыре или пять лье». Так, выбиваясь из сил, до самой смерти Генрих утверждал свою власть над разделенным пространством. Поскольку в той или иной части этого пространства государь постоянно отсутствовал, его функции там исполнял сенешаль. Правда, почти όο всех землях существовали крепкие структуры управления. Речь идет в первую очередь о Нормандии. Здесь благодаря выездам судей поддерживалось спокойствие, подобное тому, которым в XI веке восхищался клюнийский монах Рауль; приказчики-прево, находившиеся под строгим надзором, собирали подати; сеть феодальных обязательств завязалась здесь плотнее, чем в любом другом месте. Слабым звеном, однако, оставался юг; жители Аквитании по-прежнему были непокорными и своевольными.

Чтобы обуздать мятежников, герцогская власть опиралась, как могла, на города, особенно на Ла-Рошель. Этот недавно основанный город был прочно укреплен, сразу же разбогател; сюда за винами приходили караваны судов даже из северных морей; о размахе торговли могут дать представление встречаемые и сегодня на мелководье горы выгруженной с кораблей гальки, которая использовалась тогда в качестве балласта. В надежде удерживать аквитанских баронов в своих руках столь же прочно, как английских и нормандских баронов, герцог пытался также внедрить в землях к югу от Луары строгое феодальное право. Но сопротивление местных кутюмов оказалось слишком сильным. Насильственная феодализация привела к ескончаемым мятежам; на какое-то время их подавляли, наводя ужас, но они вспыхивали вновь и вновь. Трудности Генриху создавали и его сыновья: их было слишком много. Уже в отрочестве они начинали требовать выделения себе части наследства, какой-то доли государства, прежде всего в Аквитании, права на которую им переходили от матери. Алиенора же поддерживала своих сыновей, вокруг них собирались все недовольные, все алчущие. Не упускал возможности использовать сыновнюю непокорность и король Франции, их законный покровитель, поскольку он являлся сеньором их отца4 Что касается самого Генриха Плантагенета, то его связывал принесенный этому королю оммаж; и нельзя было своим собственным вассалам давать пример нарушения клятвы. Скончался Генрих в скорби, в горькой обиде на сына Роберта, которого он считал самым верным и предательство которого вдруг обнаружил. Как бы ни повернулось дело, созвездие княжеств, волею случая собранное Генрихом под своей рукой, было обречено на распад. Не стоит доверять картам, авторы которых пытались изобразить феодальную Францию. На таких картах владения Генриха II Английского во Франции выглядят плотным массивом и, как кажется, подавляют своим весом королевский домен. Конечно, нависавшая на него с Запада угроза была серьезной. Однако она не являлась столь грозной, как представляется на первый взгляд.

Сеньорию Капетингов упорно теснило еще одно собрание графств, на этот раз с Востока и с Юга. В начале правления Людовика VII Тибо являлся, как и его предок Эд, графом Мо и Труа, графом Блуа, Шартра, Шатодена; от имени матери он мог бы также предъявить права на нормандское и английское наследство; он уступил их, однако, своему брату Стефану, претендовавшему на них. Но после смерти Тибо в 1152 году приходилось следовать обычаям (и здесь мы видим, какую роль в политической истории того времени играли семейные события). А обычаи делали недолговечными подобные конгломераты титулов и владений, обязывая в соответствии с традицией делить наследство покойного поровну между его сыновьями. У Тибо было два сына, младший получил Блуа, а старшему достался самый мощный удел — Шампань. В то время эта провинция стала превращаться в одну из богатейших благодаря распашке залежных земель в Бри и особенно благодаря успехам ярмарок в Труа, Провене, Ланьи и Барсюр-Об. Здесь уже на протяжении двух десятилетий происходило постепенное становление системы защиты купечества и их прав. Благодаря этому торговые караваны из дальних краев уже не направлялись на стариннейшие ярмарки в Реймсе и Шалоне, имевшие епископское покровительство, а тянулись к Провену, Ланьи, расположенным поблизости от быстро выраставшего парижского центра торговых путей. Так создавались условия для необыкновенного расцвета торговых собраний в Шампани. В XIII веке они превратились в главные места встреч деловых людей Севера и Юга. Это произошло после того, как ярмарки стали регулярными, расширилась юрисдикция графской стражи, а приезжающие итальянские и провансальские негоцианты учредили ассоциации взаимопомощи. Однако изначально в Шампани, как и других местах, первым фактором становления государства было феодальное право. Графу принадлежал обширный домен, которым управляли два десятка прево, в его руках находилась примерно половина крепостей, он постепенно обеспечивал свою власть и над другими крепостями, используя вассальные обязательства; такие обязательства графские служащие стали тщательно записывать со времен Филиппа Августа. Сам граф принес оммаж королю Франции, но отнюдь не за все свое княжество. Какие-то его части зависели от других сеньоров, в особенности от короля Германии. Подобная зависимость позволяла сопротивляться нажиму Капетингов, опираясь на Империю. Так, в 60-е годы Генрих Щедрый решил играть на противоречиях между Людовиком VII и Фридрихом Барбароссой. Однако из-под власти графа Шампанского ускользали все епископства, за исключением епископства Труа. В них постепенно возобладало влияние короля. Вот в этом мы и находим тот самый фактор, который, наряду с наследственным правом, ставил княжества на ступень ниже по сравнению с короной. Князю приходилось рассчитывать лишь на поддержку все более многочисленных монахов и каноников, молившихся о его спасении и даровании побед его оружию в приходских церквах, рассеянных по всему княжеству. А лучшие из этих клириков помогали государю при дворе эффективнейшим образом использовать свои властные прерогативы.

