Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
Жорж Дюби.   История Франции. Средние века

Великий подъем

В 1137 году продолжался и, судя по множеству признаков, значительно ускорился питаемый крестьянским трудом подъем, послуживший толчком к прогрессивным изменениям всей франкской цивилизации. Между 1180 и 1220 годом этот подъем происходит столь быстро, что возникает вопрос: было ли когда-нибудь что-либо подобное в истории территорий, составляющих современную Францию? За эти 40 лет произошел такой поворот, подобного которому не будет впредь вплоть до середины XVIII века. В эти годы радикально изменились все условия осуществления светской власти.

Эта власть опиралась на военную силу. И как раз воинам, людям, живущим насилием и грабежом, прежде всех прочих достались плоды роста сельскохозяйственного производства. Рост доходов они употребили на совершенствование своего снаряжения. Первые и наиболее заметные прогрессивные изменения затронули экипировку рыцарей-всадников. Улучшения не задели меча — символа рыцарского служения. Он не стал совершеннее тех прекрасных длинных франкских мечей, что еще со времен Меровингов считались в мусульманских странах самой ценной добычей и вывоз которых к неверным издавна запрещали и теперь безуспешно продолжали запрещать императоры-христиане и римские папы. Усовершенствованы были защитные компоненты рыцарских доспехов — кольчуга, шлем, щит, обеспечивавшие теперь практически полную неуязвимость воинов, повествованиями о бесстрашии которых полнились хроники того времени и более поздние развлекательные рыцарские романы. Были улучшены породы коней и их сбруя, что позволяло уверенно править сильной лошадью в самой гуще боевой схватки. Совершенствовалось и трудное искусство кавалерийского фехтования и рубки. С середины XII века кульминационным моментом боя стала встречная кавалерийская атака, в которой каждый стремился вышибить противника из седла ударом копья, чтобы затем — спешенного и обессиленного — захватить в плен. Бой конников на копьях происходил как на турнирах, но это было отнюдь не единоборство, описанное в рыцарских романах. И охота, и война были в то время делом коллективов, команд. В решающий момент сталкивались между собой две группы всадников, состоявших каждая из боевых товарищей, которых на диалектах севера Франции называли «конроями».

Такого рода «спорт» требовал постоянных тренировок. И важную роль здесь играли турниры, представлявшие собой ожесточенные и кровопролитные столкновения двух групп всадников на обширном пространстве, выбираемом обычно ради остроты впечатлений в пересеченной местности. Каждая группа стремилась вклиниться в ряды противника, рассеять его строй, посеять смятение и, воспользовавшись им, завладеть конями и всадниками; в северной части королевства князья, договариваясь между собой, устанавливали расписание «потешных баталий» на весь год, за исключением того времени, когда Церковь требовала строго воздерживаться от всех утех. Князья ссорились, стремясь заполучить лучших бойцов, ибо слава господина и его «отечества» определялась успехами команды, взявшей для себя его геральдические цвета (язык геральдики формировался как раз в то время на турнирных полях). И герцоги, и графы в молодые годы сами рисковали, выступая на этом поприще. Старея, они уступали место во главе турнирной команды своим сыновьям или племянникам. Лишь для короля, ибо он — помазанник Божий, считалось неприличествующим участие в этих «ярмарочных игрищах», как называли их служители Церкви, осуждавшие такие игры, ибо они питали гордыню и наносили урон рыцарству, призванному служить Богу и святому делу борьбы с неверными.

Хотя король и не принимал участия в военных играх лично, место их проведения выбиралось большею частью поблизости от королевских владений, в стороне от городов-сите в «марках» — пограничных землях, окаймлявших с незапамятных времен собственно «национальную» территорию. Здесь съезжавшиеся со всех сторон в поисках славы и добычи воины мерились силами с королевскими дружинниками — «рыцарями Франции». И лотарингцы, и нормандцы, и анжуйцы единодушно отзывались о них как о «лучших в мире». И в не меньшей мере, чем замечательное плодородие королевских земель, рыцарская доблесть обеспечивала в нужный момент военное превосходство Капетингов.

Более глубоким по своему воздействию на процессы формирования публичной власти было, как думается, возникновение и закрепление норм рыцарской морали, происходившие одновременно и там же, где шло совершенствование боевых доспехов и искусства нападения и защиты. Чтобы побеждать или, по меньшей мере, не терпеть поражений, существенно важным было соблюдение каждым воином в «конрое» верности своим товарищам и предводителю, под стягом которого он выступал. Турниры становились подлинной школой взаимной преданности сеньора и его людей, то есть отношений, вытекающих из принесения оммажа и клятвы верности. А поскольку участники турнирных боев частенько переходили из одной команды в другую, поскольку военные игры регулировались некоторыми правилами и, естественно, требовали судейства, а вручение призов зачастую доверялось благородным дамам, строгое следование обязательным для рыцарей нормам становилось общепринятым для всех участников таких игр, прекрасно сознававших, что признание и соблюдение определенной системы ценностей отличает их от других социальных групп. Галберт из Брюгге уже дал тогда название этой системе: «рыцарство». Ее венчал целый ряд добродетелей. Среди них, наряду с верностью слову, честностью, на первом месте стоит смелость, способность не колеблясь броситься навстречу опасности, ведя при этом бой по правилам чести, не прибегая к недозволенным приемам и низким уловкам, не лишая рыцаря-противника жизни. Тут и щедрость: в завершение боевых игр рыцарю полагалось не оставлять себе ничего из захваченных трофеев, без сожалений оделять ими всех окружающих. Полагалось, наконец, вести себя определенным образом по отношению к женщинам благородного происхождения. Ко всему этому добавлялось и сакральное, проистекавшее из установлений мира Божия и духа крестовых походов. В это же время складывался и ритуал посвящения в рыцари, посредством которого хорошо сложенный молодой человек, доказавший свое умение владеть копьем и взнуздать коня, мог быть допущен в ряды рыцарского сословия. Но лишь после того, как все смогут убедиться, что нормы рыцарского морального кодекса прочно им усвоены. Впрочем, содержавшиеся в этом кодексе требования были известны молодому человеку с раннего юношества, проведенного при дворе, из проповедей придворных священников и слагаемых ими для поучения и развлечения юношества баллад и песен.

По мере совершенствования боевого снаряжения все надежнее защищенные кожаными и стальными доспехами, своей смелостью, подкрепленной придворной педагогикой, рыцари становились способными оказывать более действенную помощь своему сеньору и сеньору этого сеньора в междоусобных стычках и в больших сражениях, генеральными репетициями которых были рыцарские турниры. Практически, однако, богобоязненные государи решались испытать боевое счастье в крупном сражении лишь в исключительных случаях. До Бувинской битвы Капетинги дали только одно сражение — под Бремулем и проиграли его. Во Фландрии в течение полутора веков произошли только две крупные битвы, а граф Анжуйский Фульк Решен, повествуя в 1069 году о подвигах своих дяди, деда и прадеда, смог упомянуть лишь о шести сражениях на протяжении жизни четырех поколений. А частные войны были лишь развлечением, возможностью для сеньора обеспечить приятное занятие своим вассалам, получавшим и удовольствие, и добычу от грабежа, и самому продемонстрировать щедрость. Такие войны были лишь последним средством заставить противника скорее начать переговоры о мире, обязательной прелюдией к ним. Но событием, имевшим политическое значение в то время, была только осада и взятие той или иной крепости. Как раз в этой области и появляются наиболее существенные новшества.

Ознакомление с фортификациями в странах Востока, более совершенными, чем примитивные европейские, развитие техники каменного строительства в ходе сооружения соборов и базилик совершенно преобразили средства и способы обороны городов и замков. В период между 1180 и 1220 годами произошли перемены, сделавшие бесполезными прежние земляные валы и деревянные стены. Чтобы обезопасить от вторжений подвластные им территории, властителям княжеств приходилось с помощью специалистов создавать целостную совокупность оборонительных сооружений, строя в тщательно выбранных местах более компактно спланированные крепости геометрически правильных форм с высокими каменными стенами, облицовывать камнем стенки рвов, склоны эскарпов и контрэскарпов, а в центре каждого укрепления ставить особенно надежный внутренний форт — последнее убежище обороняющихся. Когда того срочно требовали обстоятельства, мощные укрепления возводились на новый лад, за несколько месяцев, тогда как строительство соборов затягивалось на десятилетия. И все это требовало огромного количества рабочих рук и, следовательно, денег. Строительство крепости Шато-Гайяр — ключа к Нормандии — обошлось в 21 203 фунта стерлингов, что хватило бы на выплату дневного содержания двум с половиной миллионам пехотинцев. В разгар борьбы князей за власть каждый из них теперь вынужден был тратить огромные суммы для успешного противостояния соперникам.

Филипп Август, считавший — как сказано в «Больших французских хрониках», — что его предки многое потеряли, ибо недостаточно тратили, расходовал деньги без колебаний. С 1203 по 1214 год он усеял свои владения круглыми крепостными башнями. Сейчас известно 18 таких сооружений, совершенно одинаковых, построенных по образцу Луврской башни, раскопки вокруг основания которой — оно прекрасно сохранилось с XVI века благодаря засыпке окружающих башню рвов — дали возможность оценить высокое искусство строителей. Стоимость каждого такого сооружения составляла от 1,2 до 2 тысяч фунтов, что хватило бы для оплаты 1000 пехотинцев в течение полутора-двух месяцев. Вложенные в строительство средства значительно превосходили ежегодный доход со всего королевского домена во времена, предшествовавшие присоединению к нему новых обширных территорий. В этот же период выросли крепостные стены вокруг городов, в первую очередь вокруг Парижа в 1190 году, затем вокруг Санса, Компьеня, Мёлена. Правда, в последних случаях расходы ложились на плечи горожан.

