Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама


  • Где день рождения
  • Узнай, к чему снится день рожденья. Современный сонник. Читай на сайте
  • laser-arena.ru

Loading...
Жорж Дюби.   История Франции. Средние века

Король-сеньор

Филипп был первым в роду Капетов, нареченным именем, новым для этого рода. Его привезла с Востока Анна Киевская, супруга Генриха, сына Роберта Благочестивого. В поисках невесты королевской крови приходилось отправляться в очень далекие края, ибо поблизости уже не находили подходящих девушек, которые не являлись бы двоюродными сестрами жениха. Браки с кузинами запрещались владыками Церкви, которые проявляли невероятную требовательность, чтобы не допустить кровосмешения. Филипп был королем франков с 1060 по 1108 год, его царствование оказалось одним из самых продолжительных в истории Франции. Филиппу было восемь лет, когда умер его отец, а в шестилетнем возрасте он уже был помазан. Никого не удивляло то, что на троне оказался малый ребенок. Королевское служение являлось честью, а честь передавалась от отца к сыну, по старшинству во всех знатных родах Франкии. Необходимо было лишь дать мальчику опекуна на шесть лет, отделявшие его от совершеннолетия. Но отнюдь не мать ребенка стала выполнять опекунские функции. Вся власть принадлежала мужскому полу. Вдову сразу же взял в жены великий сеньор, граф де Валуа. В соответствии с обычаями, которым следовали в знатных семьях, опекунство досталось ближайшему родственнику по мужской линии — шурину Генриха I, графу Фландрскому Бодуэну. Он честно выполнил свою миссию: уже через три поколения после захвата власти Гуго Капетом династии нечего было опасаться.

Традиционно считается, что Филипп внешне выглядел весьма убого по сравнению с другими государями королевства, своими современниками, такими как граф Тулузский Раймонд де Сен-Жиль, герой крестового похода, как Роберт Фриз, дерзко похитивший графство Фландрии у двух своих племянников, опекуном которых он являлся, как Вильгельм Нормандский, завоевавший королевство Англии, как Гильом Аквитанский, который на какое-то время захватил графство Тулузы, а после завоевания Иерусалима стал единственным организатором новой экспедиции в Святую Землю, ему приписывают авторство самых древних из дошедших до нас эротических поэм на местном диалекте. В описаниях историков-позитивистов король Франции представал как личность, «погрязшая в утехах чревоугодия и сладострастия», как безвольный прожигатель жизни, легко выпустивший бразды правления из своих рук.

Такие суждения обусловлены целым рядом обстоятельств. В первую очередь сказалось, несомненно, отлучение от Церкви. Написание истории являлось в те времена монополией людей молитвы. Они и представили Филиппа в качестве похитителя чужой жены — государя, который, придерживаясь общепринятой морали того времени в брачных делах, защищал свое право назначать новых епископов, препятствуя реформированию Церкви. Так возобладало суждение о короле, которое вынесли в первой половине XII века монахи-летописцы, связанные с королем Англии, с главными противниками державы Капетингов. Личность этого короля чернил Сугерий, чтобы ярче выглядел на его фоне следующий сюзерен — Людовик VI, достоинства которого аббат преувеличивал. Историки в XIX и XX веках столь строго оценивали Филиппа также потому, что, прославляя государство, они видели, как при его царствовании блекло королевское достоинство.

На церемонии миропомазания, состоявшейся в 1059 году в Реймсском соборе, присутствовали все владетели великих княжеств, за исключением герцога нормандцев. Возгласами под сводами собора они выразили свое право и свой долг в качестве верных помощников королевской власти помогать сюзерену делом и советом. Полвека спустя преемника Филиппа миропомазали как бы украдкой, наспех. Времени не было, Реймс находился слишком далеко. Церемония прошла в Орлеане, архиепископ Сансский помазал короля миррой, которая не была взята из священного сосуда. Герцог Нормандии Генрих I Английский отказался принести оммаж. Не присягнули новому королю герцог Аквитанский и герцог Бургундский. Это был упадок королевской власти. Во всяком случае, отступление. В это время королевский двор теряет свой блеск, его покинули прелаты и обладатели великой чести. Ничего не оставалось от того блестящего окружения, которым с каролингских времен славился король франков. Исчезли завязывавшиеся за несколько дней, проведенных в совместных трапезах, личные отношенйя между ним и всеми, кто обладал властной силой в королевстве. В эту эпоху подобное окружение и подобные отношения имели особую значимость. То, что высшая знать оставляла Капетинга в одиночестве, следует расценить как факт первостепенной важности. Он побуждает отнести к 70-м годам XI века завершение перемен, которые привели к установлению порядков, называемых феодальными, и обозначили крутой поворот в политической истории.