Они же оказывали князю и иные услуги, более полезные для утверждения его престижа. Составляя окружение супруги графа Шампанского, дочери Алиеноры Марии, представлявшей своего мужа на куртуазных собраниях при его дворе, эти образованные люди лелеяли ростки молодой куртуазной, рыцарской культуры, расцветавшей здесь в конце XII века; именно по заказу Марии был написан «Ланцелот» Кретьена де Труа.

Одним из наиболее ярких очагов такой культуры и был двор графа Шампани.

Культура стала тогда поприщем острой борьбы государей за сохранение национальной самобытности в противовес ширящемуся влиянию Капетингов. Государи задавались такой целью, жертвуя деньги людям Церкви на перестройку храмов. В Анжу и Пуатье, в Бургундии и Лионе восхищались искусством построек «на французский лад», стремились подражать этому новому стилю, чтобы по примеру Нуайона, Лана, Парижа и их соборы и базилики наполнились светом. Но при этом светские и духовные властители, державшие строительство под своим контролем, внимательно следили за тем, чтобы в новых сооружениях нашли себе место стилистические особенности, свойственные местной строительной традиции. Далее к югу такие традиции имели столь прочные корни, что там удавалось сдерживать наступление готики, препятствуя вытеснению архитектурных форм, называемых нами романскими. А когда столетием позже в овернском Клермоне, в Нарбонне и прованском Сен-Максимене будут построены церкви «по французскому образцу», их местные жители воспримут как свидетельства иноземного владычества, как признак присутствия колониальной державы, как клеймо, наложенное Капетингами на те провинции, сопротивление которых им удалось, наконец, сломить силой оружия.

Но это будет позднее. А пока, поскольку память о временах Каролингов и, в особенности, сакральность составляли силу королевской власти, соперничавшие с нею князья стремились — в противовес влиянию парижского двора, известного строгостью суровых нравов и поддерживаемого учеными трудами придворных богословов на латыни литургий, — сделать свои дворы средоточием земных радостей, где пользовались всеми теми языками, на которых говорило рыцарство. Еще в самом начале XII века Гильом IX, граф Пуату и герцог Аквитании, дед Алиеноры, желая продемонстрировать свою самостийность Капетингу, и в особенности франкским вождям — графам Анжуйским, представлявшим для него непосредственную угрозу, повелел, чтобы при его дворе пелись на разных диалектах и на различные темы песни на стихи, сложенные наподобие тех изысканных поэм, которые сочиняли в то время на латыни епископы и аббаты земель, лежащих вдоль Луары. Гильом обратился к культурным традициям Лимузена — той области в его владениях, которая была наименее подвержена влияниям, идущим с Севера. Содержавшиеся при его дворе трубадуры, рыцари, как и сам граф, и, возможно, сам Гильом, — если он действительно был автором тех песен, что ему стали приписывать впоследствии, — сочиняли на местном диалекте поэтические произведения по образцу ли-можских вокализов, положенных на григорианские мелодии монахами монастыря Сен-Марсиаль. Дух этих произведений был направлен против монастырской суровости Фонтвро, они прославляли плотские радости, куртуазные ценности. Куртуазные собрания, участники которых играли в «fin amor» — «изящную, чистую любовь», являлись островками мира в море военной стихии. Герцог Аквитанский надеялся, что, вовлекая воинов в эту игру, он сможет удерживать их в своих руках вернее, чем при помощи неопределенных обязательств, вытекающих из оммажа.