Не менее быстро, чем развитие оборонительных средств, шло совершенствование орудий нападения. Чтобы расшатывать и разрушать каменные стены, князья располагали теперь командами саперов, оснащенных лучше, чем прежде, руководимых знающими предводителями, умеющими использовать стенобитные машины — камнеметы и фрондиболы, способные метать в цель со все большей силой все более тяжелые каменные глыбы. Механика занимала видное место среди военно-технических дисциплин. Отметим, что и в данном случае военные люди использовали опыт людей Церкви. Действительно, именно Церкви, действовавшей .ради вящей славы Господней, принадлежит первенство в развитии каменотесного искусства, мастерства каменной кладки, в составлении чертежей, расчете веса сооружений и их давления на опоры: устойчивость хоров в храме Сен-Дени, освященном в 1140 году, обеспечена умелым применением основ геометрии и математики, которые углубленно изучались в школах, созданных при соседних соборах. Разрабатывая в Париже свою классификацию путей познания, Гуго из аббатства Сен-Виктор счел необходимым поставить «механические искусства» в один ряд с «либеральными искусствами». Тяжелые стенобитные машины, тянувшиеся, покачиваясь на ухабах, за рыцарским войском, своими боевыми качествами были прямо обязаны опыту строителей, которым приходилось самим, своими руками, мастерить подъемные механизмы для воздвижения все более высоких соборов. Но чтобы изобрести и сконструировать осадную машину, привести ее в действие, рассчитать углы поражения цели, нужен был человек знающий, «мэтр». Таких не было среди рыцарей. Их находили в народе — среди жителей растущих городов, где ремесленные мастерские тесно соседствовали с монастырями.

Из народа — на этот раз низших его слоев — выходили и специалисты иного рода: мастера побоищ, постоянные участники доходных войн. Замок Шато-Гайяр считался неприступным. И все-таки он был взят. Отнюдь не приступом рыцарского войска, а благодаря хитроумию наемников Филиппа Августа: они проникли в крепость как крысы, проскользнув в отверстия сидений отхожих мест замка. Неожиданное появление новых, противоречащих морали, приемов нападения стало скандалом XII века. Речь идет прежде всего о широком распространении одного из видов наступательного оружия, использование которого не требовало личного мужества, поскольку оно действовало на большом расстоянии, поражало цель коварно, исподтишка, как заразная болезнь; жертва не могла ни предвидеть, ни отразить удар и даже заметить и узнать противника: появилась еще одно новое детище механики — арбалет — усовершенствованный лук, точно бьющий по цели благодаря системе зубчаток, многократно умножающий дальность и убойную силу. Это было легкое и удобное в обращении оружие, подобное баллисте, но стреляющее не камнями, а стрелами, способными пробить любой панцирь. Арбалет разил насмерть не только рыцарей, но и государей, располагавших наиболее надежными средствами защиты. Ричард Львиное Сердце, король Англии, сначала был ранен, а в следующий раз убит арбалетной стрелой. Церковь попыталась запретить использование этого убийственного оружия с момента его появления. Организуя крестовый поход, папа Урбан II запретил использовать арбалет против христиан, но с запретом не считались. В 1139 году Латеранский вселенский собор предал анафеме всех, кто прибегнет к услугам стрелков-арбалетчиков, и опять же безрезультатно. После 1150 года это оружие получило повсеместное распространение, и преумножилось число людей, внушавших ужас, мастеров стрельбы, прекрасно им владеющих, продававших любому, кто больше заплатит, свое умение издали сразить боевого коня и пробить любую кольчугу.

Военных наемников того времени именовали «кольчужниками», «брабантцами» — по названию бедных и диких окраин Фландрии, они появлялись оттуда, а также из Прованса и Пиренеев. Действовали они «артельно», тесным содружеством, во главе с вожаком, задачей которого было ведение переговоров с нанимателями. Такая «рута» — группа пеших воинов, вооруженных ножами, пиками, крючьями и арбалетами, мало чем отличалась от ополчения сельских общин, поднятого по тревоге. Но еще более они походили на ощетинившиеся оружием группы конвоя, которыми окружали свои караваны связанные торговыми обязательствами купцы, когда приходила пора отправляться в полный превратностей путь к дальним ярмаркам. За рутами тянулись возы и шли женщины. Ведь после «дела» группа обычно не распадалась, сохраняя постоянным свой состав. Если не было нового нанимателя, она продолжала кочевать по стране, разбойничая и грабя мирных жителей. Появившись впервые в те времена на полях сражений, руты остались на них надолго, вызывая ужас и отвращение современников. Запятнанные кровью своих жертв, опозоренные полученными за эту кровь деньгами, погрязшие в распутстве, к которому они, как считалось, были особенно склонны, святотатственно чокавшиеся украденными из святилищ кубками, эти сбившиеся с пути, но продолжавшие тем не менее творить молитвы вместе с нанятыми ими беглыми клириками, наемные вояки, набиравшиеся из числа совершенно опустившихся маргиналов, бастардов, лишенных наследства, из беднейших слоев общества, представлялись современникам чем-то вроде чумы, бича Божия, насланного на них гневом Господним. От рутьеров надлежало избавляться всеми силами.

В 1179 году новый Латеранский церковный собор призвал уничтожить рутьеров наряду с еретиками. Но как отказаться от услуг этих людей, когда приходится защищать не что-нибудь, а «родину», да и средства есть, чтобы им платить? Они были нужны всем государям, желавшим успешно противостоять неприятелю, завладеть его замками или просто иметь противовес чрезмерно усилившемуся рыцарству. В 1163 году Людовик VII и Фридрих Барбаросса встретились на границе своих королевств, чтобы обсудить вопрос о всеобщем мире: они обязались не прибегать более к услугам наемников на всем пространстве между Парижем, Рейном и Альпами. Но христианнейший король Франции отнюдь не обещал отказываться от помощи наемников в землях западнее Парижа, то есть в той стороне, откуда ему грозила серьезная опасность.

Все чаще государи начинали несколько по-иному использовать способности простолюдинов. К концу века некоторые из отличившихся стражников — «сержантов», заслуживших общую хвалу, стали допускаться к службе в конном строю, и иногда их вооружали арбалетом. Если не принимать во внимание арбалет, можно ли было отличить этих низкородных всадников от тех, кто считал, что право и честь сражаться в конном строю принадлежит исключительно людям благородной крови? И сложившийся в эти времена ритуал «посвящения в рыцари», не предназначался ли он как раз для того, чтобы подчеркнуть это различие? Открытый простонародью доступ к пользованию наиболее эффективным оружием разрушал высшую привилегию рыцарского сословия и заставлял его теснее сплотиться для защиты своих титулов и добродетелей. Возможность такого доступа ускорила превращение рыцарской социальной группы в настоящую знать. В среде рыцарства также обострилось чувство страха перед простонародьем и, следовательно, презрения к нему. Презрение к неблагородным не мешало рыцарям продавать свою храбрость и служить — подобно тем же брабантцам — за деньги, хотя ради успокоения совести они всячески показывали свое бескорыстие, соря деньгами на празднествах. Они твердили, что полученная плата — всего лишь подарок из рук сеньора, которому положено вознаграждать своих людей за преданность. И в XII веке мы, таким образом, опять находим деньги — «движущую силу войн» и, стало быть, — власти. Деньги проникают во все общественные отношения. И ничего не оставляют в прежнем виде.

Со времен Карла Великого, начавшего чеканку денег, в обращении были денье — маленькие серебряные пластинки. К концу первого тысячелетия, с развитием рыночной экономики эти монетки обращались все быстрее, и при этом качество сплава в них ухудшалось, их стоимость падала. И вот церковные моралисты встревожились: звонкая монета разжигает корыстолюбие и зависть, соблазняет благами мирскими, сбивает христиан с пути праведного. Но к денье люди уже привыкли. Все острее нуждавшиеся в деньгах сеньоры стали допускать, а может быть, и поощрять денежный выкуп жителями бургов, где имелись рынки, и, стало быть, обращались немалые деньги, — за освобождение от господского постоя. А крестьян понуждали откупаться от барщины, от тележной и сторожевой повинностей. И им приходилось для этого продавать свой труд, свой скот, урожай полей и виноградников.

Мало-помалу такая возможность откупиться становилась правилом, сообщая значительно большую гибкость сеньориальной налоговой системе. Стал привычным переход денег из рук селян и горожан в руки прево, которые были вилланами, свободными людьми, но неблагородными. Вскоре деньги проникли и в отношения, ранее опиравшиеся на бескорыстие, дружбу, преданность, благочестие. С начала XII века в северозападной Франции для рыцаря стала возможной выплата определенной суммы по установленному тарифу для освобождения от обязанности выступать с оружием в руках на помощь сеньору. А вслед за тем стали продаваться и отпущение грехов, и посмертная милость Божия. За регулярные денежные выплаты священнослужители отправляли ежегодные поминальные службы за упокой души усопшего, и при этом возникла самая настоящая поминальная бухгалтерия. Тщательно учитывая суммы периодически поступавших взносов, устанавливая расценки на Божию милость, бухгалтерия эта вторгалась в потусторонний мир, приводила к тому, что при расчете точно определялось место, уготованное для души в чистилище, и стоимость искупления, отмерялось время во вневременном мире, в вечности. Да и сама наука давно стала продаваться. Еще в 1116 году, когда Абеляр был оскоплен, в Париже он торговал своими познаниями, продавая их школярам и, при желании, мог оплачивать и услуги женщин. Небезосновательно тогда проповедники называли турниры «ярмарочными игрищами». Рыцари не только славы в них искали, но и денег, которые приносила слава. После турниров конные перекупщики, трактирщики, продажные женщины собирались толпой к месту боев в предвкушении крупных барышей. И денье здесь лились рекой, обильнее, чем на самых богатых ярмарках: победители распродавали упряжь и лошадей, отобранных у побежденных, а побежденные силились найти замену своим потерям и средства для уплаты выкупа. Нужда в деньгах становилась каждодневной. Людей к добыванию денег толкала не алчность, а необходимость, подтачивавшая исконные ценности: честь, смелость, достоинство, верность данному слову. Проникая в глубь общественного организма, денежное обращение придавало ему гибкость. Но одновременно оно дробило этот целостный организм.