Можно увидеть, что в это время королевские функции замыкаются в домашних пределах, в рамках «двора» («соиг»), а curia — курия — приобретает облик curtis — разновидности огороженного приусадебного пространства, где в своих жилищах укрывались тогда и знатные, и крестьянские семейства. Окружение короля стало домашним, как у других людей. Не случайно единственными заметными событиями в годы этого столь продолжительного царствования оказывались события семейные — браки, фамильные, альковные дела. Не случайно и то, что на передней сцене долгое время находилась особа женского пола — Бертрада де Монфор, неверная жена. В 1100 году Филипп (которому пошел уже шестой десяток) решил, чтобы в конных наездах его заменил старший сын. Король ушел в тень, подобно всем добрым отцам той поры, но отнюдь не из-за слабости характера или трусости, не из-за желания мирно наслаждаться маленькими радостями жизни. Филипп трезво оценивал свои способности выполнять королевский долг, то есть твердо держать в руках меч. Его сыну уже было 22 года, семь лет назад ему вручили воинские доспехи. Он умел гарцевать на коне, владеть оружием, причем весьма недурно. Юношу называли «королевским преемником». Он не получил миропомазания; отец ограничился частной церемонией, на которой представил сына домашним, находившимся в зале, в качестве своего соправителя.

При внимательном рассмотрении письменных формул, посредством которых подтверждалась юридическая сила королевских актов, мы видим, что в этих формулах подписи епископов и государей постепенно заменяются подписями членов королевского рода, королевских рыцарей. Это те рыцари, которые охраняют замки, принадлежащие королю, города, где он имеет свои дворцы и куда поочередно заезжает во время своих бесконечных странствий. Наконец, грамоты подписывают начальники дворцовых служб. Таких начальников четверо: канцлер, который по необходимости был человеком Церкви, ибо в его ведении находились домовая молельня, литургии и все, связанное с письмом; сенешаль, по необходимости человек шпаги, ибо он был заместителем своего господина по военным делам, а в трапезной нарезал мясо, следил за соблюдением порядка во время публичных пиршеств, которые устраивал король-сеньор, выступая в роли кормильца; кравчий, отвечавший за винные погреба, снабженные добрым вином, он занимал видное место в ритуале бесед, «парламентов», собраний, где завязывалась дружба; камерарий, он следил за внутренним распорядком, выполнял сугубо частные поручения, занимался тем, что хранилось в личных покоях сеньора, — сокровищницей, денежной наличностью, всеми теми украшениями, которые надевал на себя при торжественных случаях его патрон, чтобы продемонстрировать свою мощь и славу. Поскольку вся власть приобретает почти домашний характер, она в конечном счете вращается вокруг четырех перечисленных служб. За руководство этими службами спорят самые могущественные из тех людей, которые еще приезжают ко двору, — виконты, владельцы замков в Иль-де-Франс. Составляются и сталкиваются между собой кланы. Кто будет подносить кушания к царскому столу, кто будет надзирать за винным погребом? Как и во времена, когда должна была рухнуть меровингская монархия, власть вновь оказалась в руках майордомов, интендантов, которые распоряжаются дворней.

Фактически всё, что составляет ныне королевскую силу, зависит главным образом от того, чем он владеет как частное лицо, — от его домена, земель, от личной стражи, от лесов, от права на юрисдикцию, на взимание дорожных пошлин, от возможности эксплуатировать с помощью силы вилланов и прохожих поблизости от того или иного замка, или стен того или иного сите. И все это — в пространстве между городком Монт-рёй-сюр-Мер и южной частью Орлеанэ. Когда стали составлять карты феодальной Франции, то предполагали, что королевский домен представлял собой компактную территорию, значительно меньшую по размерам сравнительно с другими частями карты, окрашенными, например, в цвета Аквитании или Тулузского графства. В действительности владения короля были раздроблены, разбросаны, подобно поместьям всех других государей, подобно земельным участкам, получаемым в наследство крестьянами. А история этих земель состоит из мелких межевых споров, число которых множится. Вместе со съестными припасами сеньория поставляет всевозможные услуги и верных друзей. Управление ею осуществляют прево. Это зажиточные крестьяне, которые откупают арендные права у сеньора, платя вперед. Благодаря такой системе господский дом исправно снабжается, освобождая его хозяина от хлопот по надзору. Она позволяет регулярно возмещать текущие расходы. Когда же эти расходы увеличиваются (что приходится делать в условиях денежной экономики), король и его помощники не упускают ни одной возможности приумножить наследственное достояние. Они обзаводятся новыми сеньориями, расположенными по соседству со старыми. В 1068 году новый граф Анжуйский уступил королю Гатинэ; в 1077 году ему достался Вексен, принадлежавший графам де Валуа, когда последний их наследник — Симон, будущий Св. Симон, ушел в монастырь, решительно отказавшись жениться, стать отцом, продолжить род; в 1101 году было приобретено виконтство Буржа, держатель которого собирался в Иерусалим и поэтому испытывал нужду в деньгах. Король не обладал прежним блеском. Но проявлял строгость, последовательность в управлении наследием предков, а также алчность, в которой папа обвинял Филиппа, ибо тот приказывал своей челяди извлекать максимальную выгоду из кутюмов.

