Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
Жорж Дюби.   История Франции. Средние века

Филипп Август

Филипп II, о котором идет речь, известен как Филипп Август. Августом короля назвал еще при его жизни монах Ригор, прибывший из южных областей королевства, чтобы в аббатстве Сен-Дени завершить (к 1196 г.) свой труд — историю правления Филиппа II. Именуя короля Августом, Ригор уподоблял Филиппа Цезарю, восхваляя прежде всего за то, что он augebat rem publicam — увеличил государство. Действительно, к этому времени Филипп уже присоединил к королевскому домену земли Вермандуа, но королю предстояло еще шире раздвинуть пределы домена и за срок, остававшийся ему до смерти, окончательно сломить сопротивление непокорных феодалов.

Мальчик с буйной шевелюрой принял миропомазание 1 ноября 1179 г. в день Всех Святых, Ему только что исполнилось 14 лет. Он был единственным сыном Людовика, и на протяжении последних семи лет церковные иерархи молили короля как можно скорее приобщить наследника к трону. Король, наконец, объявил епископам и баронам, собравшимся в Париже, что церемония миропомазания состоится 15 августа — в день Успения Богородицы. Между тем будущий король заблудился на охоте в Компьенском лесу, где его нашли лишь на третий день едва живым. Не приберет ли Господь долгожданного наследника? Взяв посох паломника, убитый горем Людовик отправился к гробнице Фомы Бекета, которого он когда-то защищал от гнева Плантагенета, с намерением молить мученика о даровании наследнику здоровья. Св. Бекет внял его молитвам. А Св. Дени, поклониться мощам которого король пришел по возвращении из Англии, ниспослал Филиппу еще одну «милость»: наслал на его отца паралич. Людовик VII прожил еще год. Но в делах он более не участвовал.

По понятиям того времени, Филипп уже достиг совершеннолетия, но он был единственным сыном, а в его возрасте в те времена часто умирали — и на охоте, и во время упражнений с оружием. К тому же в таком возрасте подростки не обладают достаточной зрелостью, во всяком случае для того, чтобы не поддаться влиянию старших родственников и тех, кто принес оммаж и вошел в состав королевского семейства. На обряд помазания в Реймсе собрались великие государи: меченосец граф Фландрии, граф Эно, юный Генрих — король-соправитель Англии, представлявший своего отца, приславшего богатые подарки, четверо дядьев — графов Шампанских, братьев королевы-матери, которым положено было стать покровителями своего племянника, архиепископ, совершавший обряд помазания, граф Генрих Щедрый, граф Блуаский и Шартрский Тибо — сенешаль Франции и граф Сансера Этьен. И все они надеялись повлиять на юного короля в своих интересах. Ради такой возможности фламандец Филипп Эльзасский, не имевший детей, предложил королю в жены свою племянницу Елизавету, порвав прежнюю ее помолвку с женихом из рода князей Шампанских.

ФРАНЦИЯ ПРИ ФИЛИППЕ АВГУСТЕ. 1180-1223 гг.


ФРАНЦИЯ ПРИ ЛЮДОВИКЕ VIII. 1223-1226 гг.


Однако такие политические ходы сталкивали великородных между собой. И скоро они заметили, что юный Филипп по своему характеру не оченьто расположен к послушанию. Сразу же после коронации он показал, сколь решительно способен действовать, захватив замки, входившие в ту часть отцовского наследства, которая должна была перейти к его матери. С изрядной ловкостью Филипп использовал в своих интересах дядьев из Шампани против графа Фландрии. Столь лее умело король действовал и в 1184 году, когда собрал в Санлисе церковный собор, чтобы аннулировать свой бесплодный брак под предлогом кровного родства жены, хотя это был всего лишь запугивающий маневр: Филипп не стал разводиться с молодой королевой, бывшей ему полезной. Три года спустя она родила королю столь необходимого наследника. И от имени этого сына, после смерти Елизаветы, Филипп завладел богатыми провинциями Артуа, Вермандуа и Амьен, которые были даны ей в приданое ее дядей и теткой. Так «увеличив государство», он смог выступить против враждебной ему коалиции феодалов.

В этой борьбе Филипп располагал двумя козырями. Во-первых, он мог теперь использовать недавнее укрепление рыцарской морали, краеугольным камнем которой была верность. Старый король Генрих Плантагенет, истинный рыцарь, доказал свою верность юному сюзерену, отказавшись подкрепить своими силами коалицию князей. А его поддержка могла бы иметь решающее значение. Во-вторых, и это главное, Филипп мог рассчитывать на гораздо большую неколебимую верность воинов королевского дома, ставших ему надлежащей опорой, благодаря которой он смог преодолеть первые препоны на своем пути. Это его окружение — «семья», унаследованная от отца, резко отличалась от разношерстного сборища фанфаронов и шутов, составлявших двор мужа Алиеноры. Здесь все были людьми надежными, умелыми, как конюший Робер Клеман, как постельничий Готье, на смену которым со временем приходили их сыновья. Филипп сумел удачно дополнить эту команду, включив в нее после крестового похода вернувшихся с ним неподражаемых бойцов, таких как Бартелеми де Рой, шевалье дю Вермандуа, Гильом де Барр, Матье де Монморанси. В свою дворцовую церковь Филипп призвал молодых грамотеев: Андрэ, получившего образование при дворе графа Шампанского; Вильгельма, приехавшего из Бретани учиться в школе Манта, а затем Парижа, и, наконец, брата Герена, госпитальера — «специального советника короля Филиппа, занявшего свой пост благодаря разумению в делах королевского дворца и за свой несравненный дар советчика; он вел дела короля и заботился о нуждах церквей так, как если бы был вторым в государстве после короля». Филипп относился к этим людям по отечески, был добр и щедр, оделяя их должностями, деньгами, драгоценными каменьями. Воинов король жаловал ленными владениями, конфискованными в захваченных провинциях, и женил на богатых наследницах. Клирики получали от него доходные и богатые приходы, а особенно отличившихся среди послуживших ему — либо их самих, либо сыновей их родни — он вознаграждал саном епископа. Так, Герен стал епископом в Санлисе, племянник Бартелеми — в Эврё, сыновья Готье заняли кафедры в Нуайоне, Париже и Мо, а сын Робера Клемана — в Сансе. Сражаясь и молясь, верша суд, ведя счета и записи, проверяя сметы расходов на строительство городских стен и башен, эти верные слуги короля завершили в период между 1190 и 1200 годами создание костяка военной и административной организации, придавшей монархии неодолимую силу.

Но для современников короля, воздававших ему за все это хвалу, мощь королевства была прежде всего результатом благоволения Господа. Бог воздавал Филиппу за то, что он свято исполнял обеты, данные при помазании. Именно это Ригор стремится показать в своем сочинении. Вильгельм Бретонец, сменивший Ригора в роли королевского историографа, рассказывает о короле, благословляющем свое войско перед битвой при Бувине, в которой он одержал победу как защитник Святой Церкви. Но в действительности во всем, что касалось сакральности, главное было сделано еще Людовиком VII. Филипп унаследовал от него свое главное оружие — полнейшую преданность Галльской Церкви. Он мог позволить себе не уделять излишне много времени церковным обрядам и даже пренебречь гневом папы, когда тот — в качестве верховного блюстителя нравственности королей — безуспешно пытался заставить его соблюдать брачные законы.