Простая, исполненная спокойствия картина общества, разделенного на три функциональные группы, перестает отвечать реальностям времени. Приходилось признавать, что «сословия мирские», умножившись числом, уже не разделены непреодолимыми барьерами. Вперед выдвигалось богатство нового вида, легко и быстро менявшее владельцев и оттеснявшее назад незыблемую земельную недвижимость, переходившую из рук в руки путем наследования или дарения. В коллективном сознании современников закрепляется образ колеса фортуны, все быстрее возносящего вверх одних и низвергающего других. Стабильность нарушена. Появляется соперничество. Каждому дается надежда обогатиться — gagner (это слово получило широкое распространение в XIII в.) будь то путем распашки новых земель или военных экспедиций, на ярмарках или на диспутах схоластов.

В самом конце XI века, когда города, развитие которых обеспечивалось благодаря росту сельскохозяйственного производства, решительно возобладали над селом и стали господствовать над ним, в центр самой процветающей части Франции — в сердце домена Капетингов — город Париж потянулись, пользуясь тем, что передвигаться стало легче, все лучшие в христианском мире умы, жаждущие познать суть сакрального. Комментируя Священное Писание в назидание юношам, стремящимся продвинуться в карьере на духовном поприще, эти мэтры прилагали все усилия к тому, чтобы найти в его тексте нормы морали, неотложная необходимость которых стала общепризнанной, и нести слово Божие народу, чтобы наставить его и укрепить в благонравии. Певчий собора Нотр-Дам Петр и Этьен Лангтон задались и вопросом о власти мирской, власти купцов и князей. И в особенности — вопросом о власти денег. Они были встревожены потрясениями, вызванными их разрушительным вторжением в привычную систему ценностей и в общественные отношения.

В этих потрясениях они усматривали немало пугающего. Они видят, как от зернистой структуры, состоящей из тесно связанных между собой замкнутых ячеек с четким ядром, отделяются составлявшие ее частицы. Индивидуум получает свободу. Каждый располагает своим кошельком. Сын не ждет более, что получит все от своего отца, клирик — от настоятеля, рыцарь — от своего патрона-кормильца. Все могут самостоятельно попытать счастья, пойти на риск выхода из своей общественной группы. Жизнь становится цепью приключений. Исконная власть главы дома рушится, рвутся узы групповой солидарности. Наступают расстройство и беспорядок. Погоня за «обогащением» не только освобождает от послушания, следования обязательным правилам, она предполагает также и выход из положения защищенности, безопасности, выбор опасного пути, приводящего человека в желанный мир, открытый для подвига, но и полный скрытых ловушек, мир, который в рыцарских стихотворных повествованиях того времени предстает в образе леса или бескрайней равнины, откуда удачливые возвращаются богатыми, но многие не возвращаются вовсе. Тот, кто решает порвать свои связи, везде становится чужаком, незнакомцем, посторонним, беззащитным перед любой опасностью. Он уже не может искать опоры в обычае чаще узкоместного характера, действующем в рамках общины, от которой он оторвался. В своих скитаниях ему надо было бы иметь возможность апеллировать к нормам, принятым за пределами покинутых им дома, деревни или города, положиться на власть — охранительницу обширных пространств и способную обеспечить выполнение этих норм и правил. По существу, то, в чем он нуждается, — это укрепление государства. И денежное обращение этому способствует.

Развитие денежного обращения все более углубляло пропасть, разделяющую горожан и крестьян, которую еще Галберт из Брюгге считал весьма значительной. После 1180 года пропасть пролегала уже между двумя совершенно несхожими обществами, в каждом из которых крепла власть богатевших над нищавшими. На селе нужда в звонкой монете для уплаты налогов и штрафов, приобретения семян, обновления поголовья, оплаты церковных служб, на достойное празднование различных дат, согласно заведенному порядку, заставляет наименее умелых и удачливых входить в долги, занимая деньги у священника, лесника, соседей, умеющих получать более обильные урожаи и выгоднее торговаться с купцами-перекупщиками. В должниках оказывается все большая часть крестьянства. Задолженность ставит большинство сельского населения во все более гнетущую зависимость от мелкой местной аристократии. В XII веке подобный, но еще более глубокий разрыв между богатыми и бедными образуется в городах, где колесо фортуны крутится быстрее.

Не стало ли ошеломляющим открытием, относящимся к тем временам, полное обнищание мигрантов, находивших приют на городских окраинах? Конечно, с обнищанием люди сталкивались и ранее. Но тогда периоды несчастий накатывались и проходили как волна, как приступ болезни, когда наступали голод, эпидемии моровой язвы, вспыхивали пожары, упоминаниями о которых пестрят страницы исторических хроник. Но это были преходящие бедствия, служившие поводом к покаянию. Люди, свыкшиеся не только с невероятной жестокостью военных, с бесчеловечностью пыток, но и привыкшие терять каждого четвертого ребенка до достижения им пятилетнего возраста и каждого четвертого из оставшихся — в отрочестве, безропотно смирялись с эпизодическим ростом числа смертей. А резкий контраст между богачами и бедняками сглаживался тогда семейной солидарностью и самой властью сеньоров, совершенно естественно превращавшихся в кормильцев, открывавших свои закрома для облегчения участи бедствующих. Жесты милосердия считались обязательными для богатых людей и совершались как ритуал — без раздумий и колебаний. На протяжении XII века характер таких жестов меняется. Сопоставим щедроты Карла Доброго, описанные Галбертом из Брюгге, с благотворительностью представителя следующего поколения — графа Шампанского. Последний не довольствуется чисто символическими жестами, а приказывает распродать золотую и серебряную утварь, украшения, чтобы вырученные средства раздать нуждающимся. Он посылает на улицы и площади специально назначенных служителей с поручением искать беднейших и раздавать им вспоможение. Именно к этому времени относится основание во всех городах богаделен для неимущих, где о них заботилось какое-либо братство.

Члены таких братств — люди состоятельные. Они стыдятся своего чрезмерного богатства. Они вняли заветам Евангелия и хотят искупить свой грех сребролюбия. Ведь в ряду пороков, где на первом месте выступает гордыня, за ней вплотную следует скупость. В поисках бескорыстия истинного самые неспокойные духом клирики из духовного авангарда конца XI века уходят в лесные отшельнические хижины или вступают на полную превратностей стезю странствующих проповедников: Это стремление отстраниться от мирских соблазнов породило реакцию Ордена цистерцианцев (бернардинцев) на клюнийскую роскошь: если граф Шампанский решает лишиться роскоши убранства своего стола, то это происходит именно под воздействием горячих проповедей его друга Бернарда Клервоского.

После 1170 года в среде городского патрициата распространяется и крепнет убеждение: попасть в Царство небесное можно только отказавшись от всех земных благ, став бедняком и живя среди бедняков. С этим убеждением Петр Вальдо — богатый лионский купец, распродал все свое имущество и стал призывать всех — во имя Христа — следовать его примеру. Так возникает в гуще народной центр новой, духовной, власти — власти «добрых людей», решивших жить так, как жили ученики Иисуса Христа. К ним прислушиваются люди, но священники, защищая свою монополию на проповедь, выступают против них. Нарушающих эту монополию причисляют к еретикам как «брабантцев». Вскоре «лионские бедняки» заклеймлены, их подвергают преследованиям. Понадобилось величие души папы Иннокентия III, учившегося в молодости в Париже и сочинившего трактат о добровольной бедности, чтобы через 20 лет Доминик и Франциск Ассизский, как и все их горячие сторонники и ученики, были возвращены в лоно Церкви. И помогло делу то, что в это время стала чрезвычайно быстро распространяться ересь, настоящая ересь. Она подрывала власть прелатов, еретики выдвигали против них обвинение в присвоении денег бедняков. Столь быстрое появление и скорое и неудержимое распространение ереси были прямо связаны с развитием денежного обращения и порождаемым смятением в умах.

Большинство тех, в чьи руки текли деньги и в городах, и в новых поселениях, растущих на перекрестках торговых путей, — менялы, торговцы, владельцы городских земель, торговавшие небольшими участками, подрядчики, наживавшиеся на бедственном положении ищущих заработка мигрантов, отдавали лишь малую толику своего дохода на благотворительность. Все, что у них оставалось, шло на накопление, и государи содействовали их обогащению, считая, что при необходимости они всегда смогут получить у них сразу мешок-другой денье, весомую порцию серебра. Именно им князья предоставляли всякого рода фискальные и иные льготы, им доверялось получение налогов с низших слоев городского населения. Спустя 100 лет Филипп де Бомануар отметит: «Богачи держат в руках управление городами и благодаря тому оплачивают свои расходы деньгами бедняков». Но так было еще в конце XII века. Когда же разбогатевшие вилланы, служившие постоянной мишенью насмешек для авторов стихотворных фаблио, наталкивались на преграду, отделявшую.их от благородных, от людей, не знавших ручного труда, они всячески пытались проскользнуть за нее, неуклюже подражая манерам, всему образу жизни людей «доброго рода» — дворянства. Прежняя военная аристократия тоже, конечно, получала немалые доходы, пользуясь плодами подъема сельскохозяйственного производства. Но теперь их источником были отнюдь не традиционные повинности, характер и объем которых определялись обычаем. Хоть они и приняли теперь денежную форму, но денье, обращаясь все быстрее и быстрее, постепенно обесценивались. Зато становились более доходными натуральные выплаты сельскохозяйственной продукцией за помол, за «дым» (подать со двора), натуральный оброк с владельцев молодых виноградников, новораспаханных земель, прироста поголовья скота. Взимая с крестьян натуральный оброк зерном, вином, шерстью, сами сеньоры не занимались торговлей, а передавали право получать и продавать эту продукцию откупщикам и арендаторам, которые приносили им столько монеты, сколько никогда не смог бы взыскать их отец, ни увидеть за всю свою жизнь их дед.