Генрих II Плантагенет, унаследовавший почетные титулы Гильома, последовал его примеру. Он собрал вокруг себя куртуазных поэтов, выходцев с юга, рыцарей из Лимузена, также лиц духовного звания, благодаря писательским талантам которых аристократические диалекты Анжу и Нормандии приобрели достоинства литературного языка. Все эти люди посвящали свои сочинения королеве Алиеноре, делая вид, что творят ради нее. На деле же они служили ее мужу, который давал им хлеб и кров. «Читающие клирики» трактовали «французскую материю» так, чтобы понравиться Гильому. Они воспевали чаще всего не подвиги Карла Великого, а подвиги Гильома Оранжского, доброго вассала, без которого король стал бы совсем бессильным. Наиболее просвещенные клирики обращались к великим памятникам классической античности, перекладывая на романский (старофранцузский) язык поэмы римлянина Стация, «Энеиду», а также то, что знали об истории Трои. Однако наибольшее предпочтение они отдавали, как, разумеется, и их господин, «бретанской материи», легендам, которые хранили в своей памяти барды из кельтских стран. Генрих также принимал их у себя. Окутанные туманами окраинные земли того чрезмерного пространства, которое Генрих пытался изо всех сил удерживать, — Арморика, Корнуэлл, Уэльс и Ирландия, последнее его завоевание, — представали в этих легендах как некий потусторонний мир. На него рыцари могли переносить свои мечты, жажду вольности. Они мысленно переносились туда в облике странствующих рыцарей — паладинов, чьи необыкновенные приключения затмевали подвиги храбрецов каролингских времен. Плантагенет мог надеяться, что слава новых героев осенит и его самого. Паладины скитались по пустынным равнинам, идя навстречу опасностям, победоносно сражались с загадочными воинами, скрывавшими лицо под маской, завоевывали любовь наследниц владельцев сказочно богатых замков, пленялись призрачными прелестями фей, которых они заставали купающимися в источниках. Затем, покрыв себя славой, закаленные в боях, они возвращались к королевскому двору, чтобы вкусить здесь новые радости, сесть рядом с другими рыцарями за вращающийся как мир круглый стол, где все равны, но главенствует король Артур. Генрих счел себя наследником этого легендарного короля, выступив соперником короля Франции, почитавшего себя наследником Карла Великого. Взойдя на английский престол, он приказал своему клерку Васу восстановить все, что когда-то написал Годфрид де Монмут, напомнить, что бретонцы происходят от троянцев, как франки и нормандцы. Анжуец одолел нормандцев, а затем победил саксов, отомстив им за Артура, короля, возвращения которого ожидали все кельты. Генрих хотел занять то место, которое некогда занимал Артур. Чтобы никто не усомнился в том, что сам Артур уже никогда не вернется, он приказал «обнаружить» его гробницу и гробницу Гиневры, его супруги, в уэльском аббатстве Гластонбери. Подкрепив свою славу легендами, Генрих бросал вызов парижскому королю и на светском 'поприще.

Такой вызов содержался в написанных по его велению и получивших широкую известность поэмах, восславлявших рыцарские доблести, ставившиеся выше добродетелей духовенства. Восхвалять подвиги, свершавшиеся бретонцами, славить мужественных рыцарей, которые одолевают страшных языческих колдунов и блещут достоинствами в куртуазном общении, — все это также означало, в конечном счете, попытку подкрепить любое проявление независимости от Капетинга и его духовенства. В 1159 году Иоанн Солсберийский, который служил английскому королю, в доме его канцлера, объяснил (пример для подражания он нашел у латинских историков, в Риме), каким образом «добропорядочное» рыцарство может быть инкорпорировано в государство — путем принесения «военной присяги» и обязательной публичной службы: «рыцари обязаны защищать бедняков от несправедливостей, нести умиротворение стране, проливать кровь за своих братьев, когда потребуется». Около 1175 года, когда Плантагенет оказался ослабленным в результате мятежей в Аквитании и того резонанса, который приобрело в Англии причисление Фомы Бекета к лику святых, туренец Бенуа де Сент-Мор продолжил труд Baca по приказанию Генриха, составив рифмованную «Историю герцогов Нормандии». Верный слуга своего господина, он, чтобы угодить королю, совершенно изменил диалог, вложенный некогда Дудоном из монастыря Сен-Кантен в уста герцога X века Гильома Длинный Меч и аббата Мартина из Жюмьежа. В своем диалоге они рассуждали о структурах христианского общества и об обязанностях, выпадающих на долю каждой из трех социальных категорий, на которые это общество разделено по воле неба. Бенуа переставляет местами позиции обоих спорящих. То, что у Дудона говорится человеком Церкви, разъясняющим в ответ на вопрос мирянина, что именно известно слугам Божиим о промысле Господнем, теперь вкладывается в уста герцога. И что же он говорит? Что существуют три сословия — «рыцари, клирики и вилланы». То есть им принята старая схема трех функций. Но если быть точным, она не соответствует той, которой пользовался Дудон и которая была выдвинута франкскими епископами 1000 года ради укрепления приходившей в упадок королевской власти. И изменена она кардинально. Схема десакрализована. И теперь уже не подобало включать герцога Нормандии в одну из трех функциональных категорий, как его далекого предка. Герцога следовало ставить вне сословий и выше их всех, поскольку он считал себя вправе господствовать в своем доме над всеми, кто там был, к какому бы сословию они ни принадлежали, пользуясь сословными различиями в своих интересах. И теперь уже не Бог глаголет устами тех, кого Он питает своею мудростью, а князь, хотя и не был миропомазан. Ему полагается вершить правосудие, земное правосудие, на котором держится общественное спокойствие в подвластных ему землях. Князю, ради общего блага, положено следить за правильным распределением общественных обязанностей и за тем, чтобы взаимодействие между сословиями совершалось на основе справедливости. И кроме того, клирики в этой системе теряют свое первое место и встают ниже рыцарства. Ибо именно на рыцарство король Генрих рассчитывал опереться в первую очередь, а отнюдь не на Церковь, в отличие от короля Франции. В борьбе с этим соперником Генрих намеревался выступить в обличии рыцаря, во всеоружии достоинств этого сословия. Так, в последней четверти XII века, на решающем этапе развития государственной власти, самый могущественный из французских баронов стал зачинателем такого переворота, который отдал бы первенство не священнослужителям, а военным, геройство и человеческие радости поставил бы выше милосердия и покаяния, а светскую власть выше той, коей наделяет ритуал помазания. Поэты немедленно принялись распространять эти взгляды при всех дворах знатных людей королевства. Кретьен де Труа, уже покинувший к тому времени свою службу у графа Шампанского и перешедший к другому владетельному князю — Филиппу Эльзасскому, графу Фландрии, через десять лет после Бенуа де Сент-Мора решительно возвестил в своем «Персевале»: «Одно лишь рыцарское сословие, сословие людей меча, созданное и направляемое Богом, есть высшее сословие».