Дело в том, что 15 августа 1193 г., на следующий день после свадьбы, Филипп изгнал свою вторую супругу, сестру датского короля Ингебургу. Ригор пояснил: «Король, будучи околдован», не смог лишить девственности свою жену. От первого брака он имел сына — единственного и нездорового ребенка. Для благополучия династии необходимо было рождение других мальчиков, а потому требовалась другая жена. Для нового брака необходим был законный развод, расторжение только что заключенного союза. По закону кровнородственный брак считался недействительным. В Компьене, перед собранием епископов и баронов под председательством архиепископа Реймсского, дяди короля, выступили 15 свидетелей (из коих 12 были из дома Филиппа) и клятвенно подтвердили, что он приходится троюродным братом Ингебурге. Это было лжесвидетельство, но оно позволило Филиппу жениться в третий раз, и епископы торжественно благословили новый брак. Однако новый папа Иннокентий III в 1198 году осудил короля Франции за двоеженство. Папский легат не решился довести дело до отлучения Филиппа от Церкви, хотя и наложил интердикт на все королевство, что было чрезвычайно суровой санкцией. Но в двух третях от общего числа епископатов, зависевших от короля, интердикт проигнорировали. Филипп устоял и продержался 15 лет. Папе пришлось легитимировать двух его детей, рожденных в неправедном браке. Он уступил перед лицом ставшего столь прочным в период правления Людовика VII союза королевской власти и епископата. Следуя добрым советам, сын христианнейшего короля остерегся нарушить действие сложившейся при Людовике системы, безотказность которой давала ему возможность беспрепятственно ставить своих друзей на епископские кафедры. В дела парижских школ король не вмешивался, если не считать тех случаев, когда ему приходилось улаживать конфликты между школярами и горожанами. Расцвет этих школ продолжался по-прежнему, а университет, естественно развиваясь благодаря поддержке со стороны папы, своим блеском подкреплял блеск золотолилейной монархии.

Справедливо утверждение, что Филипп с первых своих шагов всю мощь королевской десницы поставил на службу Церкви. Он начал походы, отправившись в Маконнэ для завершения умиротворения, предпринятого его отцом. Но Ригор ставит ему в заслугу прежде всего то, что, приступив к делам, он прежде всего очистил королевство от всяческой нечисти и скверны. И начал он с Парижа — своего города, положив конец зловонию и уличной грязи. С Кладбища невинных были изгнаны торговцы и проститутки. Оно было обнесено стеной, а для торговли построили крытый рынок. Порочных проповедников, распространявших ложные учения в центре Парижа — сите, отправили на костер. Огнем и мечом король наводил порядок. И не стеснялся нанимать для того разбойников-рутьеров, о чем восхвалявшие его старательно умалчивали. Зато не упускали они случая рассказать о ликвидации бандитов «брабантцев». Королевские милиты — стражи мира — устроили настоящую резню в Берри, в Ден-ле-Руа, убив, по рассказам, более 10 тысяч человек, и в том числе «от пятисот до девятисот продажных женщин, с которых сняли драгоценностей на баснословные суммы». Филиппу приписали инициативу проведения этой очистительной акции.

Но, пожалуй, самую большую славу Филиппу принесло то, что он еще крепче прижал евреев. Его отец, хорошо сознавая свои королевские обязанности, оказывал евреям покровительство. «Из уважения к отцу», — пишет Ригор, — Филипп сдерживался, умеряя свой пыл. Тем не менее, еще до кончины отца, в 1180 году, он приказал схватить всех евреев прямо в синагогах и не выпускать, пока те не уплатят ему сумму, равную, по свидетельствам английских летописцев, 31 ООО парижских фунтов, то есть в полтора раза большую, чем весь годовой доход с королевского домена. Рассчитывая на всеобщее одобрение, которое должно было помочь смягчению горечи, оставленной чередой поражений крестоноцев в священной войне, он аннулировал все долги христиан евреям и изъял в казну треть от предоставленных евреями кредитов. Затем король взялся изгонять этих «богоубийц», конфискуя их дома. Но вскоре разрешил евреям вернуться, чтобы обложить их умеренным налогом, не мешавшим им разбогатеть сызнова. Доход казны с этого налога в 1202-1203 годах составил всего один процент от всех поступлений. Так постепенно отрабатывались методы рационального использования еврейских богатств. Более века путем чередования периодов покровительства евреям с годами грубых притеснений обеспечивалось неофициальное пополнение казны крупными суммами. Ордонанс 1206 года распространил на все королевство порядок, действовавший в отношении евреев в герцогстве Нормандском, и нажим на них еще болёе усилился. Ордонанс ограничивал ростовщический процент двумя денье с фунта в неделю, то есть 43 процентами годовых. Важным было то, что в каждом городе вводились должности кредитных контролеров, главная задача которых состояла в том, чтобы точно определять суммы, скапливающиеся в сундуках евреев-ростовщиков.

За усердие Филиппа вознаградило Провидение: ему, как и его предшественникам, было дано принять участие в опасном походе в Святую Землю. Как только в Европе стало известно о разгроме крестоносцев у Тивериадского озера и о падении Иерусалима, раздались призывы начать новый поход. В январе 1188 года в Жизоре Генрих Английский и Филипп Французский, совершив целование, поклялись вслед за Фридрихом Барбароссой возглавить новый крестовый поход. Для подготовки экспедиции они договорились обложить своих подданных специальным налогом — «саладиновой десятиной». Филипп отправился в Святую Землю в 1190 году. Королева умерла незадолго до этого, оставив ему трехлетнего сына. Король шел на огромный риск. И этот шаг заставляет думать, что Филипп, которого впоследствии называли расчетливым и хитрым человеком, действительно ставил служение Господу на первое место, выше политики, и что по этому пути его вели вера, надежда и милосердие. Разумеется, туда же направился и Ричард Львиное Сердце, новый глава дома Плантагенетов. Его сопровождали все феодальные властители королевства. Перед тем как пуститься в путь, Филипп принял необходимые предосторожности. Он составил завещание — первый письменный документ, определяющий порядок перехода власти в королевском доме, — которым установил, как в его отсутствие будет управляться королевство. А в том случае, если ему не суждено вернуться, — каким образом обеспечить «действие королевской власти, долг которой делать все возможное для блага подданных, ставя общественное благо выше пользы частной». Этим ордонансом вся власть, и публичная, и, особенно, судебная, была сосредоточена в Париже. Здесь раз в четыре месяца самые близкие кровные родственники короля, с королевой-матерью и его дядей по матери архиепископом Реймсским «должны будут сообща выслушивать ходатайства людей королевства, примиряя спорящих во славу Господа и ради пользы королевства». Филипп оставил представлявших короля наместников, которым поручалось присутствовать на этих всеобщих собраниях-ассизах и «декларировать» о положении дел в своих землях. Тех, кого он назначал такими наместниками-бальи, передавая им на врёмя войны часть своих прав, никто, ни королева-мать, ни архиепископ, не мог лишить полномочий, кроме случая обвинения в каком-либо кровавом преступлении. Король расставил таких представителей «по всем своим землям, обозначая каждую ее названием, что было знаком признания их самостоятельности, чтобы эти люди ежемесячно вершили там праведный суд его именем, воздавая должное каждому и блюдя права короля, записывая суммы причитающейся королю доли судебных сборов». Филипп радел о правосудии, но и о деньгах не забывал. В каждой сеньории бальи должны были поручить прево отобрать четырех поверенных — «людей осмотрительных, законопослушных и пользующихся хорошей репутацией». Местные дела не должны были решаться без их совета. В Париже надлежало назначить шесть поверенных, и король отбирал их сам из числа горожан, самых богатых негоциантов и менял, умевших если не читать, то уж по меньшей мере считать. Ежегодно в день Св. Реми, а также на Сретенье и на Вознесение «все полученные в казну суммы налогов, сборов, особых платежей должны доставляться в Париж», и их надлежало помещать в надежном месте, за построенными по приказу короля крепкими стенами.