Но им было мало этого. Требовалось все больше денег, чтобы обеспечивать себя новым оружием, заменять загнанных или убитых коней, участвовать в крестовых походах, выплачивать выкупные, покрывать задолженность по заказанным мессам или просто блеснуть своим нарядом при дворе, где рыцари старались перещеголять друг друга показной роскошью и расточительностью. Им приходилось всячески изыскивать денежные средства. Одним из признаков острой нехватки денег становится появление в документах конца XII века и быстрое распространение в последующие годы двух новых, эквивалентных по своему значению, терминов — «экюйе» и «дамуазо». Этими терминами обозначали «рыцарей-учеников», еще не получивших оружия. Такими титулами, свидетельствующими о благородстве по рождению, наделялись все более многочисленные рыцарские дети мужского пола, чьи отцы не могли взять на себя затраты на проведение церемонии посвящения их сыновей в рыцари. Сыновья старались в ожидании такой возможности.

Стесненные нуждой благородные господа, подобно неудачливым крестьянам, входили в долги. Им было трудно найти кредиторов среди людей своего круга и приходилось занимать деньги у презираемых ими бюргеров, или, хуже того, у евреев, не связанных ограничениями, действовавшими — весьма, впрочем, неэффективно — в отношении христиан-ростовщиков, а посему вызывавших всеобщую ненависть и презрение. Исчерпав свои ресурсы, рыцарь начинал распродавать все что мог, и прежде всего — то владение, за которое им был принесен оммаж. Наследственный аллод — его полную собственность — он ради денег, долю за долей переводил в ленное владение, превращая его в фьеф. Таким образом после 1180 года быстро феодализировались рыцарские родовые вотчины. Или же рыцарь искал себе патрона, который взял бы его на платную службу, предоставил бы «денежный фьеф» — регулярные выплаты в денье, которые сеньор переставал платить, как только вассал нарушал свою верность господину. Рыцари поступали на службу. В любом случае личность рыцаря отчуждалась. Появление денег, этой текучей субстанции, приводило ко все более плотному сплетению многообразных обязательств и зависимостей тех, кто столетием ранее составляли разгульную рыцарскую вольницу. Воинственность рыцарского сословия сдерживала распространение денег и иным образом. В новых условиях наследование земель теряло свое значение. Ослаблялось стремление сохранить целостность надела путем запрета на вступление большинства юношей в законный брак. Все младшие сыновья, не вставшие на стезю церковного служения, могли теперь обзавестись собственным домом и семьей. Семейства, дробясь, опирались теперь на менее крупные наделы, что позволяло княжеской власти крепче держать их в руках. И главное, улеглось брожение в среде «молодежи» — в массе холостых воинов, питавшей самые опасные очаги беспорядков. Именно этим объясняется в значительной мере спокойствие, воцарившееся в княжествах в XIII веке.

Государствам пошло на пользу упорядочение распределения власти в рамках господствующего класса, расширявшее разрыв между ступенями его иерархических структур. Составленный канцеляристами Филиппа Августа между 1203 и 1206 годами инвентарный перечень военной помощи, на которую он мог рассчитывать, распределяет военных людей по четырем ступеням. На высшей стояли герцоги и графы, затем — бароны (этот титул, вошедший в обиход в XII веке, носили сеньоры не менее могущественные, чем многие графы, но не унаследовавшие при этом свои титулы от периода Каролингов), и ступенью ниже — владетели замков, шателены. На четвертой ступени находятся арьер-вассалы. К этой группе отнесены вместе и рыцари, и их «ученики» — «экюйе» и «дамуазо». Наиболее существенным было теперь уже не различие в положении между третьей и четвертой из перечисленных категорий, как это было раньше, а между второй и.третьей. Замковая аристократия мельчала.

К 1200 году старые крепости потеряли свое стратегическое значение. Шателен теперь не способен противиться герцогу, графу, барону, пожелавшим иметь доступ в его замок. К тому лее, если ранее власть замка распространялась на все окрестные земли, на которых шателен мог диктовать свою волю и наказывать непокорных, то теперь, с дроблением земель, и власть эта оказалась раздробленной. Осуществлялась она ныне в рамках церковного прихода, растущая роль которого в XII веке уже была отмечена выше. В некоторых приходах властные полномочия остаются в руках сира — владетеля замка, но в большинстве случаев они переходят к тому, кто, являясь рыцарем, тоже именует себя «сиром», владетелем, а окруженный рвами дом которого почти подобен старым замкам по способности устоять под ударами новых осадных средств и механизмов. Прежние замки опустели, покинутые гарнизонами, набиравшимися из местных жителей, конные отряды которых наводили ужас на все окрестное крестьянство в начале второго тысячелетия. Владелец замка еще способен собрать под свое знамя рыцарей округи и принять от них оммаж, но его денежный доход был ненамного больше доходов простых рыцарей, да и долгов у него было не менее, чем у них. Технический прогресс в военном деле и развитие денежного обращения превратили их всех в арьер-вассалов.

У нас чрезвычайно мало документов, а те что есть, слишком лаконичны, чтобы мы смогли воссоздать ясную картину дробления былой власти замка, власти башен во второй половине XIII века. Свою роль в этом процессе сыграли многие факторы. Так, нормы феодального права стали соблюдаться столь неукоснительно, что смогли поколебать неуступчивость сиров, не желавших поступаться ни пядью территории своих сеньорий. Теперь они пошли на уступку мелких наделов как фьефов, ленных владений «замковым рыцарям», просившим пристроить их, или их младшим сыновьям, жаждущим женитьбы. Существенную роль играло и сплочение сообществ местных жителей. Перераспределение власти совершалось в конечном счете с учетом укрепления этих сообществ. И поскольку Церковь, согласно принятым в 1215 году на четвертом Латеранском соборе установлениям, строила — для более успешного искоренения пережитков язычества и еретических вероотступлений — свой аппарат пропаганды и надзора на основе окрепших приходских ячеек, опоры ее господства над умами, стала представляться естественной и организация отправления правосудия, полицейских функций, поддержания общественного порядка также в рамках прихода. Сеньору деревни было положено взыскивать подати, штрафы, обеспечивать охрану дорог, урожая, пастбищ, следить за соблюдением общепринятых правил и обыкновений, установлением календаря сельскохозяйственных работ. Основным назначением этой системы управления было содействие включению сельского хозяйства в рыночную экономику. Над сеньором стоят те, кому надлежит выполнять чисто политические функции, — бароны, графы, герцоги. Их роль — пресечение самочинного мщения. В отношении простого народа они действуют принуждением, строгим применением примерных наказаний, а в отношении рыцарства принимают на себя роль арбитров.

В деле поддержания общественного мира действенная роль принадлежала баронам, и она осуществлялась на обширных территориях, ибо они проявляли большую осмотрительность в определении порядка наследования своих владений. Приведу пример баронов Куси, владения которых размещались в промежутках между старинными княжествами. Собираясь отправиться в Святую Землю, Рауль I позаботился о том, чтобы сохранить целостность своих владений. Старшему из сыновей он оставил по завещанию три крепости, составлявшие основу владения. Двое младших получают свои доли, но состояли они из нескольких сельских сеньорий, фьефов-lige. Младшие сыновья должны были стать их держателями от старшего брата. К нему они должны были вернуться, если братья умрут, не оставя сыновей. Подобный порядок был общепринятым в высшей аристократии. Он предохранял генеалогическое древо от излишнего ветвления. Основной ствол оставался прямым. Посему в высших слоях господствовало стремление не дробить достояние рода, а собирать его в одних руках.

На обширных пространствах, куда доставала карающая десница баронов, они определяли направление потоков заселения, принимали «пришельцев», разрешали выкорчевку, создавали новые поселения. Именно им демографический рост приносил наибольшие выгоды. Ход раскорчевки и расширения пашни их интересовал, впрочем, гораздо менее, чем новые поселки с их рынками, чем судоходные реки и дороги, дававшие возможность взимать солидные пошлины. Пошлины и вправду приносили немалые деньги, позволявшие покупать оммажи и услуги малосостоятельных сиров, мелкопоместной знати, оплачивать весь персонал, необходимый сеньору для демонстрации своей суверенности, платить писцам, ведавшим счетными книгами, пешим и конным стражникам, несшим патрульную службу и обеспечивавшим своим быстрым появлением у очагов смуты поддержание общественного порядка. Благодаря деньгам стало возможным расширить территорию, где обеспечивалась безопасность, еще на сотни приходов. Этому содействовало также и развитие путей сообщения. Разрывавшие коммуникации безлюдные пространства, обширные леса и болота отступали, дробились на части в процессе заселения новых территорий. В течение XII века строительство мостов, мощеных дорог, использование улучшенных пород лошадей, усовершенствованной упряжи, повсеместное появление кузнечных мастерских, станций смены лошадей преобразили всю транспортную систему страны, в особенности — в ее северных областях. К моменту кончины Филиппа Августа эта система достигла такого уровня развития, какой не будет превзойден — по скорости передвижения людей и товаров — ранее чем в XVIII веке, а по тоннажу — в начале XX века.

В результате всех этих изменений рамки владений баронов и небольших графств к 1200 году оказались слишком узкими. В условиях слома всевозможных перегородок сохранение мира в стране и дальнейший экономический рост стали зависеть от властей, господствующих на более обширных территориях. От власти князей. Именно им по плечу было организовывать успешную борьбу со стихиями. Ни один из кантонов провинции Валь-де-Луар, взятый в отдельности, не был способен защитить свои земли от наводнений, и понадобилось вмешательство высшей власти — власти графа Анжуйского, чтобы обеспечить согласованные действия по сооружению дамб в долине Луары. Властью графа Фландрии был организован коллективный отпор наступлению моря, затоплявшего обширные пространства. Только князья были способны обеспечить защиту иноземных купцов, привозивших свои товары на большие ярмарки. Известно, в какое замешательство повергло этих торговцев в 1127 году сообщение о том, что во Фландрии нет более графа, способного взять их под свою защиту. Только такие государи на всем пространстве, где пролегали все более протяженные торговые пути, способны были уменьшить разнобой в системе мер и весов. И в особенности разнобой в определении первейшей меры, денежной, как меры стоимости. Пока товарообменные процессы оставались слабыми, а монеты некачественной чеканки шли главным образом на оплату церковных служб властителями, давая им возможность делать широкие, но чисто символические жесты показной щедрости, монетные дворы, куда серебро отдавали для чеканки денег, если вдруг возникала в них нужда, были разбросаны по стране, подобно центрам власти. Денье с выбитым на них крестом, — таким же, как на храмах — убежищах, стоящих под защитой мира Божия, — были как бы отмечены печатью святости. Они утверждали установленный миропорядок. Однако разбросанность, произвол тех, кто чеканил монеты, обрезка монет, истирание в процессе обращения, делавшее еще тоньше и без того тонкие пластинки серебра, приводили к чрезвычайному разнообразию в реальной стоимости монет. Роль менялы, сидевшего на своей скамье у каждого рынка, состояла в том, чтобы взять пробу, взвесить и определить относительную стоимость самых разных монет. Оживившаяся торговля ожидала от милостивых князей надежных, стабильных по своей ценности денег, которые принимались бы к оплате на всем протяжении дальних торговых путей. Обращаясь все быстрее на все более широком пространстве, деньги требовали укрепления обширных политических образований и становились самым мощным фактором, содействовавшим такому укреплению.