Для участия в турнирах рыцари собирались обычно большими группами. В каждой такой группе все участники считали себя выходцами из какой-либо одной области — их «родины», принадлежностью к которой они гордились. Завистники, уличившие Гильома ле Марешаля в тайной связи с супругой его сеньара, были нормандцами, воинами его отряда. И они не потерпели, чтобы их позорил, хвастаясь своими любовными успехами, какой-то фанфарон-англичанин. В своей борьбе против объединительных усилий королевской власти конца XII века князья могли, стало быть, опереться и на чувство, которое с полным основанием можно было бы назвать национальным.

Латинский термин natio не часто встречается в письменных памятниках той эпохи. В парижских церковных школах его использовали для обозначения ассоциаций взаимопомощи, объединявших и молодых и пожилых клириков, выходцев из какой-либо одной местности, говоривших на родственных диалектах. Этот термин мы находим, однако, в составленном во время правления Филиппа Августа «Похвальном слове» Турени, там, где его автор дает описание Парижа — города, вознесшегося над всеми другими городами «по причине своих ратных подвигов и благодаря господству над нациями». Возможно, термин появился естественно под пером туренского каноника — автора этого полного и точного «Описания Туреской провинции», знавшего о существовании в славившейся своими школами столице подобного рода национальных студенческих ассоциаций. Однако если учесть, что автор использует это слово в рассказе о городе, который для него был «королевским стольным градом», не следует ли предположить, что он мог иметь в виду и то, что возглавивший в 1155 году союз за общее примирение монарх объединил под своей эгидой различные народы королевства? В том же году другой туренец, — а может быть, и тот же самый, — написал на очень правильной латыни другой текст, на котором мне бы хотелось ненадолго остановиться, поскольку он показывает, как одна из народностей Галлии представляла себе свою историю и обретала национальное самосознание.

Текст этот адресован опять же Генриху, только что ставшему королем Англии. Автор не принадлежит к королевскому окружению. Он служит малолетним сиротам — сыновьям сира Амбуаза, который сражался за графа Анжуйского, как подобает доброму вассалу, но его предали, он потерпел поражение и погиб в плену у графа Блуа. Его наследникам грозит серьезная опасность: враги собираются лишить малолетних наследников их исконных наследственных владений. Плантагенет являлся сеньором их фьефа, и ему надлежало встать на защиту сирот. Чтобы побудить его к этому, кто-то из искушенных в письменном деле, видимо, родственник, взялся напомнить Генриху историю этого небольшого вассального владения, входившего в его княжество. В своем повествовании автор описывает подвиги мужественных воинов, много веков защищавших эти земли. Для нового короля он прослеживает «всю родословную сиров Амбуаза», показывая, «в какое время и каким графом» из числа его собственных предков «они были посажены за их заслуги на эту землю». Подчеркивается все то, что тесно их связывало с родом самого Генриха, а также вытекающие из такой многовековой связи взаимные обязанности обоих родов. Рассказ строится, таким образом, как параллельная история многих поколений вассалов и их сеньоров. В нем подробно освещены все те преимущества, которые получали и все еще получают графы Анжуйские, имея в графстве замок Амбуаз и объединенное им сообщество. Текст изобилует цитатами из Цицерона и представляет собой дифирамб «дружбе» между вассалами и сеньорами, в которой сочетаются ради общего блага viritus — сила графов и верность им местных сиров.