В Сирию Филипп попал через Сицилию. Из всех франкских королей он был первым, предпринявшим морское путешествие. Сражался король на Востоке мужественно, потеряв там свое здоровье. Но он вернулся. Вернулся спешно и, может быть, слишком рано. Иерусалим так и не был освобожден. Как рассказывает Жуанвиль, Людовик Святой был вынужден признать, что его деда осуждали за эту поспешность. В конце 1191 года в Сен-Дени король уже творит благодарственную молитву святому мученику — патрону аббатства за то, что он сберег королевство и сохранил его самого в трудном путешествии, из которого король намеревался извлечь все возможные земные выгоды.

А выгоды были немалые. Крестовый поход избавил его от главных соперников и в том числе от самого опасного из них — Ричарда Львиное Сердце, который оставался за морем еще три года, по-рыцарски воюя с мусульманами и проявляя чудеса храбрости, достойные самого короля Артура. Из всех трех королей, отправившихся за море, как некогда волхвы в Вифлеем, только Ричард продолжал борьбу. А затем, уже на обратном пути, он был захвачен германскими недругами, продержавшими его в плену много месяцев, требуя с каждым днем все большего выкупа за освобождение столь ценной добычи. Чтобы оправдать захват в заложники крестоносца, они ссылались на якобы совершенные Плантагенетом в Святой Земле насилия и измены. Подобные слухи множились, и, освобождаясь от иллюзий, многие начинали видеть, что экспедиция в Иерусалим для богатых — не только дело богоугодное, но и средство наживы и источник удовольствий. Филипп использовал эти настроения с выгодой для себя. И как он когда-то нашел общий язык с Ричардом, интригуя против Генриха И, его отца, так и теперь он вступил в переговоры с братом Ричарда, Иоанном Безземельным, жаждущим получить хоть какие-то земли. А Филипп пообещал ему и Нормандию, и Мен, и Анжу, и Аквитанию — всё. Но сам он, между тем, захватил крепости вдоль Эпты в землях, прилегавших к его домену, и прежде всего крепость Жизор, самую опасную из них. Филипп спешил захватить все, что мог, поскольку Ричард должен был вернуться.

Этот выигрыш оказался недолговечным. Зато гибель в крестовом походе множества феодалов принесла королю долговременные выгоды. Вернулся он почти в одиночестве. Из крупных феодалов, отправившихся за море вместе с ним, мало кто остался в живых после сражения при Сен-Жан-д'Акр. Среди погибших были самые могущественные его соперники, в том числе три брата — графы Шампанские и граф Фландрии, не оставивший наследников. Это дало возможность королю, имевшему право наследования владений покойной супруги, претендовать и на часть их земель. И здесь обнаружилась со всей очевидностью слабость княжеств как государств, складывавшихся одновременно с монархией. Возглавлять такое политическое образование должен был человек военный, владеющий мечом. Он же должен был стоять и во главе королевства. Но княжество оказывалось значительно более уязвимым в тех случаях, когда княжеский род вдруг лишался своего главы, как это произошло во время третьего крестового похода. И дело было в том, что все эти образования являлись фьефами короны. А король, стоящий в силу обычаев на вершине пирамиды вассальных зависимостей, оммажей, располагал множеством возможностей, позволявших ему либо овладеть таким княжеством, либо по меньшей мере устранить на какое-то время исходящую от него опасность.

К началу правления Филиппа Августа завершала свое становление юридическая система, теоретические основы которой заложил Сугерий. Она уже начинала действовать в 1169 году, когда на ассамблее в Монмирее Генрих Плантагенет, решивший произвести раздел своих владений между сыновьями Генрихом и Ричардом, привел их к Филиппу, трехлетнему мальчику, для совершения клятвенного обряда. Генрих должен был принести оммаж за Нормандию и Анжу, а Ричард — за Аквитанию. И кто бы тогда вздумал отрицать, что один лишь Капетинг, поскольку он — король, никому не обязан приносить свой оммаж? Принципы этой системы применили в 1185 году, когда к Филиппу перешли в Амьене епископские властные полномочия. С начала и до конца правления Филиппа служившие ему эксперты-правоведы помогали затянуть петли зависимости, опутавшие самые крупные сеньории королевства. По их советам при совершении ритуала ввода во владение княжеством, которое теперь стали рассматривать как фьеф, король должен был требовать представления ему поручителей, чтобы они, наряду с держателем феода, брали на себя определенные обязательства и клялись возмещать королю ущерб в случае невыполнения князем своих обязательств. После 1202 года сложился обычай требовать от арьер-вассалов, принимавших свой лен от крупного феодала, давать клятву на верность не только ему, но и прежде всего королю-сюзерену. Следуя советам герцога Бургундского, графа Неверского и некоторых других знатных людей, король, находясь у недавно возведенной в Вильнев-сюр-Йонн башне, издал ордонанс 1209 года, определивший, что в случае раздела фьефалижа каждый из новых ленников должен приносить оммаж не главе дома, предоставившего ему часть владения, а напрямую — его сеньору с обязательством служить именно ему. Бароны понимали, что такой порядок выгоден и им; они примирились с его введением, но применяли его с большой неохотой.

Заметим, что феодальное право сформировалось в столь короткие сроки прежде всего потому, что владение фьефом превратилось в облагороженный способ обладания землей и определения наследственных прав на нее, а также потому, что все, связанное с передачей ленного владения из одних рук в другие, вошло в юридическую практику и стало одним из предметов судебного рассмотрения. Сколь бы ни восхваляли современники дружбу вассала и его сеньора, как бы они ни возносили преданность на вершину достоинств, присущих благородному человеку, постепенно клятва верности все более и более сводилась к чистой формальности, она не шла от сердца, а произносилась лишь затем, чтобы вступить во владение некоторым имуществом. Поэтому стало допускаться принесение вассальной клятвы вдовами и дочерьми, наследовавшими лен, хотя женщины и не могли нести военную службу. Да и само значение военного служения отходило на задний план. Однако король, несомненно, ожидал, что те, кто преклонял пред ним колено, придут сражаться с ним рядом. Дворцовым писарям было приказано составлять списки рыцарей, которым надлежало оборонять тот или иной «бург» или замок. «Ленные записи», хранившиеся в его архиве, содержали подробные перечни тех, кто в каждой провинции обязан был либо явиться по призыву в ополчение и служить в нем за свой счет 40 дней, либо откупиться от воинской повинности, связанной с ленными отношениями. Но в военных походах как частного, так и государственного характера король более всего полагался на преданность своих друзей, слуг, на умение своих наемных служителей. А от княжеств малых и больших, по отношению к которым король выступал как высший сеньор, крепя свою власть над ними, он ожидал в основном притока денег (сборы за передачу фьефа новому держателю) и политических выгод — возможности обращать себе на пользу дробление сильных родов.