При более внимательном рассмотрении это отступление, этот переход через область домениального оказывается, судя по всему, полезным и чуть ли не необходимым. Слишком частое присутствие государей при дворе было стеснительным. Граф Анжуйский и граф Блуаский создавали трудности для короля Роберта, плетя интриги в его часовне и среди его родных. А скоро мы увидим, как еще один граф Анжуйский, на этот раз из рода Плантагенетов, будет пытаться во что бы то ни стало войти в королевский дом, домогаясь должности сенешаля. Сужение круга лиц в окружении короля было для него своеобразным освобождением. Не появлялись более ни граф-наместник, ни новые графы, гнездившиеся в щелях королевского домена, вгрызавшиеся в него. Удалились ли они от двора ради своей независимости или же их скорее всего вытеснили оттуда? Не ощущал ли король большую уверенность в окружении товарищей, которым он позволял жить на широкую ногу, которых осыпал «великими щедротами», по словам поэта Васа?

Тем более что королевская сеньория приносила все большие доходы. Она была расположена в удобном месте, в том регионе, который, как кажется, испытывал с начала второй половины XI века наибольший подъем благодаря расширению пахотных площадей и виноградников, а также благодаря возраставшему достатку крестьян; по воде и по суше передвигались купцы, их число множилось, они достигали все более отдаленных мест, и стоимость перевозимых ими грузов непрерывно возрастала. Пожалуй, самые ранние и самые очевидные признаки подъема торговли историки обнаруживают благодаря разрешительным грамотам, которые выдавала канцелярия Филиппа I. Их действие распространяется на королевский край, на области Бовези, Орлеанэ, Паризи, Ланнуа. Париж был одним из самых мелких сите королевского домена, но находился в его центре, стоял на перекрестке самых оживленных дорог. Именно епископа Парижского, Годфрида Булонского, король возвел в сан архиканцлера, который традиционно носил архиепископ Реймсский. В годы царствования Филиппа его двор стал чаще останавливаться в парижском дворце короля. Таким образом, начиналось смещение центра — от Орлеана к городу, который Хлодвиг избрал местом своего погребения. Происходило как бы возвращение.

В самом деле, из недр того, что можно было бы принять за увядание, появляются первые признаки возрождения монархии. Клюнийская конгрегация стремится обосноваться у ворот Парижа и добивается включения в свой состав монастыря Сен-Мартен-де-Шан. Там находятся, епископы, полностью сохранившие верность королю в разгар кризиса, как и Гильом Пуатевенский или даже граф Анжуйский Фульк Решен, которого легаты на какое-то время превратили в орудие своего наступления на Капетингов. Рассказы недоброжелателей Филиппа, чернящих его, скрывают то, что король умел приходить к соглашениям. Несомненно, именно благодаря одному из таких соглашений Фульк не протестовал, когда его жена, от которой он отказался и с которой, вероятно, уже развелся, стала супругой короля (она происходила из рода Монфоров, замок их занимал господствующее положение между Нормандией и доменом Капетингов; герцог нормандцев Ричард I приходился этой женщине родственником по матери, получение ее руки было для короля прекрасной политической операцией). Младший сын Фулька, отправленный на обучение в королевский дом, совершенно естественно получил из рук сюзерена графские полномочия, когда в 1106 году умер его старший брат, являвшийся в течение некоторого времени соправителем своего отца. Герцог аквитанцев был в тот момент при дворе «случайно», по словам хрониста. Разумеется, он прибыл не по вызову короля, но, однако, находился при его дворе, придавая ему блеск своим присутствием; герцог проводил нового графа в Анже; в этом городе Фульк Решен с большой торжественностью принимал самого Филиппа, которого сопровождала супруга, ибо он был королем и сеньором его «чести».

Подобную почтительность к королю проявлял и граф Фландрский. Это ясно видно из одного документа, который обычно приводят [с целью] доказать ослабление державы Капетингов. Генрих, сын Вильгельма Завоевателя, ставший королем Англии, опасался своего старшего брата Роберта Куртгёза, герцога Нормандского, который, как кажется, собирался напасть на него с другой стороны Ла-Манша. В 1103 году король заключил в Дувре, на границе княжества Роберта II Фландрского, договор с этим государем. Документ очень походил на «конвенансы», которые использовались на юге королевства для того, чтобы умерить соперничество между сеньорами. Особенно подробными являлись те статьи договора, в соответствии с которыми между двумя сторонами устанавливался обмен услугами.