Наш анонимный автор начинает свое повествование с «краткого описания положения амбуазского "оппидума"» (укрепленного поселения римлян). Он использует все, что смог найти в Туре, в богатейшей библиотеке того времени. Тут и найисан-ное Ратбодом «Жизнеописание Святого Мартина», и «Подвиги Римлян» Годфрида де Монмута, и история франков, послужившая Гуго из Флёри. Но не ограничиваясь пересказом письменных источников, он выступает и как очевидец, описывая развалины древних строений, остатки стен, каменных изваяний, давая толкование местных их названий, в которых сохранилась память о римлянах. Естественно, отправной точкой труда становится Рим. Это Цезарь, пишет он, решил расположить на крутых берегах Луары опорный пункт своих операций по завоеванию Галлии, которые он вел в ее западных областях против таких городов, как Тур, Ле-Ман, Анже, а также и против Арморики. Он изображает Цезаря создающим как бы прообраз современного вида Амбуаза и его окрестностей: деревянный мост, несколько хижин для слуг у подножия холма, господское жилище, подобное всем княжеским резиденциям XI века, — деревянный жилой дом с залой в каменной пристройке, башня, увенчанная, словно боевым знаменем, изваянием бога Марса, которое впоследствии было низвергнуто Св. Мартином. От этого первого поселения, относимого автором к золотому веку языческой античности, ничто не сохранилось в целости. Автор отмечает, что нашествия все новых завоевателей стерли древний Амбуаз с лица земли. Конец несчастий Амбуаза автор связывает с именем нового героя-основателя — доброго и боголюбивого короля Артура, — не для того ли, чтобы снискать благосклонность Генриха II? Артур появляется в этой истории через 47 лет после переселения бретонцев, приведшего их на Арморикский полуостров. Король явился освободить от ига римлян народ Галлии, охотно принявший его покровительство. Неподалеку от Парижа Артур убивает в поединке командира римских легионеров и овладевает городом, несомненно уже известным как главный город страны, — это следует из данного и цитированного мною выше текстов. Здесь Артур празднует свою победу и коронуется, чтобы затем приступить к разделу завоеванных земель между своими соратниками. Анже и Турень Артур отдает своему сенешалю — это место в рассказе должно было понравиться Плантагенету, метившему одно время на высокий придворный пост в Париже. Ему должно было понравиться и то, что король франков изображен в рассказе как фигура второстепенная рядом с королем Артуром, лишь как человек, сопровождающий его и помогающий ему. «Он был его наилучшим другом», — отмечает все же автор, что существенно для текста, восхваляющего чувство дружбы. Так это или нет, но после ухода бретонцев освободительную войну против римлян продолжили франки. Они перенесли ее ближе к Анже, все более разрушая «дом римлян» и наконец пришли к Амбуазу. Здесь жила одна женщина, предком которой с отцовской стороны был один из воинов короля Артура, а по материнской линии она являлась наследницей римлянина — первого владельца этих мест. Поклонница Св. Мартина, она усыновила Хлодвига после смерти двух своих сыновей и передала ему все права на свои владения. Так, «с той поры и до времен Карла Лысого амбуазская крепость стала владением короля франков». Вот какое место отводилось коллективной памятью в тех краях франкам, «ведущим свой род от троянцев», в их противопоставлении и римлянам, и бретонцам.

Здесь в повествование автор вставляет генеалогию королевских родов, от Меровингов и Каролингов до Капетингов и Людовика VII, завершая рассказ рассуждением о только что закончившемся неудачном крестовом походе и коварным намеком на Раймонда Антиохийского и его племянницу Алиенору, о которых лукавый автор «не желает ничего добавить», ибо своим поступком они опечалили весь люд христианский. Он отмечает, что «поражение есть плод обычной франкской заносчивости». Надо иметь в виду, что для жителей Амбуаза середины XII века их главные враги — граф Блуа и стоящий за ним король — представлялись более франками, чем все прочие, и при этом франками порочными. Действительно, в таком сжатом изложении истории королей отмечен перелом, который автор относит к последним годам правления Карла Лысого. После него, пишет он, наступил упадок, и Людовик «Ленивый», как он его называет, склонился перед норманнами. До времен Карла Лысого франки вызывают восхищение, а после него достойны лишь презрения. И этот перелом представляется как прямое следствие того, что мы называем феодализацией: в местах, о судьбе которых повествует автор, в последние годы IX века стала властвовать династия графов Анжуйских, а позднее и поставленный ею в Амбуаз род местных сеньоров. Так раздробилась «франкская родина», теперь она состояла из феодов, арьер-феодов с соответствующим переплетением власти и, если можно так выразиться, таким же переплетением национального сознания.