Возможность такая действительно была, ибо сложившийся обычай ставил сеньора, предоставившего фьеф своему вассалу, в более выгодное положение относительно родственников умершего ленника. Сеньор мог требовать установления своей опеки над несовершеннолетними детьми покойного и возмещения связанных с этим расходов вплоть до совершеннолетия сирот. Он имел право выдать замуж по своему усмотрению вдову покойного и его осиротевших дочерей. Этими правами Филипп пользовался в полной мере при каждом удобном случае и повсеместно с самого начала своего правления. Приведем пример: в 1181 году граф Неверский и Осерский умирает, оставив единственную дочь сиротой. В течение трех лет король опекает наследницу и присваивает все доходы ее сеньории. Затем он отдает ее в жены своему кузену де Куртенэ. Когда же она овдовела, король опять берет ее вместе с принадлежавшими ей двумя графствами под свою опеку и выдает замуж за Эрве де Донзи, взыскав, естественно, рельеф. Не забывает король и о ее единственной дочери от второго брака, которую бережет для своего внука, добившись от Эрве обещания не выдавать девушку замуж без согласия короля даже в том случае, если договор об обручении с внуком не приведет к браку. В 1201 году настал черед и Шампани попасть под тяжкое бремя опеки короля-сеньора в результате семейной трагедии. Похоронившая мужа графиня Бланка Наваррская, имевшая дочь, была на исходе беременности, и Филипп, стремясь упредить ход событий, согласился принять вдову как вассала под свое покровительство, поставив ей условие не выходить замуж и не выдавать замуж дочь без согласия короля и, более того, доверить ему воспитание будущего ребенка. В обеспечение выполнения поставленных королем условий, гарантами по которым выступили наиболее видные бароны Шампани, Капетинг наложил руку на две важные крепости. В жалобе папе Римскому, которую Бланка составила в 1215 году, она рассказывает, как однажды по приказу принца Людовика — старшего сына короля Франции — его рыцари и стражники ворвались в залу, где она сидела за столом со своим сыном, и потребовали денег. Ей пришлось спасаться, укрывшись в женских покоях, пока ее слуги не выставили ворвавшихся в помещение. Эпизод дает представление о том, как на деле осуществлялось королевское право опеки. Используя его, Филипп распорядился также и судьбой двух дочерей погибшего в Палестине графа Фландрии, и судьбой наследницы Бретани.

Отметим, что с помощью ленного права Филиппу удалось разрушить «империю» Плантагенета. Вернувшийся из плена Ричард счел себя свободным от клятвы верности предавшему его Филиппу и начал против него войну, продолжавшуюся пять лет. В сентябре 1198 года Ричард рассылает победную реляцию народам всех своих земель. В этом случае мы вновь видим, как письменный документ становится орудием политической пропаганды, которая мелкий факт превращала в событие, использовала его, раздувая и преувеличивая его значение. «Близ Жизора, — пишет Ричард, — я сокрушил противника. Мост через Эпту провалился под тяжестью беспорядочно бежавших от меня французских рыцарей. Король наглотался речной воды, а двадцать его рыцарей пошли на дно. Копьем я вышиб из седла и захватил в плен Матье де Монморанси, Алена де Руси и Фулька де Гильваля, а с ними еще сотню ратников. Я вам сообщаю имена большинства плененных, а имена остальных, которых захватил Меркадье [один из командиров наемников-рутьеров], мне не известны. Пленных множество, взяты две сотни коней, из коих сто сорок — в стальной броне». Но Филипп не потерпел краха, он не был разгромлен при Фретвале, там произошла всего-навсего мелкая стычка. Тем не менее это было поражение, и поражение постыдное. Оно могло иметь очень серьезные последствия, если бы следующей весной не произошла другая случайность: Ричард был убит стрелой, выпущенной из арбалета. Законного сына он не имел, а претендовали на наследство двое: его племянник Артур, граф Бретани, сын самого старшего его брата, и Иоанн — самый младший его брат, который тотчас же захватил Нормандию и Англию. Для Филиппа это стало огромной удачей: он получил возможность действовать так, как действовал его дед Людовик VI во Фландрии, но гораздо эффективнее, поскольку нормы сеньориального права стали теперь более четкими. Он поспешил в Ле-Ман, взял под свою опеку малолетнего Артура, ввел его во владение графствами Мен и Анжу и увез с собою в Париж. И мальчика использовали как козырную карту в сложной игре, которую король повел против его дяди. В подходящий момент он отступился от мальчика, отобрав у него оба больших графства и передав их Иоанну Безземельному за огромную сумму, выплаченную в качестве рефльефа. При этом король дал согласие, женить своего сына на Бланке Кастильской, племяннице нового союзника, чтобы скрепить заключенный мир. Главным для Филиппа было признание Плантагенетом своего положения как вассала, принесшего оммаж, и возможность оказывать на него давление всеми средствами, которые предоставлял ему феодальный обычай.

И вот через несколько месяцев против Иоанна в Пуату выступили два его вассала — Гуго, владетель Люзиньяна, и граф Маршский, продолжатели традиции своих предков, непокорных властителей этих земель, которых еще в начале XI века герцог Аквитанский без заметного успеха пытался заставить хранить ему верность. Они поднялись против Иоанна, своего сеньора, по той причине, что тот забрал себе выгодную наследницу, ранее предназначенную в жены сыну одного из них. Это считалось вероломством, и обиженные стали искать суда праведного, обратившись к сеньору их сеньора, королю Франции. Подобная апелляция к высшим ступеням феодальной иерархии в обход промежуточных стала теперь делом обычным. Филипп не преминул принять жалобу и призвал виновного в Париж на королевский судебный совет, чтобы уладить спор. Иоанн не приехал, сославшись на то, что его вассальные обязанности действительны только в приграничье Нормандии. В ответ ему было указано, что его вызывают как герцога Аквитанского. Но Иоанн упрямился. И тогда, в апреле 1202 года, совет собравшихся в Париже баронов Франции вынес свой вердикт. Отметив, что один из них, равных между собой, изменил своему долгу, уклонившись от участия в совете, бароны решили наказать его конфискацией всех феодов, предоставленных королем. Бароны исходили при этом из вошедшей в обычай практики. Случалось, что какой-то сеньор, посчитавший себя обманутым своим вассалом, грозил отобрать у него и земли, и замок, но такие угрозы осуществлялись очень редко. И не было случая, чтобы подобную меру применили к целому княжеству.

Такая интерпретация норм обычного права, определявших прерогативы сеньоров, была подобна революции, но Филипп чувствовал себя достаточно сильным, чтобы принять суровое решение и осуществить его. И на этот раз в его расчетах главная роль отводилась Артуру. Со всей торжественностью он посвящает его в рыцари, и тот приносит ему оммаж за всю Бретань, которая становится, таким образом, вассальным феодом королевства. Овладев Аквитанией, Филипп передаст и ее новоиспеченному рыцарю, имевшему на провинцию наследственные права, перешедшие от его бабушки, а также и Анжу и Мен, унаследованные от деда. Но не Нормандию, которая станет платой за все эти пожалования. Филипп хочет сохранить Нормандию для себя, и именно с нее он начинает расширение своих домениальных владений. Папе Римскому, к которому обездоленный король Иоанн обратился с жалобой на совершенную по отношению к нему несправедливость, и который намерен был вмешаться и рассудить спор, Филипп, поддержанный епископами и баронами, приказал ответить, что речь идет о феодальных правах, о мирских делах, никак не касающихся Святого Престола, и что посредничество папы в таком вопросе было бы «унизительно для королевского достоинства». И когда распространился слух, что Иоанн в Руане собственной рукой умертвил плененного им племянника, король Франции счел это подходящим поводом для расширения своих владений. При поддержке знатных людей этих земель, возмущенных убийством, Филипп захватил графства Анжу и Мен, оставив, однако, управлять ими того же сенешаля, который замещал отсутствовавшего хозяина, лишенного наследственных прав за преступление. В своих действиях Филипп не решился выйти за пределы исконных франкских территорий. Слишком удаленное и, главное, чуждое франкам Пуату не было конфисковано. Но он оставил в своих руках Тур вместе с крупнейшим лакомым куском — герцогством Нормандским. Здесь уже не было более сенешаля, а появились королевские управляющие — бальи. Нормандия стала отныне частью королевского домена. Она была аннексирована совершенно законно — на основе кутюмов, а точнее — на основе права, ленного права.