Ритуал оказания чести входит в соглашение в качестве его гарантии. Договор был заключен в письменной форме, что свидетельствует о быстром совершенствовании управленческой технологии в северной Франции. Король, совершив ритуальные жесты принятия рук, становится сеньором, берет на себя обязательства. Он клянется честью, что не покусится на жизнь, на тело графа Фландрии; соглашение прежде всего является пактом о безопасности. Кроме того, Генрих покупает услуги Роберта. Если тот, сражаясь рядом с королем или за его дело, окажется в плену, то Генрих его выкупит. И что особенно важно, король ежегодно будет выплачивать графу сумму, равную 500 ливрам. Это весьма солидная рента, причем рента денежная. «Благодеяние» принимает самую современную форму: времена меняются, и денежные инструменты начинают применяться в политике. Предоставляя воину жалованье, сеньор покупает его услуги точно так же, как тот или иной монастырь в эту эпоху привязывал к себе ежегодными выплатами квалифицированного ремесленника. Если граф Фландрии будет призван (и опять-таки письмом), то в течение 40 дней он должен явиться в распоряжение своего нанимателя вместе с рыцарями. С 1000 рыцарей, круглое число. Надо понимать так, что войско Роберта будет весьма многочисленным. Фландрия — страна авантюристов, она кишит добрыми рыцарями, как Англия — добрыми денье. В документе уточняется, что каждого рыцаря будут сопровождать два оруженосца, один из которых — конюх, а кроме того, юноша, обучающийся ратному ремеслу; рыцарь приведет трех боевых коней. Это перечисление позволяет увидеть еще одну грань прогресса: с недавних пор лошадей стали использовать непосредственно в сражениях; этот ратный инструмент является самым уязвимым, быстрее всего выходит из строя; необходимо поэтому предусмотреть его замену.

Граф Фландрии должен будет повести за собой прекрасно оснащенных бойцов. В этом и заключается его помощь сеньору. (Позднее такую форму отношений назовут «денежным фьефом».) В то же время в пакте тщательно разведены две возможности. В случае, если на короля Генриха нападет его брат Роберт, то граф Фландрии придет с подкреплением даже на остров, погрузив воинов в порту Виссан на суда, которые предоставит его патрон. Однако в статье имеется оговорка. Выполнение службы зависит от обстоятельств, и именно здесь выявляется господствующая позиция короля франков. Может быть, Филипп I поддержит герцога Нормандского, своего человека? Такова, в самом деле, ориентация политики Капетингов. В 1097 году, сразу же после своего посвящения в рыцари, принц Людовик уже воевал с предыдущим королем Англии, Вильгельмом Рыжим. Однако граф Роберт получил свою «честь» от короля франков, он также является его верным человеком. Как он должен вести себя? Прежде всего, попытаться отговорить второго своего сеньора от вторжения в королевство Англии. При этом, однако, действовать по правилам: (существует мораль concilium совета, запрещающая интриговать, уклоняться от ответа; такие действия рассматриваются как клятвопреступление; запрещающая прибегать к подкупу, предлагая деньги (и вновь на сцене деньги, постоянно присутствующие в игре властных сил, что позволяет обвинять государей, особенно короля Филиппа, в алчности). Если же усилия графа, его добросовестность и лояльность окажутся напрасными, если король Филипп будет упорствовать и ринется в бой, призвав своих верноподданных, то перед Робертом не встанет вопрос об уклонении от этого призыва. Иначе его может ожидать кара, которой подвергаются изменники. Договор не только разрешает Роберту не отвечать на призыв Генриха, но предусматривает, что граф откликнется на призыв короля франков, приведя отряд рыцарей. Разумеется, отнюдь не тысячу рыцарей. Численность отряда будет минимальной. Таким образом, граф Фландрии пойдет служить Генриху, только если Филипп не примет участия в войне. И в этом случае на все время экспедиции он будет включен вместе со всеми своими бойцами в рать короля англичан; ему обещано возмещение всех расходов, в том числе убытков от потери покалеченных или убитых лошадей, как это принято в отношении друзей дома. Роберт может не приехать, если заболеет или если будет призван «в ополчение (ост) короля франков». Королю служат в первую очередь. Не потому ли, что он является сеньором фьефа, которым, как кажется, представлялось графство Фландрии? Или просто потому, что король, в качестве наместника Господа, является высшим хранителем порядка и собирает свой «ост» для поддержания или восстановления мира на территории, которая ему доверена? Я склонен думать, что в ту пору, в начале XII века, Роберт сознавал свои обязательства по отношению к королю не потому, что являлся его вассалом, но потому, что в качестве одного из «государей» королевства был обязан хранить верность его главе и выполнять свои публичные функции.

Вторая возможность: Генрих выступает против своего брата, действуя на континенте. Если нападению подвергнется находящееся в большем отдалении графство Мен, которое оспаривают друг у друга нормандцы и анжевенцы, то ожидаемые услуги будут невелики: не более 500 рыцарей, сроком на месяц, один раз в году, с возмещением всех расходов. Если же действия будут развертываться в Нормандии, то Роберт окажет услуги в полном объеме, даже возьмет на себя все расходы в первые восемь дней. Ибо в данном случае граф примет участие во вторжении в чужую землю, то есть в грабеже. Именно в этом смысл войны — захватывать, отбирать силой все, что можно. Однако велик риск того, что король франков сам вступит на нормандскую землю, идя на помощь оказавшемуся в опасности герцогу. Если такое случится, то Роберт Фландрский выполнит свой первейший долг — он присоединится к королю вместе с теми своими людьми, которые должны по обычаю следовать за ним, как за графом Фландрии, когда король поднимает свой боевой стяг. С ним будут 20 рыцарей. Все остальные 980 человек остаются, как сказано в договоре, «на службе и в преданности королю Генриху», нанимателю, который заплатил им жалованье.