Заметим, однако, что амбуазцы продолжали гордиться своей принадлежностью к франкам. В излагаемом нами тексте всякий раз, коль скоро речь заходит о славных делах или высокой культуре, автор тут же ссылается на populus franco-rum — народ франков, доблестно сопротивляющийся любой агрессии. В сочинении каноника из Тура Мартинополиса, города Св. Мартина, первого покровителя франков и соперника Св. Дени, бегло, крупными мазками набросана картина истории раздела Галлии между различными этническими группами. Автор выделяет три народа, не считая бретонцев. «По преданию, — пишет этот эрудированный человек, — римляне были вытеснены из королевства силою готов и в то же время — доблестью франков. Именно от франков, а затем и от даков и суевов, оттеснивших франков и завладевших Нормандией и большей частью земель между Сеной и Луарой, происходят все благородные семьи этого королевства. Разгромив и убив короля готов, франки разрешили многим готским вождям, с которыми они договорились о мире и согласии, господствовать в Аквитании, признав себя вассалами сеньоров-франков и повинуясь им. И заключая с готами браки, они смешались с ними». Так автор доказывает превосходство франков, населявших Турень, над франками Пуату. Граница с Пуату проходит рядом — всего в нескольких лье к югу, и отмечена она цепью рукотворных курганов. По преданию, эти курганы были насыпаны еще Хильдериком для обозначения рубежа между двумя народами. Со своей стороны, франки Турени столь же решительно твердят о своем отличии от «иных франков», от тех, которых можно встретить сразу же, как только двинешься из Тура к Орлеану.

Просвещенные люди на берегах Луары помнили, что Карл Лысый превратил Турень и Анжу в бастион, прикрывавший его от набегов соседних народов: от аквитанцев — этих полукровок, метисов и уже потому — подлых изменников, от бретонцев и новых пришельцев: северных пиратов-язычников. Для того он и населил эти места самыми чистокровными франками. Поэтому, когда граф Анжуйский начинал искать первого графа в своем роду, он обращал свой взгляд к Карлу Лысому: ведь еще в 1096 году Фульк Решен, диктуя писцу поминальный список предков, выводил свою родословную от того самого Энгельгериуса, который «первый был пожалован королем франков, настоящим королем, — уточнял он, — не тем, кто ведет свой род от безбожного Филиппа, а прямым потомком Карла Лысого». Что же касается графской генеалогии, приведенной в рассматриваемом тексте, то в нем отмечено: первый держатель феода переехал сюда из самого сердца Франкии — из Орлеана и стал владетелем каменных укреплений Амбуаза благодаря удачной женитьбе, а вовсе не по милости своего сеньора. Однако, рисуя генеалогическое древо графов Анжуйских, достойный составитель этой хроники, движимый стремлением подвести ее начало к IX веку и Карлу Лысому, отодвигает это начало на два поколения. Он дает Энгельгериусу деда — коренного местного жителя, потомка армориканцев, оттесненных в ланды и лесные заросли нашествием бретонцев. Этого-то лесного аборигена Карл Лысый и назначает своим лесничим «в тот год, когда изгнал он нормандцев из Анже». У аборигена был сын от случайной связи. Тут надо сказать, что всякий раз, когда у князей XII века, отстаивавших свою самостоятельность, находились хоть какие-то воспоминания об их предках, из глубин туманного, наполовину вымышленного прошлого появлялась, чтобы встать против идеологов господства Капетингов, фигура какого-либо странствующего рыцаря. В нашем случае он принимает облик воина одной из дружин, созданных королем франков для противостояния нормандцам. Он становится «человеком короля». Король женит его и обустраивает близ Орлеана. Это место текста, явно предназначенное для того, чтобы угодить графу Анжуйскому Генриху Плантагенету, становится обращенным к нему призывом чувствовать себя франком, но франком-мигрантом, связанным своими самыми дальними предками с землями Арморики и облеченным правом держать там в подчинении бретонцев.