Однако вероломный вассал не был уничтожен. В 1213 году Филипп сделал вид, что готов плыть за море, чтобы в самой Англии настичь Иоанна, которого к тому времени отлучили от Церкви за попытки изымать у нее слишком крупную долю доходов. Филипп продвигался со своим ополчением по фламандским землям, а в это время его противник, не жалея денег, старался восстановить против Филиппа графов Фландрии и Булони, а также и императора Оттона, германского короля. Рено де Даммартен, граф Булонский, был старым товарищем Капетинга, который собственноручно произвел его в рыцари. Но он принадлежал к числу тех честолюбцев из высокородных семейств, которые, будучи слишком быстро подняты своим покровителем, забывают о прежней дружбе и начинают вести свою собственную игру. Разорвав брак с двоюродной сестрой короля ради женитьбы на наследственной владелице Булони, Рено перенял амбиции своих предшественников — графов, владевших этим крупнейшим портом на побережье Ла-Манша, гордившихся своим происхождением от самого Карла Великого и родством с Готфридом Бульонским. Граф предал короля, и у Филиппа дружеские чувства к нему сменились смертельной ненавистью. В 1211 году совет королевства принял еще одно решение о конфискации. Оно относилось к крупной сеньории Мортена, которую король незадолго до того, овладев Нормандией, передал Даммартену. На следующий же год Даммартен становится верным приспешником короля Англии. А граф Фландрии Ферранд Португальский никак не мог смириться с потерей крупной суммы, выплаченной им королю при вступлении во владение этим большим феодом, унаследованным его женой. Люди во Фландрии разделяли его обиду, и он мог рассчитывать на их поддержку. До поры Ферранд выполнял свои вассальные обязательства, но кое-как, только чтобы не навлечь на себя санкций, а когда король вступил в пределы графства, перешел в лагерь его противника. Император Оттон Брауншвейгский полностью зависел от Иоанна Безземельного, приходившегося ему дядей по матери. За четыре года до этого Оттон также был отлучен от Церкви папой Иннокентием III за политику по отношению к Италии, ущемлявшую интересы Святого Престола. Папа способствовал избранию королем Германии вместо Оттона юного Фридриха Гогенштауфена. Оттон, само собой разумеется, видел в «христианнейшем» французском короле естественную опору папской политики и своего опаснейшего соперника. Так сложилась коалиция. Ей предстояло теперь двинуться на Филиппа Августа с севера, в то время как Иоанн на юге приступит к отвоеванию своих наследственных владений.

В феврале 1214 года Иоанн высадился в Ла-Рошели, продвинулся вперед и 17 июня взял Анже. Затем он осадил находившийся неподалеку замок Ла-Рошо-Муан. Король Франции поручил своему сыну Людовику, графу д'Артуа, держать оборону в этих местах со всеми рыцарями, собранными в южных землях королевского домена. Сам же он в это время находился во Фландрии с рыцарями северной части королевства. Все круша, он опустошал земли своего неверного вассала. Однако сопровождавшие короля бароны советовали ему избегать прямого столкновения с противником, и он стал отходить от Турне к осажденному Лиллю, положение которого было критическим. 2 июля при приближении к городу Людовика с франкским рыцарством английский король снял осаду и неожиданно обратился в бегство. А 27 июля в битве при Бувине Филипп одержал блестящую победу, которую французские историки с полным основанием относят к числу судьбоносных.

Гильом Бретонец, королевский капеллан, по свежим следам этих событий подробно описал битву при Бувине, во время которой он находился рядом с королем. Мне представляются заслуживающими внимания следующие моменты его повествования, написанного, само собой разумеется, во славу венценосца.

Столкновение противников при Бувине было на этот раз настоящей битвой, одним из тех редких сражений, в которых противники действуют соответственно ритуалу, принятому для завершения политического спора. Две армии развернулись в три боевых порядка друг против друга по краям обширного пространства, пригодного для действий кавалерии. В центре строя ратников каждой из сторон находились короли: французский и германский, поднявшие атрибуты королевской власти. Французы держали священную орифламму и золотолинейное знамя короля, а германцы — разнообразные эмблемы, не имевшие ни малейшей святости, дерзостные и словно бы дьявольские. На колеснице, подобии миланских «кароччио» начала второго тысячелетия, рядом с императорским орлом был прикреплен вымпел в виде дракона. Противников разделяло чистое поле, пустое, как шахматная доска между рядами белых и черных фигур перед началом партии.

Ко времени описываемых событий Филиппу было почти 50 лет. В таком возрасте в те времена уставший сеньор обычно оставлял военные игры. Однако Филипп без колебаний решил пойти навстречу опасности. Он шел в бой вместе со всем своим домом, с тесно сплотившимися вокруг него приближенными, среди которых были только франки, французы. А его противникам, участникам преступного сговора, так и не удалось сплотить свою многоязычную рать.

Филипп не хотел начинать бой — христианину не подобает искушать Всевышнего. Тем более что 27 июля 1214 г. приходилось на воскресенье, а в этот день, посвященный Господу, христианин не поднимает оружия. Но враги своими злокозненными ухищрениями вынудили его к этому.

Любая битва в то время была весьма схожа с религиозной церемонией. Со своей ролью в этой церемонии король Франции справился весьма достойно: рядом с ним находились двое священников, продолжавших и в самый разгар битвы петь псалмы Давида. В тишине, предшествовавшей первому удару, король вслух обратился к Богу, прося Его милости, а затем, простерши руки над головами коленопреклоненных воинов, благословил их. Потом, строго следуя ритуалу, он сказал речь. Здесь против вас, говорил он, ополчились сатанинские силы, император предан анафеме за то, что хотел погибели Святой Церкви. И Гильом Бретонец к этому добавляет, что все ратники Оттона были наемниками, продававшими свои услуги за деньги, а деньги эти награблены у бедняков и священников, тогда как Филипп беднякам и священникам всегда был надежной защитой. А оружие во вражеском стане было такое, к какому негоже было прибегать добрым рыцарям, — длинные ножи, проникавшие в стыки между рыцарскими латами. Противники пришли сюда, чтобы убивать, это само собой разумеется, но враг намерен делать это, не блюдя законов ни божеских, ни человеческих. Один из них выступил в бою против собственного брата, поправ узы родства, самые тесные узы, существующие между людьми. Немало было среди противников и таких, кто, принеся оммаж — лиж сеньору, пошел против него. Престарелая графиня Фландрии, известная своими связями с нечистой силой, взялась помогать германцам колдовскими чарами, обещая победу. Все прогнило вокруг германского короля. А вокруг короля Франции собрались священники, чтившие Святой Престол, верные рыцари, добрые стрелки-суассонцы, проявившие чудеса храбрости, и достойные молодцы из общинных дружин, которым было доверено — символический жест — охранять орифламму.

Противники Капетинга поклялись поделить между собой его владения, но прежде — убить его. Граф Фландрии прорвался вперед с этим намерением и почти достиг короля, однако в последний момент «его объял страх», и, убоявшись смертного греха, он оставил свой замысел, не стал посягать на жизнь своего сеньора и к тому же помазанника Божия, зная, что Господь особо хранит его, как Он хранит епископов, как оберегал Фому Бекета.

Однако Филипп чуть не погиб. Пробившись к нему через ряды королевского окружения, враги, вооруженные крючьями, стянули его с коня. Но верные друзья, составлявшие ядро царского «семейства», закрыли Филиппа от нападавших своими телами и вновь усадили в седло. Этот внезапный перелом в ситуации положил начало разгрому противника и его бегству в тучах пыли, поднятой с растоптанного жнивья. Господь указал проигравшего — порочного короля. По выражению шахматистов, он едва не получил мат: мощный удар одного из самых доблестных рыцарей Франции, скользнувший по кольчуге, поразил его коня. Император вскочил на свежую лошадь и ускакал во весь опор. И с тех пор нигде не появлялся. На поле боя он оставил свою разбитую колесницу и орла со сломанными крыльями. Король не взял себе эти символы вселенской имперской власти и, как подобает покорному сыну, преподнес их папе Римскому, ярому противнику Фридриха.