И как раз князья, действительно, могли свободно черпать деньги там, где они текли особенно широким потоком. Прежде всего — из самого источника: чеканя лучшую, пользующуюся наибольшим спросом и доброй репутацией монету, князь забирал себе часть ее прямо fam, где происходила чеканка. Затем он перехватывал монету на путях ее передвижения, устраивая таможни на узлах пересечения торговых путей, там, где обойти их было невозможно. Когда в 1191-1192 годах Филипп Август овладел княжеством Артуа, используя права своего сына, он начал с захвата крепостей и сразу же после этого установил контроль над важным пунктом сбора дорожной пошлины в Бапоме, где из Арруэзского леса выходила дорога, служившая основным торговым путем между Фландрией и Парижским бассейном. И немедленно поднял тарифы дорожных сборов. Государи владели самыми крупными и надежно защищенными городами, и ярмарки под их надежным покровительством привлекали многочисленных негоциантов. Мощь сиров Монпелье неуклонно росла в XII веке, причиной было умелое превращение ими порта Латт, расположенного неподалеку от небольшого поместья, полученного их предком от графа де Могио, в один из главных торговых центров Средиземноморья. Деловые люди, «ломбардцы», евреи-ростовщики, съезжавшиеся издалека, никогда не могли чувствовать себя в безопасности, поскольку все знали, что у них в кошелях деньги не переводились. Они ни в чем не могли отказать государю-защитнику. Стоило им догадаться, что князь нуждается в крупных суммах, как они сами, без приглашения, шли предлагать ему средства. И — стоило ему мигнуть — давали их ему, особенно если вдруг начинало попахивать очередным погромом.

В наличности повсюду нуждались, но в княжеские дома она текла рекой. Здесь ей вели счет не только на денье или су, но и на марки серебра, на фунты. И это возносило княжеские дома высоко над «рыцарями, шателенами, графами и даже над герцогами», которых, как с горечью отмечал уже около 1130 года Петр Достопочтенный, аббат монастыря Клюни, «привлекал запах денег». Жажда денег делала их всех покорными. «Деньги, — писал в 1179 году Ричард Фиц-Ниль, служащий в казначействе Генриха Плантагенета, подсчитывавший королевские доходы, — необходимы не только на войне, но и в дни мира. В мирные дни они служат для княжеских благодеяний (заметим, что, согласно господствовавшей морали, деньги следовало прежде всего жертвовать, раздавать клирикам и монахам, благодаря молитвам которых государству дается милость Божия, употреблять на украшение святилищ, сооружение соборов: над одним из порталов парижского собора Нотр-Дам можно видеть изображение Людовика VII, держащего в руке этот храм, который он своими пожертвованиями помог перестроить во славу Господа, то есть ради непосредственной пользы своего народа и его процветания). Во время войны деньги идут на укрепление замков, на солдатское жалованье и на многое другое, что зависит от характера людей, коим платят за оборону королевства». Ричард выражается ясно. С возникновением денежного обращения князья получили возможность брать к себе на службу отряды наемников и возводить неприступные крепости, утверждая тем самым свое превосходство над баронами, над пэрами «королевства», становясь главными действующими лицами в политической игре.

Приведем свидетельство не хрониста, а на сей раз романиста в точном значении этого слова, который писал на латино-романском языке, принятом как литературный в придворных кругах. Я имею в виду клерка — чтеца по имени Вас. Он служил Генриху Плантагенету, когда тот стал королем Англии. А во Франции Генрих был графом Анжуйским, герцогом Нормандии, а также и герцогом Аквитании благодаря женитьбе на Алиеноре. «Roman de Rou», роман Baca о Роллоне, повествует о жизни первых нормандских вождей, основываясь, в частности, на хрониках монаха Гильома из Жюмьежа, написанных столетием ранее. Вас их переводит, но также и обновляет, делая свои вставки. Две хроники позволяют составить портрет примерного государя. В первом из этих текстов изображен Ричард I, который уже несколько дней не покидает башню руанского замка. Что же он там делает? Ради какого важного дела он на столь долгое время лишил себя пребывания на свежем воздухе, удовольствия от охоты и засад? Он занимается подсчетами. Вместе со своими прево он считает, сколько им получено «налогов и доплат». Далее в этом тексте появляется граф Роберт, названный Великолепным. Он предстает получающим дары, а также и взимающим налоги, точнее говоря — взыскивающим «рельеф», налог на пожалование фьефом (в те времена, когда писал Вас, это сеньориальное право, которое фламандцы тогда еще терпели, хотя и с трудом, приносило государям огромные деньги. Филипп Август вскоре получит за Фландрию 5 тысяч марок, а за фьефы Иоанна Безземельного — 20 тысяч). Стало быть, Роберт изображен получающим то, что в действительности получал Генрих Плантагенет. Он оставляет себе то, что можно выпить и съесть, чем можно порадовать и щедро угостить своих домашних и гостей. Как добропорядочный рыцарь он, кроме этого, не оставляет себе ничего, раздавая сразу же все, что составляет прелесть жизни — коней, драгоценные сосуды (а также и женщин, хотя в повествовании об этом ничего не сказано, но вдовы, девушки-сироты, богатые наследницы были самым дорогим подарком, которого ждали от короля Генриха его верные слуги, и, чтобы они служили ему еще лучше, он им обещал такой подарок, и наконец, выполнял обещанное, распределяя женщин по своему расчету). И наконец, деньги. Здесь — суть всего повествования. Деньги, стекавшиеся со всех сторон в руки князя, не должны быть положены в сундуки. Их следует раздавать, расплескивать, чтобы они потекли по всем жилам государственного организма, оживили его, вселили в сердца подданных любовь к государю. Подобно добродетели, называемой caritas — что означает дружбу, привязанность, самопожертвование и взаимную доброжелательность, — деньги в своем обращении обеспечивают прочность социального порядка.

Вас рассказывает о трех дарах графа. Сначала он передает деньги рыцарю, который первым, как полагается, следует за государем, когда тот подходит к алтарю, чтобы совершить пожертвование. У этого рыцаря ничего нет, он терпит лишения, как многие другие, ему подобные. Но с полученными от графа деньгами он сразу же расстается, жертвуя их во имя Господне.

Второй дар достается клирику. Это прекрасное ювелирное изделие, столь ценное, что клирик, вне себя от радости, тут же умирает, задохнувшись в припадке алчности. Он наказан, ибо служителю Церкви, равно как и рыцарю, негоже гоняться за земными благами. Затем Роберт одаривает простолюдина. По правде говоря, человек этот не случайный, это мастер, умеющий ковать сталь, изготовлять добрые ножи. В предлагаемой читателю аллегорической сцене он представляет оружейников, поставляющих государю орудия его военного превосходства. Этот безродный человек, этот виллан оказывается единственным из трех, оставляющим себе подарок. Действительно, власть разрешает ему обогащаться, чтобы затем с пользой для себя обложить его налогом. «Роман о Роллоне» содержит политический урок. Три выведенных в нем персонажа расставлены по иерархической лестнице, воплощают три социальные категории, которые образуют княжеский двор, опору государства.

В те же годы Иоанн Солсберийский завершает Policraticus, ученый трактат, в котором на латыни излагаются самые начальные представления о светской власти. Иоанн — человек Церкви. Но в данный момент он находится на службе у светской власти в Англии, состоит при архиепископе Фоме Бекете, являвшемся канцлером, подчиняется, таким образом, Генриху Плантагенету. Этот король в Нормандии опирается на самый совершенный административный аппарат того времени. Иоанн учился в Париже, в конце жизни он станет епископом в Шартре. Теперь же он задается вопросами о государстве, описывает его как тело, руками которого являются воины, ногами — крестьяне, а головой — князь. Трепетным пульсирующим сердцем, которое гонит по всему телу придающую ему силу кровь (ясно, что здесь подразумеваются деньги, хотя прямо это не говорится), автор трактата считает «сенат» — княжеский двор.

И в этом Иоанн Солсберийский совершенно прав. Центральный орган государства — именно двор. Сюда сходились все каналы, по которым текли денье, сюда стекаются новые люди, которых подняла волна экономического роста, эти счастливчики, стремящиеся подняться еще выше. В замкнутое пространство двора нет доступа простонародью, как его нет и в укрепленные жилища самых захудалых дворян; но придворное общество отнюдь не является чем-то однородным. И государь, глава княжеского дома, для поддержания порядка в нижних его этажах внимательно следит за тем, чтобы различия в этом обществе сохранялись, чтобы при его дворе, как и при дворе Царя небесного, в раю Господнем, соблюдалась четкая иерархия, чтобы поддерживалось равновесное соперничество между его различными «сословиями». Рассказ Васа показывает: каждой из сословных групп была свойственна и своя мораль. Три сословия — три «порядка».