Графы Анжуйские, утвердив свое господство над землями, которые, по словам Фулька Решена, «были ими вырваны из рук язычников и защищены от посягательств иных графов-христиан», смело повели борьбу сразу на трех фронтах, соблюдая верность королю франков. Однако, когда он стал слабеть, сама эта смелость дала им возможность смотреть на короля с чувством снисходительного превосходства. Именно так изображен здесь Годфрид Гризгонель, королевский сенешаль, ставший в силу своего положения покровителем ослабевшего сеньора, как Вильгельм из «Коронации Людовика». Тогда же графы Анжуйские и посадили в замке Амбуаз предка нынешнего сира, тоже уроженца добрых орлеанских земель, женив его на богатой наследнице, подобно тому, как в свое время поступил с их собственным предком его сеньор. Отметим, что, дойдя в своем рассказе до начала XII века и введя в изложение четвертого противника графа Анжуйского — графа Блуа, автор этой апологии начинает пользоваться словами francus (франки) и galtus (галлы), только говоря об этом графе. Против него сплачиваются в некое, более узкое по своему охвату, национальное сообщество рыцари анжуйского княжества, в число которых входят, выделяясь в небольшую группу, и ам-буазцы, которым покровительствовал и которых водил в бой владелец Амбуазской крепости.
Позволительно усмотреть в .том, как ведется рассказ об истории этого кантона и его сеньорах, проявление присущего очень многим людям во Франции того времени чувства, и, можно думать, аналогичным образом формировавшегося повсюду, в условиях продолжавшегося феодального дробления, чувства принадлежности к одной родине, служить которой — дело чести и ради которой, говоря словами Иоанна Солсбе-рийского, каждый добрый рыцарь должен быть готов и кровь свою пролить. В некоторых южных областях королевства — Руэрге, Жеводане — эта родина ассоциировалась, видимо, с соответствующим диоцезом, где в прямое продолжение институций мира Божиего завязывались узы действенной солидарности в борьбе с бесчинствами наемников-рутьеров. В других местах эта родина замыкалась в рамках сеньории местного барона и брала начало от стен ее главной крепости, от которой зависели окрестные фьефы и где правил последний представитель рода исконных защитников этих земель. В таких эмбрионах национального чувства заключалось что-то одновременно и воинственное, и династическое, они возникали как плод двоякого рода памяти — памяти об одержанных на протяжении веков победах и отбитых нападениях в боях под тем же знаменем, какое было теперь в руках у господина, и о тех, кто из поколения в поколение передавал это знамя: отец — сыну, дядя — племяннику. Эта память сохранялась в родовых преданиях, что рассказывали обычно у могил усопших предков.

У высшей аристократии XII века постепенно сложился обычай располагать гробницы предков в одном месте, подобно гробницам королей, собранным в Сен-Дени. В 1096 году Фульк Решен признавал, что ему неизвестны места захоронения его дальних предков, а ближние были похоронены в самых разных местах. Однако утвердившееся позже устроение всего и вся в государстве по королевскому, иначе говоря, династическому, образцу привело к приближению усыпальниц сеньоров к местам проведения заупокойных литургий. После 1119 года в аббатстве Сен-Бертен был основан некрополь графов Фландрии, а несколько позднее 1133 года в коллегиальной церкви Монса — некрополь графов Эно. В 1157 году граф Шампанский решил перестроить молельню своего дворца в городе Труа в коллегиальную церковь, чтобы быть в свой час похороненным в ней. Граф поставил ее под покровительство Св. Этьена (Стефана), именем которого были названы многие его покойные родственники, и в том числе наиболее известный из них, ставший королем Англии. Там же были погребены и все его потомки. В те же времена на собранных таким образом в одно место гробницах предков стали помещать различные знаки и изображения с целью сохранить на века славу династии. Ранее надгробие обычно служило свидетельством христианского смирения усопшего. В аббатстве Сен-Дени Людовик VI покоится под простым надгробным камнем. Но уже надгробная плита Годфрида Плантагенета украшена эмалевой пластиной с изображением отца короля Генриха. Он изображен живым, стоящим во весь рост, с мечом, символом правосудия, в руке. Вдова Людовика VII пожелала покрыть все надгробие своего мужа золотыми и серебряными украшениями с драгоценными каменьями. Эта роскошь составляла резкий контраст со строгим и суровым обликом цистерцианского храма, где находится гробница, но была в полном согласии с великолепием райских чертогов горнего Иерусалима, где пребывал, по мысли новых идеологов королевской власти, христианнейший король. В эти лее годы на могилах усопших членов королевского дома и князей появляются первые жизаны — надгробные памятники в виде лежащей фигуры, представляющей собой облагороженное скульптурное изображение бренной плоти умершего, исполненное подобно статуям святых, пророков и ветхозаветных царей, установленным у входов в соборы. При этом, если святые и цари изображались стоящими в рост, то жизаны показывали усопших так, как лежит бездыханное тело на смертном одре в день церковной тризны, словно бы вкушая сон в ожидании Страшного Суда. В церкви Св. Этьена в Труа находилось такого рода изваяние умершего в 1181 году Генриха, прозванного Щедрым. Его можно было видеть через просветы, устроенные в стенках сделанного из серебра и золоченой бронзы саркофага, не уступавшего по своей красоте гробнице короля Франции, приходившегося Генриху шурином и тестем. Рядом, на высокой надгробной плите — лежащая фигура. Это скульптурное изображение Тибо, его наследника, умершего 20 годами позже, когда он, замещая короля, готовился возглавить четвертый крестовый поход. Гробницу Тибо словно бы держит на своих плечах вся слава династии — по обеим сторонам гробницы расположены 11 серебряных статуэток, изображающих наиболее известных представителей рода, ближайших родственников покойного. Среди них — три короля: король Наварры — шурин Тибо, король Франции — дед, и король Англии — его двоюродный дед. Это свидетельство того, что в самый разгар подрывающего монархию феодального дробления королевская власть не потеряла своего неоспоримого престижа. При этом, однако, столь ревностное отношение к памяти о венценосных предках объяснялось и стремлением опереться на этот престиж, отстаивая удельные права княжеских династий в их противостоянии тому, кто владел короной в данный момент.