В битве погибло множество пехотинцев, а «брабантцы», нанятые графом Булони, были полностью истреблены — еретики заслужили такую участь. Рыцарей погибло очень немного: Гильом Бретонец называет двоих убитых, но не в бою, а в результате несчастного случая. Среди многочисленных пленников были и двое графов-изменников. По обычаям тех лет победитель имел право лишить их жизни, поскольку они замышляли убийство короля. Но богобоязненный Филипп проявил милосердие: заковал пленников в кандалы и приказал поместить в надежное место, ибо выкуп за них мог дать немалые деньги. Не стал король вести переговоры о выкупе лишь одного человека — Рено де Даммартена, которого заточил на всю жизнь в Пероннскую башню. Всех остальных предстояло отпустить после уплаты выкупа, но предварительно пересчитать. В составленном в начале августа «списке пленных» числились 110 рыцарей, привезенных в Париж на крестьянских телегах, 16 — переданных баронам, и еще 3 — отданных королевским придворным. Всего пленных было в три раза более, но остальных к этому времени уже успели обменять на своих или же оставили под надежной охраной где-то по дороге, ведущей в Париж.

На всех перекрестках этой дороги весь народ, «и стар и млад, и мужчины и женщины, простой люд и вельможи», рукоплескал государю-победителю. Крестьяне с граблями и серпами, атрибутами кормящего их труда, «ибо то была пора уборки урожая», сбегались взглянуть на прикованного к телеге графа Ферранда, и «селяне, старухи и дети ругали его самыми последними словами». Взорам торжествующего короля-победителя и его воинов, олицетворявших мощь законного государства, предстало простонародье, получившее недолгую возможность в момент всеобщего ликования свободно выместить свои обиды на дурных сеньорах, наказанных за то, что осмелились нарушить порядок в обществе. По-другому встречали победителей в городах: здесь не было никакой ругани в адрес побежденных, никаких насмешек, а проходили хорошо организованные торжества. Колокольный звон, улицы, украшенные зелеными ветками, полевыми цветами, клир, встречавший кортеж хвалебными песнопениями, и пляшущие горожане. Кульминацией празднеств стал день вступления победителей в Париж, в обнесенную стенами центральную его часть — сите, где король был намерен отдохнуть. Празднование продолжалось, как повествует Гильом Бретонец, семь дней и семь ночей. Этим рассказчик хотел дать понять, что радость празднования была бесконечной, продлилась на все времена, стала безграничной, подобно зареву над иллюминированным Парижем, где «ночь стала светлой как день». Бог благословил короля, подтвердил его права, восстановил мир на земле, призвал обе половины ecclesia, мира христианского, и клир и народ, восславить победителя и возрадоваться. Действительно, вся «братия сообщества школ» вкупе с «гражданами высказала великое ликование сердец своих... в пирах, песнях и плясках», расточая бессчетно средства, как это полагалось в то время на свадебных церемониях. Впрочем, вместе с победой праздновался воистину брачный союз между народом и монархией.

Гильом Бретонец создал, используя в качестве основы этот рассказ, замечательный памятник — восславляющую монархическое государство поэму, состоящую почти из десяти тысяч стихотворных строф на латыни. На это у него ушло много времени, слишком много, чтобы успеть преподнести поэму своему господину. В 1224 году автор одарил ею нового короля — Людовика VIII. Написанная по образцу «Энеиды», «Филиппиада» прославляет Филиппа как короля франков, а битва при Бувине предстает как национальный триумф, как победа нации франков. «Кипевшие отвагой», бившиеся один против троих, смело идущие навстречу опасности воины-франки побеждают, ибо они сильны духом и добродетельны. Перед началом битвы брат Герен, гарцуя на коне перед строем ратников, напомнил им, что все они «из рода тех, кто издавна во всех битвах громил своих врагов». Но ведь в день Бувинской битвы в рядах сражавшихся как с одной, так и с другой стороны были бойцы, в чьих жилах текла одна и та же благородная кровь, — потому-то и рубились они с таким ожесточением. Противостояли друг другу франки, и этого было достаточно, чтобы не обесславить ни одного из них. Даже предателя Рено де Даммартена. «Скажем правду: воинская доблесть, явленная им в войне, была прирожденно присуща ему, и она ясно свидетельствовала, что он рожден от франков, и хоть его проступок уронил его в твоих глазах, о Франция, ты не должна стыдиться такого сына и краснеть за него...» Всем другим надлежало склониться перед франками: и «сынам Англии, для коих услады разврата и дары Вакха более привлекательны, нежели все то, чем может одарить грозный Марс», и, в особенности, тевтонам, и всем, кто говорил на их языке, германцам и северным фламандцам. Их поражение доказало, «что в ратном деле они стоят намного ниже людей Франции, с коими их на поле брани и сравнить невозможно». А их «дикая злоба», подобная звериной, оказалась неспособной противостоять прирожденной отваге «сынов Франции». Особо заметим, что здесь Франция не сводится более к Франкии Хлодвига или Роберта Благочестивого. В этот день, как поясняет далее Гильом Бретонец, король свел воедино силы «всех сынов Галлии», но здесь идет речь о Галлии, которую описал Цезарь в своих «Записках», иначе говоря, о территории, гораздо более обширной, чем одно королевство Филиппа.

Итак, в «Филиппиаде» перед читателем предстает единая нация, сплотившаяся вокруг своего вождя. А Филипп — уже не стареющий и осторожный человек, который стремится уклониться от битвы: король здесь — воин, кипящий отвагой, как и все войско его народа. Он жаждет боя, вопреки советам баронов, и горит желанием вступить в поединок с императором, чтобы, подобно Св. Михаилу, поразить копьем это воплощение сатаны. И нет ему утешения, когда, потеряв императора в толчее схватки, он вынужден отказаться от своего намерения. Ибо, подняв орифламму «подобно хоругви над крестным ходом», король выступил как защитник всего христианства, чтобы очистить его от еретической нечисти, распространителем которой был Оттон Брауншвейгский. Он грабил в Риме паломников, по его вине христианам не удавалось объединиться, чтобы снова освободить Гроб Господень.

Если верить Гильому Бретонцу, император, обратившись к своим ратникам перед началом битвы, заявил: «Следует предать смерти и изгнать и клириков, и монахов, обласканных Филиппом, восславляемых им, коих он всеми силами защищает». Надо оставить их в меньшем числе, держать в скудости, и пусть «рыцари, те, кто вершит дела общества, кто на войне и в мирное время обеспечивает покой и народу и клиру, владеют землями и взимают большую десятину». Не он ли, Оттон, действительно обнародовал закон, которым предписывалось, «чтобы церкви получали лишь малые десятины и лишь то, что жертвуют им принимающие постриг, и чтобы церкви передали ему свои сеньории, а он будет кормить народ и платить жалование рыцарям»? «Сколь много более будет пользы и проку от Церкви, — добавил он, — когда так я восстановлю справедливость. Пусть лучше добрые рыцари владеют хорошо возделанными полями, плодородными землями, щедро дарующими радость и богатство, чем эти ленивые и бесполезные выродки, явившиеся на свет только для того, чтобы пожирать хлеб, бездельничать и прохлаждаться». И вот против всех государей, полных неприязни к священникам, против проповедников, сбившихся с пути истинного и дающих этим государям повод проявить свою алчность, мутящих простонародье, против всех сеятелей смуты поднялся король Франции, выступая как защитник установленного порядка, хранитель Церкви с ее прочной мирской опорой, всего, на чем зиждется и сама священная монархия. Победа, дарованная Филиппу Господом, скрепила союз трона и алтаря.