На нижней ступени иерархической лестницы находятся торговые люди, которые зарабатывают деньги. Андрэ, капеллан Филиппа Августа, называет их плебеями. Это презираемые неотесанные выскочки. Они более других полезны власти, но и более всего опасны, ибо поднимаются быстрее других. И эти другие предостерегают государя: выскочки — дурные советчики, не следует прислушиваться к ним. Но государь их выслушивает, ничего, впрочем, не предпринимая, чтобы умерить общее высокомерное отношение к плебеям. Напротив, он использует это отношение, дабы крепче держать их в своих руках. Самую жгучую зависть к скоробогатеям питают, естественно, те, кого обуревает жажда денег. Ведь именно они побеждали на поле брани. Они доказали свою храбрость государю в ходе турниров. На глазах государя эти люди при его дворе вступают в соперничество с другими искателями удачи, показавшими себя на ином поприще — в школах — с клерками. Служащие приносят государю не меньшую пользу, чем денежные воротилы, ибо он нуждается в людях, умеющих облечь в нужную форму приговйры, вести счетные книги, в любой момент подсчитать необходимые ему силы и средства. Будучи носителями недавних изменений, позволивших укрепить государственные структуры, клерки придают большую интеллектуальную стройность отправлению власти.

Церковь являлась хранительницей административно-управленческой системы, основанной на письменности, и реформа церковных институтов была проведена при опоре на эту воссозданную систему, на возврат к старым формам, подпорченным движением истории, на своего рода Возрождение. Это Возрождение и расцветает в XII веке, проявившись, в частности, в юридической практике. Опираясь на сопоставление различных текстов, на опыт преодоления противоречий между ними с помощью так называемого схоластического метода (названного так потому, что он сложился в епископальных школах — «схолах»), на использование таких приемов, как «дистинкция», постановка «под вопрос», на сопоставление аргументов «за» и «против», реформаторы выстроили на рациональных основах монументальное юридическое здание — каноническое право. К этому праву обращались не только тогда, когда судили людей Церкви. К нему прибегали и тогда, когда дело касалось мирян, если в их проступках что-либо затрагивало сферу сакрального. А границы этой сферы были расширены беспредельно, так как клирики считали, что брак, отношения между полами подсудны божественному закону, ибо скреплялись клятвенным обещанием. А клялись в те времена по любому поводу.

Становясь всеохватывающей, церковная юрисдикция расширяла область применения inquisitio — инквизиции, то есть судебного расследования, ведущегося по определенным правилам и завершающегося составлением письменного заключения. В таком расследовании изустное и изменчивое обычное право заменялось твердым писаным законом, а испытание Божьим судом — предоставлением письменных доказательств. Уже в конце XI века признанный знаток канонического права Ив, епископ Шартрский, призвал не применять более к женам — этим вечным жертвам обвинений в супружеских изменах — ордалию, испытание раскаленным железом для доказательства их виновности, а проводить сбор свидетельств, удостоверенных письменно. Эти формы судебного процесса совершенствовались, и одновременно улучшался состав соборного клира, расширялись полномочия епископов, надзиравших за соблюдением мира Божия. Появились каноники, специализировавшиеся в отправлении «христианского правосудия». Так на протяжении XII века в диоцезах создавались епархиальные суды. Латеранский собор 1215 года предписал вести запись выносимых ими приговоров. Движением в том же направлении было создание апелляционных процедур.

Церковь давала образец — гибкую, четко построенную, эффективно действующую систему правосудия. Миряне же — даже те из них, кто обладал наивысшей светской властью (исключая короля, фактически причислявшегося благодаря помазанию к епископам, и желавших сравняться с ним великих князей, таких как герцог Аквитании), оставались людьми неграмотными. На пергаментные листы, испещренные непонятными знаками, они смотрели как на нечто почти магическое. И потому такие листы вызывали у них уважение. Этим объясняется то обстоятельство, что использование письменных документов в судоговорении на графских ассамблеях сохранялось в течение длительного времени, и затем, после недолгого перерыва, возродилось вновь. Перерыв, по-видимому, был в южной части Галлии очень недолог, В Каталонии он продолжался всего лишь на протяжении жизни одного поколения. В окружении графа Барселоны на старые законы Толедо перестали ссылаться в 20-е годы XI века — здесь споры между рыцарями решались только в бою, путем судебного поединка. Но уже в пятидесятые годы того же столетия там вновь обратились к текстам, уже новым текстам. Столь же недолгой оказалась эта пауза в Маконнэ. Вплоть до 1020-1030 годов даже в самых дальних приходах деревенским кюре полагалось записывать на кусках пергамента условия договоров продажи, брачных контрактов. При этом использовалась терминология древних документов на испорченной латыни. Такие записи тщательно хранили в сундуках именно потому, что в случае необходимости можно было попросить зачитать их в суде. Начиная с 1070-1080 годов рядом с вершившим суд графом Макона появляется jurisperitus — эксперт по правовым вопросам, клерк, в помощи которого граф чувствует необходимость. Начиная с этого времени в Провансе, и немного позже, в Нарбоннэзе «знатоки судебных дел» принялись собирать все, что могло сохраниться от гражданского права, римского права, и классифицировать эти обломки, создавая самодельный юридический инструментарий, необходимость которого для тех, на кого ложилась задача поддержания порядка в мирской части общества, теперь признается всеми.

В исконных франкских краях светское правосудие прерывало свое обращение к писаному праву на более длительный срок. Но и здесь оно к нему вернулось. Как видим, начиная с первой трети XII века герцог нормандцев, когда ему приходилось препятствовать распространению смуты — inquietatio — в обществе, а кто-то из «обеспокоенных» искал его покровительства, тут же поручал дело клеркам, отправлявшимся на место события, чтобы провести обследование, собрать свидетельства и вести дело в тех самых формах, которые использовались церковной инквизицией. Несколькими годами позднее эти формы входят в практику юристов южных областей. В 1155 году, после паломничества в Сен-Жак-де-Компостель, Людовик VII на обратном пути через южные земли королевства сделал остановку в Монпелье, и уже в 1170 году в его окружении появляется мэтр — jurisperitus. А в Париже такой же мэтр (и, может быть, тот же самый) читает лекции, комментируя для слушателей факультетов искусств новое для того времени право — право гражданское, отличное от канонического.

В период между 1180 и 1220 годами светские суды перестроились по образцу епархиальных. Они вели весь процесс, начиная с рассмотрения ходатайства о возбуждении дела, проведения судебного расследования и вплоть до кассационной процедуры. Представляемые суду документы заверялись властью путем наложения абстрактного знака — печати. Именно с этого времени в северных провинциях начинается быстрое распространение практики удостоверения документов с помощью печати. На Юге в те же времена получает развитие нотариат. Теперь каждому, кто хотел защитить свое право, быть уверенным в том, что заключенный им договор будет соблюдаться, приходилось выкладывать свои денье на оплату писца, придававшего письменную форму устному соглашению, приходилось платить властям, заверявшим документ, и платить адвокату, которому предстояло использовать его при рассмотрении дела. Так родилась и быстро утвердилась новая власть, весьма доходная, — власть законников.

С этого времени в Провансе, Шампани и Фландрии бумаги для представления в суд пишутся уже не на латыни, а на обыденном языке. Писаную форму начинают приобретать и кутюмы. Видимо, около 1199 года один из клерков сенешаля Нормандии, из числа тех многочисленных знатоков права, которые толпились возле судов, взялся записывать все, что он знал об обычаях. Сначала эта запись представляла собой всего лишь памятку. Но через четверть века к ней были сделаны дополнения, превратившие ее в «Старейший сборник кутюмов Нормандии». И переписчик на этот раз был хорошо знаком с римским правом.

В 10-е, 20-е годы XIII века повсюду — в Париже, в Турени — шли схожие процессы выработки устойчивых элементов обычного права, ставших, наряду с римским правом, с гражданским правом, предметом обсуждения, уточнений, комментариев. Стабильность и единообразие юридических норм были столь же необходимы, сколь было необходимо единство денежной системы. Многочисленный персонал судебных учреждений служил единому государю, обеспечивавшему мир на все более обширном пространстве, по которому были разбросаны суды. Суды были связаны между собой и апелляционными процедурами, и все они должны были иметь возможность опираться на однородный по своему составу корпус кутюмов.

Наряду с письмом распространялся и счет. Но здесь люди Церкви не были первыми. В течение долгого времени 'цифры, которым придавался мистический смысл, использовались главным образом в монастырях — при медитации и духовных упражнениях. То, что А. Мюррей называет «пробуждением арифметической ментальности», едва чувствуется у Сугерия в 40-е годы XII века. А он, однако, был весьма горд своим умением вести земные дела Сен-Дени и теми новшествами, которые по его инициативе появились в архитектуре этого храма, новшествами, основанными на обязательном использовании угломера, циркуля и на математическом расчете гармоничных соотношений. В составленном Сугерием жизнеописании Людовика VI все числа свыше 100 имеют приблизительный и символический характер. И когда речь идет о числах, превышающих десять, он проявляет точность лишь в одном случае. Конечно, это произведение было «историческим», то есть относилось к такому литературному жанру, в котором точные цифры казались неуместными и даже выглядели бы неприлично. Счет представлялся занятием низким, делом слуг, мужланов, приказчиков, обязанных собирать налоги и арендную плату.

Но в середине XII века и Церковь все шире прибегает к цифрам, к счету. Однако характер его использования изменился, теперь считать необходимо для того, чтобы хорошо управлять хозяйственными, мирскими делами. В 1155 году аббат Клюни разослал во все монастырские владения своих уполномоченных для составления подробных описей хранившихся там запасов и оценки их стоимости. Дело в том, что аббатство залезло в долги; для оздоровления финансов следовало безотлагательно определить объемы обычных поступлений. Как стало очевидно, скрупулезный подсчет того, что сеньор может получить от своих земель, от своих людей, обусловлен нехваткой средств в его казне, необходимых для покрытия текущих расходов. В данном же случае речь идет о продолжении реализации строительных проектов, которые были задуманы тогда, когда деньги не переходили из рук в руки так быстро и когда все стоило дешевле. Нет сомнения: именно бесцеремонное проникновение денег в самое сердце властного тела вынудило прибегнуть к точному счету и, прежде всего, подсчитывать наличность.