Ко второй половине XII века относится расцвет в кругах высшей аристократии Северной Франции довольно специфической литературы — династических хроник, от которых к нашему времени сохранилось очень немногое. В хрониках рассказывалось то, чего не могли поведать надгробия. Выходя за рамки памяти, придворные эрудиты, которым поручалось ее зафиксировать, составлять на латыни литургии и церковные премудрости, монументальные семейные хроники, без колебаний ставили у истоков рода мифический, вымышленный персонаж некоего героя — основателя, юного искателя приключений времен начала феодализации, который появляется в этих преданиях, для того чтобы, женившись на наследнице, завладеть ее землей. Такая жена «вливала» в род королевскую кровь; оставалось лишь доказать, что та же кровь течет ныне в жилах сеньора. Впрочем, действительно, родословные почти всех благородных семейств были настолько тесно переплетены между собой благодаря брачным связям и вопреки запрету кровосмешения, что любой из таких родов, начиная с самих Капетингов, мог считать Карла Великого своим далеким предком и кичиться этим. Для семейства важно было обнаружить такое родство и заявить о нем в нужный момент: как раз тогда, когда оно начинало чувствовать, что экспансия монархии становится угрозой его интересам. Бодуэн, граф Эно, отправил своих людей найти в библиотеках Сен-Дени, Труа и Клюни и привезти ему копию жизнеописания Карла Великого, которую приписывали перу епископа Тюрпена. Г. Шпигель нашел шесть переводов этого латинского текста, сделанных между 1200 и 1230 годами в землях, граничащих с Империей, — для графини де Сен-Поль, сестры графа Бодуэна, для верховного судьи Фландрии, для сира Бетюна и для Рено де Даммартена, графа Булони. В предисловии к сочинению обрисован сам Карл Великий, которого Бодуэн считал своим предком. Он предстает здесь как рыцарь, наделенный всеми достоинствами этого сословия, как образец таких достоинств для всех, сетующих на упадок рыцарства. Тогда-то, в XII веке, в то время, когда росла мощь Капетингов, ученые люди при княжеских дворах вспомнили и взялись напоминать, государям в угоду, что Гуго Капет — узурпатор, короновавшийся незаконно, и повсюду заговорили об известном пророчестве Св. Валери. Эту историю молва относила к 1040 году, когда Гуго Капет, тогда еще не король, а франкский герцог, по просьбе святого перенес его мощи из аббатства Сен-Бертен в Монтрёй-сюр-Мер. В благодарность за это Валери якобы обещал ему королевскую корону, сказав, что корона остается и у его потомков до седьмого колена, то есть вечно: число семь в символике чисел означает бесконечность. Но люди из окружения князей, претендентов на корону, стали старательно пересчитывать колена. Еще в период правления Людовика VI Ордерик Виталий записал: «До него уже царствовали четыре Капетинга». А позднее, перенося начало отсчета с Гуго Капета на его отца — Гуго Великого, стали считать Людовика VII седьмым королем Капетингом. Получалось, что с его смертью предсказание сбудется, время узурпации кончится и корона должна вернуться к ее законным владельцам — прямым потомкам Карла Великого. Все это непосредственно затрагивало сына короля Франции. Ему предстояло либо уступить свой трон, — а именно так, может быть, думал одно время граф Фландрии Филипп Эльзасский, — либо стать новым Карлом Великим, чего наверняка ожидал от него другой потомок Карла — Бодуэн де Эно, его тесть. Монах подвластного Бодуэну Маршьеннского аббатства Андрэ восславил Бодуэна за то, что он, по сути дела, возродил каролингскую династию, дав согласие на брак своей дочери с юным королем Филиппом.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

С. П. Карпов.
Трапезундская империя и Западноевропейские государства в XIII-XV вв.

Юлиан Борхардт.
Экономическая история Германии

Аделаида Сванидзе.
Ремесло и ремесленники средневековой Швеции (XIV—XV вв.)

А. А. Сванидзе.
Средневековый город и рынок в Швеции XIII-XV веков

В. В. Самаркин.
Историческая география Западной Европы в средние века
e-mail: historylib@yandex.ru
X