Таким образом, заключенный между двумя государями контракт уважает систему обязательств, в соответствии с которыми, по каролингской традиции, военачальники со всего королевства собираются вокруг сюзерена, когда он сочтет это необходимым. Конечно, обычай привел к значительному сокращению числа воинов, которые должны сопровождать каждого государя. Но в случае с графом Фландрии такой государь должен явиться сам, и именно это важно. Согласно положениям контракта, который я рассматривал, Роберт II последовал за королем, когда тот выступил в 1111 году против графа Блуаского, союзника Генриха Английского; он погиб в сражении вблизи Мо; его сын и наследник Бодуэн был смертельно ранен под Дьеппом, когда рядом с королем Франции он участвовал в войне с Генрихом I, ставшим, наконец, герцогом Нормандским.

Верность, служение — это главное; в ту эпоху еще не сложились строгие правила в отношениях феодалов и вассалов. Заключаются частные контракты, нередко они составлены столь же подробно и тщательно, как тот, о котором шла речь. В них устанавливается различный объем взаимных услуг, которые в частном порядке обязывались оказывать друг другу тот, кто приносил оммаж, и тот, кто его принимал. Одновременно продолжал существовать род верности, сохранение которой требовал обычай. Эта верность означала выполнение долга, считавшегося наипервейшим, — служения тому, кто благодаря священному помазанию стоит над всеми знатными людьми в королевстве. И каким бы «опустившимся» ни представлялся Филипп I, он отнюдь не забывал об обязательствах, взятых по отношению к нему государями, приветствовавшими короля в момент его миропомазания архиепископом Реймс-ским. Король ясно сознавал значение своего служения. Об этом свидетельствуют два факта. Первый из Капетингов «собиратель земель» Филипп I был, как показывает А. Льюис, «инициатором определенной политики или, во всяком случае, человеком, который первым эту политику стал проводить в жизнь; его приобретения (Гатинэ, Вексен, Бурж) после смерти короля не распределяются среди младших, как раньше, но завещаются старшему». Действительно, вопреки обычаям, которым следовала вся знать, король Филипп оставил младшему сыну лишь малую долю удела. Не была ли эта «политика» продиктована новым представлением о королевском богатстве и уже возникшим (хотя еще четко не выраженным) убеждением в том, что это богатство принадлежит не королю, а короне? Может быть. Вероятно и то, что незаконность супружества вынудила пойти в обход обычаев наследования. Младший сын не был незаконнорожденным; бракосочетание его матери совершалось согласно обряду, все, даже папа Римский, считали супружество короля законным. Однако ребенок был плодом кровосмесительного союза; и если полученная им доля наследства оказалась столь урезанной, то не потому ли, что в 1108 году верх при дворе короля взяла партия, которая поддержала против отца его сына, рожденного от первого брака?

Более убедителен второй факт. Старшему сыну (не видят того, что его мать по крови была ближе к Карлу Великому, чем большинство знатных дам королевства) дали имя Людовик. Иначе говоря, Хлодвиг. Королевское имя. Однако имена, которые тогда носили, всегда заимствовали у кого-то из своих предков; и было бы грубейшей, немыслимой ошибкой брать имена из другого рода. Но особенно важно то, что в семьях, ближе всего стоявших к каролингскому корню, еще никто во Франции не осмеливался перенимать ни имя Людовик, ни имя Карл. Поэтому решение, принятое в 1078 году, представляется весьма важным. Исходило ли оно от отца, от Филиппа? Или от матери, долгое время остававшейся бездетной? Или, наконец, от того, к кому она обратилась, моля о чуде, — от монаха Арнуля из обители Сен-Медар-де-Суассон, будущего святого, знатока в деле лечения женского бесплодия? Не по его ли настоянию было выбрано такое имя для наследника, которого ждала королевская династия? Во всяком случае, новый носитель имени первого короля франков, принявшего христианство, мог бы таким образом позаимствовать блеск славы своего предка. Если это грубейшее нарушение самых строгих обычаев, этот акт невероятной смелости действительно совершил Филипп I, сюзерен, который, как говорили после его смерти, из-за своих грехов лишился дара излечивать золотушных, который, как позднее рассказывали монахи Сен-Дени, достаточно понимал, что запятнал свое имя и не осмелился уснуть последним сном рядом с прахом мученика, с гробницами древних королей, Меровингов и Каролингов, то следует видеть в этом человеке инициатора сознательного возвращения к непосредственным истокам самых высоких монархических устремлений.