Задача была нелегкой в силу сложности самой денежной системы (дюжина денье составляет одно су, двадцать су равняются одному фунту); кроме того, римские цифры, которыми тогда пользовались, оказались неудобными для письменных подсчетов; поэтому складывать и вычитать было проще при помощи фишек, например,, передвигая их по доске, разделенной на клетки. При этом грамотные люди теряли свои преимущества, а священники оказывались менее искусными, чем торговцы и даже рыцари, ибо и те и другие умели играть в шахматы. Таким образом, счетоводство появилось в городах и в замках в столь же ранние времена, как и в церковных учреждениях. Примерно в 1170 году Гийом ле Марешаль, кочевавший со своей дружиной от турнира к турниру по французским лесам и полям, решил вести подсчет трофеям. В его отряд был включен человек, которому специально поручили заниматься этим делом. Человек этот служил раньше на кухне молодого короля Генриха, там научился считать, приобретая провизию для царского стола. Однако он являлся и писцом, должен был знать грамоту, чтобы, как от него ожидали, после каждого турнира записывать на свитке все приобретения и потери воинов. Так в условиях ускорявшегося денежного обращения совершился переход от кухонных подсчетов и от счетных досок к реестрам, бухгалтерии. Древнейшие образцы регулярного счетоводства датируются именно этим временем. Места их происхождения — Нормандия, Каталония, графство Фландрии, то есть княжества с прочной системой управления. Именно в этом последнем государстве были собраны под одной обложкой в книге, получившей название Gros Brief— «Толстый Свод», все brevia — отчеты 40 графских налоговых сборщиков. Эти сборщики попытались выразить в денье, в су, в фунтах то, что они получили в натуральной форме.

Утверждают, что королевский двор с опозданием перешел к подобной практике. Но Так ли это? Не стоит забывать следующий случай. В 1194 году король Филипп, воевавший тогда со своим самым опасным соперником — Ричардом Львиное Сердце, — потерпел поражение при Фретвале в Нормандии. Филиппу пришлось бежать, бросив все имущество, в том числе и казну со всей имевшейся у короля наличностью. Как известно из хроник, там хранились и пергаментные свитки с записями, обосновывавшими его права. Может быть, в казне находились также счетные книги? Об этом мы никогда не узнаем. Допустим, что указанное опоздание действительно имело место. С одной стороны, оно объяснимо, как полагает Т. Биссон: капетингские владения были столь богатыми, в руки короля текло такое количество денег, что вести им счет не представлялось необходимым. С другой стороны, опоздание удалось наверстать, причем очень быстро, в царствование Филиппа Августа. В 1190 году король отправлялся в Святую Землю, оставив в Париже часть своего двора. Эта часть не должна была теперь переезжать с места на место. И поэтому король решил все денежные поступления во время его длительного отсутствия доставлять в Париж. Такие трансферты обязывали право всех доменов регулярно представлять отчеты, а королевских казначеев — хранить эти документы. Данная мера носила временный характер. Но четыре года спустя поражение при Фретвале показало, сколь рискованно подвергать дорожным опасностям средства, получаемые благодаря хорошо налаженной фискальной системе. С тех пор постоянное сосредоточение таких средств в Париже и отражение их в отчетности вошли в практику. Для этого потребовалось ввести систему счетоводства. Она была необходима, так как королевская сеньория чрезвычайно расширилась и увеличились приносимые ею денежные доходы. Присоединение Вермандуа и Артуа, а затем завоевание Нормандии и Анжу одновременно с ростом населения и развитием торговли в этих областях позволили поднять доходы короны на 80 процентов в период между 1180 и 1203 годами; затем последовал резкий подъем, и они выросли еще на 80 процентов. Выявилась неэффективность простейших способов контроля, сохранившихся с тех времен, когда территория королевского домена была невелика и не расширялась. Их заменили более совершенные методы, которые в течение десятилетий применялись в администрации герцога Нормандии и были заимствованы после завоевания этой страны.

Теперь уже важно было не только проверять, важно было предвидеть. Король желал знать, на что он сможет рассчитывать завтра. И потому требовал от своего окружения таких сведений. Были проведены работы по оценке имеющихся ресурсов. Полученные результаты следовало периодически обновлять. Стремление подсчитать, «оценить» распространилось на все. Так, в 1194 году была предпринята первая, а в 1204 году — вторая, уточняющая «оценка» числа стражников. Она заключалась в подсчете количества повозок и вооруженных людей, которые 83 королевских города и аббатства должны были поставить сюзерену в случае созыва ополчения. Составители этих списков попытались дать денежные оценки: 7965 стражников, 138 повозок — всего на сумму в 11 693 фунта парижской чеканки. Эти цифры, удивительные по своей точности, свидетельствуют о быстром совершенствовании интеллектуального инструментария в королевском окружении. Налицо не только искусство подсчетов, но и новая привычка — мыслить в денье, су, фунтах. Она привела к тому, что таким же образом стали определять и обязанности вассалов — в соответствии с доходностью их фьефов. Для того чтобы король мог выносить свои суждения на основе точных данных, счетоводы Филиппа Августа принялись оценивать и то, что находилось за пределами его домена. Среди документов такого рода сохранились составленные ими в 1207 году перечень аббатств и епископств, а также список «рыцарей королевства Франции». Естественно, что эти счетоводы в конце концов подошли к сопоставлению доходов и расходов; расчет, составленный ко Дню Всех Святых в 1121 году, представляет собой зачаток бюджета.

Недостатка в образованных людях уже не было. Их во множестве выпускали школы, являвшиеся прежде придатками кафедральных соборов, а ныне размножившиеся числом и рассеянные повсюду. Они являлись профессиональными учебными заведениями, готовили к служению Господу, давали знания письма и счета, чтобы лучше возносить молитвы, чтобы угадывать тайный смысл небесных посланий, выраженных в словах Писания и в формах видимого божественного творения; учение завершалась теологией. Но перед тем как подвести к ней, школа оставляла место для дисциплин, которые были весьма полезны тем, кто желал добиться удачи, служа не только Всевышнему, но и другим господам. После изучения artes liberales, свободных искусств, после изучения права какое-то число школяров оставляло дорогу, ведущую к вершинам церковной иерархии, пыталось попасть на службу и в дома государей. Похоже, что церковная власть начинает ощущать в последней трети XII века опасность такого уклонения и продумывает меры, которые могли бы воспрепятствовать бегству выпускников школ в мир полусветских профессий. Прекрасно осведомленный Иоанн Солсберийский порицал тех, кого он называл curiales — «придворными людьми», то есть клириков-перебежчиков.

Речь идет о людях, которые в большинстве своем рано, пройдя лишь подготовительный учебный цикл, проскальзывали в княжескую капеллу, входили в группу людей, трудившихся на государя. Здесь вчерашние школяры постепенно осваивали новое для них дело.

Одним из таких людей при дворе Филиппа Августа был клерк Адам, первый из королевских счетоводов, имя которого сохранила история. В том же ряду — Андрэ, прозванный Капелланом, Гильом Бретонец и брат Герен, многогранный организаторский талант которого помог наладить работу всей королевской администрации по возвращении короля из крестового похода. Герен принадлежал к Ордену госпитальеров, который, как и Орден тамплиеров, брал на себя задачу перевода денежных средств и за море, и обратно. Владея искусством счета не хуже, чем они владели мечом, тамплиеры и госпитальеры действовали при этом в тесном сотрудничестве с городскими купцами. Начальный этап реконструкции государства поддерживался постоянным ростом числа учащихся и преподавателей, которые на пороге XIII века в наиболее активных центрах ученой мысли — в Париже, в Монпелье — начинали собираться в ассоциации взаимопомощи — «университеты». Но намного более решительной поддержкой эта реконструкция пользовалась со стороны причта домовых церквей и церквей коллегиальных (т.е. тех, которые, не будучи кафедральными, имели, тем не менее, свою коллегию каноников), построенных рядом с крупнейшими замками. Прирост своих свободных средств князья использовали на жалование причту, учреждение новых доходных мест для каноников, дабы те не только молились за них, но и помогали в делах власти. В 50-е годы XII века граф Шампанский, его родня и придворные учредили более 320 таких должностей. Аристократия, и крупная>и мелкая, создавала, как только могла, свою интеллигенцию, не жалея средств.

Окружая себя людьми учеными, господин и сам должен был выглядеть человеком если и не способным читать книги, то по меньшей мере знакомым с их содержанием и способным использовать свои знания в делах управления. Это стало вопросом престижа. К концу XII века уже не оставалось баронов, которые не чувствовали бы для себя необходимости хоть в какой-то мере приобщиться к учености. А все великие князья пожелали стать грамотными, просвещенными. Такими людьми желали представить самих себя, своих предков графы Анжуйские во второй половине века. Соответственно изображают этих государей их придворные летописцы. Один из них рассказывает о графе Фульке, который жил очень давно, умер около 960 года. Приближенные короля Франции смеялись над этим графом, который распевал молитвы в окружении своих каноников. А он ответил насмешникам, написав собственноручно: «Неграмотный король — это коронованный осел». Сюзерену же пришлось признать, что «sapientia, красноречие и книжная ученость приличествуют графам так же, как и королям». И с тех пор все стали восхищаться Фульком. «Будучи глубоким и проницательным знатоком книжной учености, правил грамматического искусства, Аристотелевых и Цицероновых рассуждений, он, тем не менее, соперничал по силе и по храбрости с наипервейшими рыцарями». К 1180 году выявилась необходимость дополнить военные умения управителей умением рассуждать. Именно этому учит рассказ о Вильгельме Плантагенете. Как повествуют придворные историки, во время осады замка Монтрёй-Беллэ этот «просвещенный граф» приказал доставить ему из аббатства Мармутье и прочитать томик с военным уставом Вегеция. Прочитать в оригинале или в переводе с латыни, с комментариями? Так или иначе, на следующий день, поразмыслив, он применил на практике услышанные наставления и овладел крепостью. Неважно, имеем ли мы дело с вымышленным или действительно случившимся эпизодом. Он показывает, что в те времена ожидали в Турени от сеньора подобного ранга: как и человек Церкви, такой государь должен в своих действиях следовать классическим образцам Трубадуры стали сетовать на подобную склонность к «мудрости», к серьезности. Они сожалели о том, что военачальники, от которых ждали щедрости, ныне меньше думают «о подвигах и радостях, чем о правосудии и частном праве».