Автор «Филиппиады» не описывает подробностей возвращения победителей в Париж по сельским дорогам. В ней уже нет ни слова о крестьянах, осыпающих язвительными насмешками плененных князей. В центре внимания — триумфальные празднества в столице, подобные римским чествованиям императоров-победителей. И Гильом не случайно упоминает о Тите, о Веспасиане: подобно Капетингу те тоже были грозой для еврейского народа. Но победа короля франков много выше по своему значению: ведь франки были победителями и самих римлян и освободили Галлию от их ига, а светоч знаний, горящий в парижских школах, принесен сюда из самой Греции. И Филипп — это не новый Цезарь, а, скорее, новый Александр Великий, герой античных времен, чьи подвиги к тому времени подробно описал Готье де Шатийон, секретарь нотариуса архиепископа Реймсского. Волна победного ликования, прокатившись от Парижа до самых отдаленных уголков королевства, сердцем которого был монарший двор, принесла радость во «все города, сите и большие села», ставшие теперь центрами денежного обращения, поднявшимися над миром замков и деревень и превратившимися в связующие звенья единой централизованной политической власти. «Так одна победа приносит тысячу других». Она собирает в единое сообщество великую нацию, ставя ее под власть государства.

И в «Филиппиаде» описано всеобщее ликование на празднестве, которое признательная Франция «подарила своему Филиппу». Кровь, пролитая под Бувином, словно бы окропила святой водой всех «детей Галлии», очистив их и вернув к непорочности первых дней Творения. К непорочности и равенству. Триумфальные церемонии на какое-то время стерли все и всяческие различия в «положении, достатке и занятии» людей. Рыцари, горожане и даже крестьяне — все в равной мере «озарены» тем небесным светом, который служителям Церкви дается прямо от Бога, а, будучи отражен от короля, которому победа придала новый блеск, свет сей падает и на всех мирян.

Автор «Филиппиады» различает в обществе четыре социальные категории: люди молитвы, воины, горожане и сельские жители. При этом Гильом Бретонец, намереваясь показать в поэме все государственное здание, особое старание прилагает к тому, чтобы сельское население было изображено на его истинном месте — как низшая, последняя категория, стоящая вне первых трех. Среди всех лишь крестьяне не сознают, какая слава выпала на их долю. И крестьянин имеет наглость думать, «что поднят вровень с самыми великими королями». Он, глупец, вообразил, что праздничный наряд, приукрасивший его на несколько часов, способен теперь надолго избавить его от невежества, грубости, привычки к повиновению, от тяжкого труда, данного ему судьбой, что, «сменив одеяние, он и сам может сойти за другого человека». Крестьянин забыл, что он лишь стопа ноги тела государственного, а к радостям королевского двора всегда допущены только три первых сословия, три социальные категории. Как видим, монархическая власть после битвы при Бувине перехватила у князей, своих противников, те идеи, которые легли в основу идеологии рыцарства. И вот, при опоре на три категории избранных — духовенство, дворянство и третье сословие, христианнейший король надолго, на много веков, встал над собранной воедино нацией, отечески о ней заботясь и требуя от каждого подданного сыновней преданности. После Бувина «можно было спросить себя, возлюбил ли король свой народ сильнее, чем народ возлюбил своего короля. И народ, и король словно соревновались в изъявлении своих чувств. И трудно было бы сказать, кому из них отдать в этом пальму первенства, чьи чувства горят ярче, настолько сильной была взаимная приязнь обоих, связавшая короля и народ чистейшими узами».

Пусть мне будет позволено закончить рассказ об одном из периодов чрезвычайно медленной эволюции структур указанием на одно конкретное событие, на одну точную дату. К вечеру 27 июля 1214 г. завершилась эволюция, длившаяся два века. Все было решено в результате одной битвы. «С тех пор не было никого, кто осмелился бы пойти войной на короля Филиппа, и он жил в великом мире и спокойствии, и все земли пребывали в мире многие годы». Так пишет об этом неизвестный летописец, трудившийся при дворе сира Бетюна. И он был совершенно прав. После Бувинской битвы король Франции мог спокойно восседать на своем троне, не утруждая себя походами, как и подобало человеку в его возрасте. Если вдруг возникала нужда в вылазке конных рыцарей, то у короля был сын, который выступал вместо него. Сыновнее послушание? Вопрос не закрыт. В те времена обычно складывались довольно натянутые отношения между престарелыми сеньорами, не спешившими умирать, и их наследниками. Есть немало свидетельств, заставляющих думать, что принц Людовик, унаследовавший от матери графство Артуа, вел свою собственную политику, а его жена Бланка Кастильская — женщина деятельная и властная, видимо, подогревала его стремление к независимости. Однако тот факт, что Филипп стал первым Капетингом, не допустившим при своей жизни коронования сына, ничего не доказывает. Его отец решился на коронацию сына лишь в последний момент, когда почувствовал, что силы покидают его. Не следует также думать, что после победы при Бувине Филипп мог спокойнее, чем его предшественники, смотреть на будущее династии. В любом роду вопрос о превращении наследника в соправителя решался с учетом конкретных обстоятельств. И, быть может, Филипп Август считал, что его бесспорному наследнику лучше не быть коронованному на то время, пока он отпускает его участвовать в столь рискованных предприятиях, как война в Англии в 1216 году (несмотря на отлучение от Церкви) или крестовый поход против альбигойцев с благословения папы Римского, от которых сам Филипп предпочел воздержаться.

Но воспитать в мальчике моральные качества, необходимые для успешного королевского служения, Филипп, безусловно, постарался. Для юного Людовика парижский священник Эгидий сочинил труд «Принца Честное Зерцало». Он был ему преподнесен в день 13-летия — в 1200 году. Основной персонаж в нем — Karolinus, то есть не кто иной, как сам Карл Великий, который дает отроку пример обладания четырьмя важнейшими добродетелями: силой, справедливостью, осмотрительностью и умеренностью. Филипп позволил записать в «Зерцале» совет принцу: быть менее вспыльчивым, чем был в свое время он сам, а также не жениться на двух женщинах одновременно. На одной из страниц этого манускрипта было изображено генеалогическое древо «нынешних королей Франции». Все они — Капетинги, и их имена в орнаменте из королевских лилий вписаны красными чернилами, начиная с имени Роберт — «многонабожного и грамотнейшего». Заметим, что там нет ни слова о каролингских предках принца Людовика. Автор рукописи не чувствовал необходимости подчеркнуть тот факт, что и мать Людовика, и его бабка еще более облагородили династию, добавив крови, унаследованной от Карла Великого. Ибо ни автор «Каролинуса», ни кто-либо другой не усомнились в том, что принц — законный наследник императора. Такой же, какими были его отец и дальний предок Роберт. В 1204 году в одной из булл папы Иннокентия отмечено: «Все знают, что король Франции происходит из рода Карла Великого». А за два года до того Этьен де Галлардон, один из помощников брата Герена, записал в книге королевской канцелярии пророчество Св. Валери. И не было ни малейших оснований опасаться какого-то спора за корону. Сыну Филиппа Августа предстояло без помех возложить ее на свою голову и взять в руки весь королевский домен, столь удивительно успешно расширенный его отцом. И было еще одно счастливое обстоятельство в судьбе Филиппа Августа наряду со всеми прочими: у него не было брата, с кем ему пришлось бы делиться. Он мог оставить все своему старшему сыну. Следуя обычаю, Филиппу надо было бы один из взятых крупных фьефов, возможно Нормандию, отдать своему второму сыну — Филиппу Юрпелю, если бы тот не был рожден его «лишней» супругой. Конечно, этот сын был легитимирован с благословения папы, но тем не менее все считали его наполовину незаконнорожденным и он мог претендовать только на крохи из отцовского наследства.