Людовик VI, прозванный Толстым, известен гораздо больше, чем его отец. Объясняется это, конечно, тем, что прогресс во всех делах с течением времени позволил лучше прояснить обстановку, а также тем, что аббат Сен-Дени Сугерий оставил рассказ о жизни этого короля. Но и его прадед Роберт имел своего биографа, скорее агиографа, который изобразил короля как святого. Однако имя Роберта не встречается в маленьких книжках по истории, которые в пору моего детства раздавали ученикам младших классов. А о Людовике VI в них говорится как о добром короле, на протяжении всей своей жизни старавшемся облегчать участь простых людей, сбивать спесь со злобных сеньорой. Именно таким хотел его изобразить Сугерий. Он рассказывает, как в 1102 году Людовик, устав терпеть вялость своего отца, стал, наконец, действовать самостоятельно, собрав отряд рыцарей и поведя его на Реймс, против Эбла, графа Руси. В повествовании последний назван «бароном». Будем понимать это слово в соответствии с определением, которое дает Э. Бурнезель: «свободный и сильный человек, который, опираясь на мощь территориальной сеньории, укрепляет свое социальное положение» (то есть свою знатность, в данном случае действительно блестящую, ибо в жилах Эбла немало каролингской крови). Но этот барон был tumultuosus — неспокойным, порождающим смятение. Затем появляются еще два слова (оба — из лексикона мира Божия) — «тиран» и «разбой». Эбл не знал меры; «сборы», которые он взимал с тех, кто находился под его покровительством, были слишком тяжелы по сравнению с нормальной платой за безопасность. Говоря об этих бесчинствах, Сугерий называет их жертвы — храмы. В течение двух месяцев Людовик занимался тем, что мстил за них. Он грабил грабителей, «опустошая их земли, предавая их огню, подвергая разграблениям», которые на этот раз являлись справедливыми. Карательные операции велись беспрестанно (за исключением суббот и воскресений), однако прерывались для переговоров. Как восстановить мир? «Новый сир» (Людовик только что стал «соправителем» своего отца, фактически заменил его) просил о мире, ибо торопился в конные экспедиции по другим местам. В итоге он добился мира от тирана. Было заключено соглашение, подкрепленное клятвой и передачей залогов. Едва взойдя на престол, Людовик предстает как борец против несправедливости, восстанавливающий «покой отечества» ударами шпаги.

Шпагу он получил пятью годами ранее из рук графа де Понтьё. Нам известно об этом благодаря письму, разосланному графом местным епископам. Оно свидетельствует о том новом значении, которое, по-видимому, придается обряду посвящения в рыцари в ходе медленного созревания рыцарской идеологии. Но событие и само по себе побуждает ставить вопросы. Оно произошло в разгар кризиса, вызванного новым браком Филиппа. Не находился ли в тот момент Людовик вдали от своего отца, следуя принятым среди знати обычаям, в соответствии с которыми все старшие сыновья, взрослея, уезжали из дома, стремясь поскорее освободиться от родительского принуждения? Вскоре, когда, наконец, Людовика провозгласили королем-соправителем, он взял в свои руки все дела по обороне королевства, которой, согласно Сугерию, мечтал захватить король Англии Вильгельм Рыжий, «если бы случайно с наследником произошло какое-либо несчастье».

ЦЕРКВИ, ПОЛУЧИВШИЕ ОТ КОРОЛЯ ЖАЛОВАННЫЕ ГРАМОТЫ



Отныне каждую весну король будет вовлекать в игру рыцарских сыновей-однолеток, холостых, как он сам, необустроенных. Он действительно предавался игре. Отрешимся от представлений о том, что молодой король якобы истощал силы, посвящая себя изнурительному, тяжелому труду, что он был каким-то аскетом, выполняя долг, который возлагал на него царский титул. Он просто-напросто предавался утехам. И ловил любую возможность, чтобы дать разгуляться своим силам. Как в 1102 году — служа миру Божию, а следующим летом — оказывая поддержку Тома де Марлю, сеньору Ланнуа. Сугерий и Гвиберт Ножанский описали этого сеньора как законченного тирана. Он представлялся им чудовищем, сладострастным как зверь, кровожадным, отсекающим руки, ноги у своих жертв, подвергающим их кастрации. Тома оказался храбрым крестоносцем, вскоре он станет основателем аббатства Премонтре на своих землях. Но ему были присущи и жестокость, и необузданность. В тот ход Людовик принял сторону Тома в семейном споре, ибо это открывало поле для военных забав. Карл Великий, деяния которого воспевались в литературных произведениях той эпохи, одаривал своих друзей подобными радостями. Но эти друзья были государями, он увлекал их на край света. Людовик же своих друзей приглашал на рубежи королевского домена, в Берри, на границы Оверни и Бургундии, это были люди из немногочисленных отрядов, стоявших гарнизонами в городах-сите Иль-де-Франс или в крупных крепостях, таких, как Корбей или Бомон. В то время как эта «армия», эта маленькая ватага юнцов, сбившаяся вокруг бездомного молодого короля, подобно легендарным паладинам, окружавшим рыжебородого императора, рыщет в поисках приключений вдали от дворцов, рядом со старым, дряхлеющим королем его придворные продолжают борьбу за главные домашние службы. Спор идет между тремя кланами, тесно связанными между собой кровным родством. Во главе одного из них стоят Рошфоры — сеньоры башни Монлери, люди из старинных благородных семейств, как и сами Монфоры, — Монморанси, графы Мёлана. Два других клана возглавляют выскочки из военного сословия: сиры де ля Тур де Санлис и Гарланды. Среди последних большую силу имеет клирик по имени Этьен, архидиакон Парижа. Он идет вверх: в 1101 году его избирают епископом Бове, но Ив Шартрский добивается отстранения Этьена как человека неграмотного, женолюбца, отлученного от Церкви за симонию. К клану Гарландов принадлежат также Абеляр и Элоиза.