Немногим позднее 1200 года новый образ примерного государя нарисовал, причем весьма точно, придворный апологет графов Гина. Он был как раз одним из тех домовых священников, которые гордились званием «мэтра», полученной в школе ученой степенью. Его произведение созревало в стенах коллегиальной церкви, располагавшейся начиная с 1069 года рядом с графским жилищем; оно является самым ярким свидетельством «окультуривания», которое происходило в домах знати той эпохи. Труд написан на латыни, как и схоластические трактаты, изобилует красотами самой незатейливой риторики. Но в то же время в нем слышится эхо поэм, которые сочинялись тогда для развлечения рыцарей на языке простонародья. Желая показать достоинства, которыми должен быть украшен всякий добрый сеньор на двух этапах своего жизненного пути, автор панегирика выводит на сцену двух персонажей. Один из них — граф Бодуэн, senior, старший, другой — его первый сын Арнуль, который еще не женат. Бодуэн является сеньором среднего достатка, он гордится тем, что 30 лет назад в рыцари его посвятил Фома Бекет. Этот граф боролся за сохранение самостоятельности своей сеньории, зажатой между двумя могущественнейшими княжествами. Сам он оставался illeteratus — неграмотным, но стремился постигнуть sapi-entia, ибо понимал, что благодаря учености остается наравне со своими соперниками — государями. Поэтому граф гостеприимно открывал двери своего дома проезжим ученым людям, какое-то время держал этих людей у себя, чтобы те приобщали его к божественному знанию. Он гордился тем, что способен, хотя лишь на слух, постигать «таинственную суть» священных текстов, что достойно выдерживает испытание в «диспутах». И славу свою граф Бодуэн видел в том, что люди, слышавшие его рассуждения, не могли не задаваться вопросом: «Как человек, никогда не учившийся грамоте, способен иметь книжное знание?» Комнату его заполняли книги. Он щедро платил переводчикам, желая услышать на языке, который ему понятен, «Песнь Песней», писания Святого Августина, «Жизнь Святого Антония», а также трактаты, в которых обобщались все известные тогда знания о материальном мире. В то же время его сын Арнуль защищал в турнирных схватках семейную славу и был еще далек от грамотности; ради собственного удовольствия, для развлечения в короткие перерывы между ратными делами он просил рыцарей из своего отряда рассказывать истории, которые им запомнились, — о подвигах крестоносцев, Карла Великого, короля Артура, о подвигах предков из его рода. Здесь преобладали приключения и устная речь.

По правде говоря, от «молодого» господина ожидали того, чтобы он в совершенстве овладел и словесным искусством. Это подтверждает другая история, героем которой выступает Годфрид Плантагенет. Когда его будущий тесть — герцог Генрих Нормандский — принимает юношу накануне свадьбы, то устраивает ему испытание в словесности. Конечно, власть приобретали и удерживали благодаря храбрости в бою, но для ее достижения и сохранения нужно было также умение спорить, дать добрый совет, должным образом сопоставить высказанные мнения. В нескончаемых переговорах, участники которых, ссылаясь на обычай, пытались доказать те или иные права, светская аристократия издавна оттачивала память и умение рассуждать. Однако некое взаимопроникновение культуры схоластических школ и культуры военных собраний происходило очень медленно, продолжалось весь XII век. Завершился этот процесс во времена Филиппа Августа, когда «рыцарство» переняло манеры поведения «духовенства».

Уже в «Песне о Роланде» рядом с героем, олицетворяющим достоинство силы, находится персонаж, который, естественно, помещен во втором ряду, но который необходим. Этот персонаж — Оливье. Он воплощает вторую главную добродетель — осмотрительность. После 1090 года, судя по многочисленным свидетельствам, мальчики, не принадлежащие к высшей знати, не предназначаемые для духовного звания, начинают также получать образование. Их обучают в родительском доме, приглашая наемных учителей, или посылают в школы. В результате эти мальчики умеют читать, немного понимают по-латыни. Именно в это время в число похвальных слов в адрес доброго рыцаря входит определение prudens — благоразумный. Оно быстро распространяется, отодвигая на второй план такие эпитеты, как fortis, strennuus (сильный, ловкий), характеризующий достоинства телесные, присущие мужественным. «Пруденция» же позволяет человеку узреть пути, ведущие к Богу. Она также помогает сдерживать пыл, действовать трезво, разумно. Она пристойна и предстает все более и более очевидно как вполне подходящее качество для храбрецов, тех людей, кому Бог вручил меч, возложив на них поддержание господнего порядка в дольнем мире.

А обладание силой вечно грозит им опасностью не сдержать себя и применить насилие. Известно, насколько широко в середине XIII века стал употребляться термин «prudhomme» — человек благоразумный. Как рассказывает в своих мемуарах Жан де Жуанвиль, Людовик Святой говорил, что у него слюнки текут, когда он слышит это «вкусное» слово. Им обозначали тогда безупречного рыцаря, в котором сочетались, уравновешивая друг друга, физическая сила и разум. А веком ранее благоразумие, эта защита от крайностей, заняло почетное место среди достоинств, ставивших людей королевского двора выше простонародья, «черни».

Первоначальные формы этой системы ценностей (которую современники Людовика VII и Филиппа Августа назвали «куртуазной») С. Джегер сегодня предлагает искать в конце X века в окружении германских императоров династии Оттонов, среди причта их дворцовой часовни. Как представляется, и на сей раз исходная модель вырабатывалась в среде клириков, включенных в отправление княжеской власти. И в данном случае эта модель, видимо, имела «возрожденческий» характер, ставила своей целью возвращение к устоям и нравам «золотого века». Она, по-видимому, возникала в результате нового прочтения классических авторов — Цицерона, Сенеки, которые призывали честного человека к дружелюбию, общительности, владению собой. Во всяком случае, несомненно то, что эта система ценностей приняла наиболее полную форму и широко распространилась во Франции в XII веке, в условиях наивысшего расцвета нового Ренессанса, и что ее главным элементом являлось понятие «дружелюбия», «дружбы». Куртуазность — это главным образом умеренность, мера. Благодаря ей гасятся вспышки гнева, необузданные желания, порожденные телесным, чувственным началом в человеке, проявление которого способно разрушить гармонию. Разум должен держать это начало под своим контролем. Крайние строгости рассматриваемой системы стали политическим орудием в руках государей, на средства которых содержался двор. Куртуазность была одним из факторов, причем весьма существенным, содействовавших укреплению государства. Она проявлялась столь сильно, что при рассмотрении процесса постепенного внедрения рациональных начал во власть не следует обходить вниманием ту форму социального общения (известную ныне лишь по своему отображению в литературе), которую представляет собой любовь. Такую любовь люди того времени называли «чистой» («fine»), утонченной. А ныне мы называем «куртуазной», что справедливо, ибо она значительно отличается от низменного чувства.

Куртуазная любовь — это игра, похожая на рыцарский турнир, имеющая свои строгие правила, требования которых близки к требованиям брачного права. Начиная с XI века реформированная Церковь стремилась вернуть род человеческий на стезю порядка путем управления сексуальной сферой. Она навязала брак мирянам, сделала его запретным для клириков. Была создана очень прочная юридическая система, определившая добропорядочность в супружеских отношениях. Некоторое время спустя в центрах светских княжеств был выработан еще один подобный кодекс, дополнявший первый. Он предназначался для той, численно преобладавшей части рыцарства, которая не была включена в брачные рамки. Речь шла об огромной массе мужчин, которых стратегия родового единонаследия обрекла на безбрачие, как и духовных лиц. Эта регламентация имела целью умерить буйство «молодых», смягчить действие одного из факторов этого буйства — сексуального желания. Куртуазная любовь — упражнение в сдержанности, которое предлагается не только юношам, желающим поднять себе цену, но также и дамам. Последним следует показывать себя осмотрительными, но не быть при этом недотрогами. Куртуазная любовь предполагает, что разум будет сдерживать неумеренность плоти, что удовольствие воспевается, но момент обладания оттягивается. Ставится задача смягчить агрессивность одного пола по отношению к другому, установить между ними связи, в какой-то мере подобные взаимной привязанности сеньора и вассала. Куртуазность состоит прежде всего в том, чтобы завоевать любовь своего сеньора, ухаживая за его супругой в рамках приличий, при уважении правил игры. Будучи инструментом социального регулирования, причем одним из самых действенных его орудий, этот свод правил любовного поведения в конце концов закрепился в письменной форме, как это одновременно произошло и с кутюмами, и с ленным правом. Обратим внимание на следующее. Труд, в котором все эти правила были собраны и приведены в порядок, имел мгновенный успех; он был составлен на латыни, языке канонических церковных установлений и римского права, в соответствии с нормами схоластической логики; он требовал соблюдать дистанцию между людьми неблагородного происхождения, менее благородными и самыми благородными в маленьком закрытом обществе, которое представлял собой княжеский двор; и именно этот труд оказался единственным светским литературным произведением, фигурировавшим, наряду с отчетами о расследованиях и инвентарными описями, в списке книг короля Филиппа Августа, составленном его канцелярией. Трактат «Об искусстве пристойной любви» — о том, как любить по правилам чести, то есть разумно, был подготовлен в 1186 году одним из придворных служителей Капетинга, человеком по имени Андрэ, капелланом короля Франции.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

А. А. Зимин, А. Л. Хорошкевич.
Россия времени Ивана Грозного

Жорж Дюби.
Трехчастная модель, или Представления средневекового общества о себе самом

Жан Ришар.
Латино-Иерусалимское королевство

Юлиан Борхардт.
Экономическая история Германии
e-mail: historylib@yandex.ru
X