В сентябре 1222 года Филипп почувствовал себя плохо. Ради спасения души он начал раздавать свои богатства. В пользу рыцарей, сражавшихся вместе с ним в Святой Земле, и в пользу бедных король пожертвовал все сбережения. Аббатству Сен-Дени достались крест и реликварий вместе со всеми ценностями королевской сокровищницы. Тут были несколько серебряных чаш, три дюжины серебряных кубков, мешок византийских золотых монет и немного драгоценных камней, подаренных королю его близкими — матерью, прелатами и королевским постельничим Готье. Инвентарный список этих ценностей, составленный в 1206 году Гереном, показывает, что королевский двор при Капетингах пока еще отказывал себе в роскоши. Король смог дожить до следующего лета. Он находился в Пасисюр Эр, когда почувствовал приближение смерти. Филипп захотел вернуться в Париж, где бароны держали в это время совет, готовясь к новому крестовому походу. Смерть застала его в пути, в Манте. В «Больших французских хрониках» помещен текст надгробного слова, которым он мог бы быть доволен: «Он чудесным образом умножил и расширил королевство Франции [авторы все еще не видят различия между королевством и королевским доменом]; он совершил чудо, поддержав и сохранив и сеньории, и право, и все благородство короны Франции... Он неизменно был защитником Святой Церкви, оберегая ее от всех посягательств. Он защитил церковь Сен-Дени де Франс и хранил ее более всех прочих, как свой дом, особливо возлюбив ее, и, много раз внося свою лепту, свидетельствовал свою неизменную приверженность этой церкви и ее святым мученикам. С младых лет своих он был хранителем и ревнителем веры христианской. Он принял знак того креста, на коем Господь наш распят был, пришил на плечи свои, чтобы идти освобождать Гроб Его и потрудиться, и муки принять во имя Господа. И пошел он за море с большою ратью воевать против врагов креста и трудился там честно, не жалея сил, до взятия города Акры... И был он щерд на милостыню, где только мог».

Тело покойного короля, одетого в коронационную мантию, прикрытое золототканым полотном, с короной на голове и скипетром в руке, было провезено через весь Париж к королевской усыпальнице в Сен-Дени. Его встречали столпившиеся здесь архиепископы и епископы. Сын Людовика VII возвращался сюда, в самое сердце церковного устроения, чтобы почить навеки. На всем пути вокруг кортежа свершались явления чудесные, и некоторые стали говорить, что король — это еще один святой. Как бы то ни было, верно то, что ему удалось окончательно установить монархическое правление во Франции и силой оружия, и умелым применением феодального права, а главным образом, как отмечает летописец, благодаря тому, что он свято выполнял свой долг христианнейшего короля, блюдя этот долг как зеницу ока.

В годы правления Филиппа Августа благодаря появлению на фасадах кафедральных соборов Франции новых знаковых изображений и фигур они окончательно стали главными символами королевской мощи. В то время развивались две темы, отражавшие размышления ученых богословов о земном воплощении Господнем. Сугерий был первым, кто полстолетием ранее, чтобы подчеркнуть человеческую сущность Христа, расположил на портале базилики Сен-Дени статуи, изображающие его предков. Все они были, согласно Евангелию, царями, царями иудейскими. Но кто, глядя на эти изображения венценосцев, не думал прежде всего о ныне правящем короле и его власти? Эти же персонажи еще более широко были представлены теми, кто в начале XIII века задумывал проект нового фасада собора Нотр-Дам де Пари. Им пришла мысль расположить целую вереницу королей Иудеи вдоль всей галереи, устроенной у основания башен над тремя порталами собора. Эти статуи были выполнен значительно позже 1223 года, когда приступили к реализации проекта. Недавно обнаружены головы от этих статуй: в 1793 году революционеры обезглавили их так же, как обезглавили короля. Подобный акт уже сам по себе свидетельствует о силе воздействия символа: вандалы, желавшие покончить с монархией, обрушили свою ярость на скульптурные изображения, которые веками в центре столицы славили венценосцев, живых, реальных королей Франции, с фронтона здания, всем своим обликом — массивностью каменной кладки, схожестью с крепостными сооружениями — являвшего собой воплощенную мощь. И скульптуры определяли эту мощь как мощь самого монарха.

Обратимся теперь к другому произведению создателей соборов — более тонкому по своему замыслу и богатому по содержанию. В нем — итоги размышлений о власти. Речь идет о скульптурной группе, изображающей увенчание Богоматери. Созданная в 1190 году, она сначала украсила портал кафедрального собора в Санлисе. Затем, 30 лет спустя, ее перенесли на тимпан северного фасадного портала собора Нотр-Дам де Пари. Для южного портала использован горельеф, исполненный 50 годами ранее и тоже изображавший Богоматерь. Здесь она предстает сидящей с младенцем Иисусом на руках, причем тело ее образует как бы трон для младенца. По обе стороны изображены два других персонажа, придающих политический смысл композициии: это король и епископ. Обе фигуры стоят на одной высоте, на одной линии. Но равенства между ними нет: Людовик VII слева от Богородицы преклоняет колено, а по правую ее руку, то есть по более почетную сторону, стоит во весь рост епископ, возвышаясь над королем. Такая сцена, представленная на обозрение народу, — свидетельство успехов церковных реформаторов, утверждавших превосходство духовного над мирским и стремившихся — именно во времена правления Людовика VII — подчинить королевскую власть Церкви.

Персонажи горельефов северного портала свидетельствуют об ином. Здесь Богоматерь уже не располагается в центре композиции. Она сидит справа от Христа на одной с ним скамье, а он, сам венценосный, находясь немного выше ее, готов увенчать чело Богородицы короной. И в данном случае главный знаковый смысл кроется в этом символе королевской власти — короне, которую Капетинги возлагали на себя в дни торжеств. Конечно, короной здесь увенчан Христос: она лишь предназначена деве Марии на веки вечные после ее Успения и ее Вознесения. Но главное, Христос представлен в облике короля, и это не могло не поднимать престиж королевского титула, самого короля, окружая ореолом святости человека, почитаемого как посланца Господа на земле. Добавим еще, что в этой композиции мужчина уже коронован, а женщина только еще принимает венец из рук мужчины. Смысл сцены ясен: господство мужского начала над женским — любую власть женщина может получить только от обладающего властью мужчины, ее власть производна, второстепенна. В те времена, когда создавались эти скульптуры, ученые мужи считали, а проповедники говорили христианам, что в образе Девы Марии здесь представлена Церковь. Таким образом, композиция над входом в собор восславляла могущество Церкви, которая также венценосна от Христа. Но смысл композиции и в том, что могущество это находится в подчинении другой, высшей силе. А высшая власть принадлежит тому, кто решает, кто венчает, кто действует — Иисусу Христу, Христосу-царю, и королю, его представителю в этом мире.

И то, что подобные утверждения на пороге XIII века находили себе место в землях короля и рядом с университетом, где воспитывались творцы монархической идеологии, свидетельствует о возврате к построениям каролингской эпохи. Король здесь, в земной юдоли, — носитель высшей власти, полученной от Бога. И у его ног — сообщество трех сословий. Он стоит выше высшего из сословий — духовного. Его власть представляют епископы. Король облекает их полномочиями с тем, чтобы они заботились об украшении своего храма, но действуя от его имени. Статуи Нотр-Дам де Пари напоминают еще и о том, что именно король отныне и навсегда есть властитель храма сего, ибо он защитник истинной веры, встающий во главе рыцарского войска, чтобы вести его в крестовый поход против неверных или же против еретиков.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Любовь Котельникова.
Феодализм и город в Италии в VIII-XV веках

Марджори Роулинг.
Европа в Средние века. Быт, религия, культура

Лев Карсавин.
Монашество в средние века

Джуэтт Сара Орне.
Завоевание Англии норманнами
e-mail: historylib@yandex.ru
X