Чтобы представить себе власть, какую имел в описываемую эпоху во Франции король, надо тщательно проследить, как протекали год за годом малозначительные на первый взгляд события. В 1104 году Рошфоры берут верх. Ги занимает место сенешаля. Он получает торжественное согласие на замужество одной из своих дочерей с Людовиком, королем-соправителем. Именно такое сужение рамок брачных комбинаций позволяет отчетливее всего увидеть, как мелкие домашние дела душат королевскую власть. Столь отчетливо, что брачный договор вызвал возмущение современников. Когда в 1106 году папа проезжал через Иль-де-Франс, к нему обратились с просьбой отменить обещание. Понтифик согласился расторгнуть соглашение о браке, отойдя от канонических установлений. Достоинство короны требовало отказа от неравного союза. Но разрыв с Рошфорами означал свободу действий для Гарландов. Этьен был уже канцлером, один из его братьев стал сенешалем, другой — кравчим. Именно в этот момент Людовик берет в свои руки домашние дела отца. Любовь к нему рыцарей дополняется отныне любовью камерариев. Это люди, остававшиеся на ночь в его. опочивальне, '«возле короля», как тогда выражались, были привязаны к своему патрону самыми тесными узами, которые только могут существовать в кругу мужчин. Некоторые из «постельничьих» имели сервильное происхождение, как, например, рыцарь Генрих, по прозвищу Лотарингец. Все они входили в «семью», и именно в качестве главы этой семьи король Людовик претендовал после смерти камерария Вульгрина на его наследство. В пору своего крайнего ослабления монархия опиралась на преданность людей самого низкого происхождения. Шел 1108 год. В тот год умер Филипп. Состоялось спешное миропомазание.

Монфоры поддерживали в тот момент второго сына Филиппа, матерью которого была Бертрада, их кровная родственница. Союзником выступал граф Мёлана, за которым стоял Генрих I Английский. Двумя годами ранее он пленил своего брата Роберта Куртгёза и захватил Нормандию. Отныне угроза Капетингам будет исходить прежде всего с этой стороны. Людовик сразу же укрепил свой союз с Анжу; он поддерживал Вильгельма Клитона, сына Роберта. Вот почему Генрих Английский не принес оммаж за Нормандское герцогство. Вот почему в 1109 году король собрал ополчение против этого захватчика. Дело на этот раз шло о королевстве. Были призваны все его воины. Под королевский стяг встали граф Фландрский, граф Блуаский, граф Неверский, герцог Бургундский. Для того чтобы доказать законность прав Роберта, Вильгельма Клитона, а также то, что, выполняя свои мироохранительные функции, король Франции защищает справедливое дело, Людовик предложил довериться суду Божию, то есть боевой схватке. Иными словами, он вызвал Генриха на поединок. Из осторожности король англичан уклонился. Стороны довольствовались перемирием, ополчение торжественно удалилось. В этом случае четко просматриваются два уровня политики, которые переплетаются, воздействуя друг на друга. Один из них — высокий и царственный, другой — семейный и частный. Им соответствуют и два вида военных действий: один — торжественный, когда на зов сюзерена приходят все знатные люди, чтобы помочь ему восстановить нарушенный общественный порядок; другой — местный, домашний, когда каждый год, весной и летом, рыцарство собирается, чтобы развлечься, занимаясь поджогами и грабежом.

Именно в ходе одной из таких экспедиций королевских всадников были опустошены в 1111 году земли графа Мёлана, вассала Генриха I. Граф не остался в долгу. На правом берегу Сены, господствующем над ее песчаными косами, в самом Париже он держал сеньорию, бург Монсо-Сен-Жерве, управлял которым его собственный право. Там были свой рынок, свои налоги, свое правосудие. Графу достаточно было переправиться через Сену. В отместку он разгромил городской дворец, сердце королевского дома. Сигнал тревоги прозвучал громко, он убедил короля в необходимости всемерно опираться на то, что возвышает Капетингов над всеми другими государями, использовать ту роль, которая отводится королевской власти учреждениями мира Божия. Ордерик Виталий, находясь в Нормандии, описывал события значительно позже того, как они произошли. Не питая никакой симпатии к королю Франции, он подчеркивает новый поворот, помечая его задним числом: «Поскольку старость и болезнь лишили Филиппа королевского величия и поскольку строгость его правосудия против тиранов слишком ослабла, то в первую очередь Людовику, ради обуздания тирании грабителей и бунтовщиков, пришлось просить о помощи епископов по всей Франции... Тогда прелаты постановили, что священники должны будут сопровождать короля при осадах или в сражении, с хоругвями и всеми своими прихожанами». Король переставал заниматься играми. Он возмужал, как и его боевые товарищи. Три года назад уже были улажены проблемы, связанные с инвеститурами и вольностями Церкви. Оставив прежнюю роль, Людовик избирает ту, которой наделяет его в своем панегирике Сугерий. Начиная с 1109 года, когда, приняв помазание Божие, король призвал к походу против лжегерцога Нормандского, он хотел, чтобы все знали: поскольку король будет отныне сражаться исключительно во имя мира, то теперь за ним пойдут не только рыцари, хищные по природе, но и «бедняки».

Сугерий в своем повествовании делает упор на кампаниях против сира Пьюзе, которые относит к 1111 и 1112 годам. Самая показательная операция по восстановлению справедливости развернулась в 1115 году. Тогда Людовик атаковал Тома де Марля. По правде говоря, это нападение было вынужденным. Ему предшествовали два епископских собора, один в Бове, другой в Суассоне. В соответствии с обычными процедурами угнетатель церквей был предан анафеме. Папский легат даже символически лишил Тома «военной перевязи». Церковные соборы потребовали от короля привести в исполнение их приговор. Собрался «ост»; прибыл граф Неверский; король выполнил свой долг, за что его славили историки. Все они были людьми Церкви и выступали на стороне короля. (Мы увидим, как в 1136 г. Людовик VI'вновь выступит с оружием против этого старого тирана, но теперь не ради отмщения Божия, а следуя закону кровной мести. Тома продолжал грабить проезжих торговцев, однако обвинялся он на этот раз в убийстве Генриха Вермандуаского, кузена короля. Другой Вермандуа, Рауль, смертельно ранил Тома. Так семейный долг вновь возобладал над священным долгом. Однако это дело не было лишено сакральности, она его подкрепляла, оправдывала.)

На мой взгляд, возвышение монархии Капетингов по-настоящему началось несколько позже, между 1119 и 1124 годами, которые оказались решающими. В 1119 году, 20 августа, король Людовик, который продолжал воевать с Генрихом Английским, был наголову разбит в битве при Бремюле; сам он едва уцелел, пришел в смятение. Король объявил сбор всех воинов, конных и пеших, которых можно было найти на пространстве от Гурне до Клермон-сюр-Уаз, от Нель до Нуайона, а также в Перонн, Турне, Лилле, Аррасе; призывались и люди из Пикардии, Вермандуа, Артуа, из романской части Фландрии. Людовик приехал в Реймс. Здесь папа Каликст II созвал церковный собор мира, намереваясь, во имя Божие, покончить со всеми конфликтами. Перед ним предстали все знатные персоны, считавшие себя обиженными, — архиепископ Нарбоннский, графиня Эрменгарда, выступавшая против своего первого мужа, Гильома Пуатевенского Песенника. Среди них был и Капетинг. Совершив ритуальный жест, которого отныне ожидали от государей, признающих auctoritas — авторитет наместника Св. Петра, король укреплял таким образом союз с властью понтифика. В послании, которое Людовик направил тогда Каликсту, он называет себя не королем франков, как раньше, но королем Франции и «особым сыном Римской церкви», напоминая этими словами об очень давних связях, которые установились между Хлодвигом и католическими епископами, между Пипином и епископом Римским, о связях, позволивших королевству тесно объединиться с обновленной церковной институцией, реорганизованной в епископальные иерархии.

В тот же год Людовик VI поднял меч правосудия ради защиты Клюнийского ордена. Особого внимания заслуживает грамота, в соответствии с которой король брал на себя торжественные обязательства по отношению к ордену. Документ составлен «по просьбе архиепископов, епископов и государей королевства» ради «прочности» этого королевства. Употребленная формула позволяет оживить воспоминания о великих съездах всех знатных людей, над которыми возвышался сюзерен, осуществлявший высочайший надзор над всем вверенным ему пространством. Действуя ради общественного блага, а не только ради своего личного спасения, Людовик заявляет о том, что берет под «защиту, охрану и покровительство» монастырь, который является «благороднейшим членом его королевства», со всеми обителями, зависящими от этого монастыря и находящимися в королевстве. Перед нами свидетельство того, что Клюнийский орден вновь включен в структуры земной власти. В 1119 году Каликст поддерживал обновленный епископат против бенедиктинцев старого обряда, претендовавших на независимость. Так было покончено с мечтой об империи, которая расцвела во времена аббата Гуго. Клюнийцы столкнулись ныне с укрепляющимися государствами и вынуждены были обратиться за покровительством к королям. А королям следовало такое покровительство оказывать монахам в соответствии с установлениями мира Божия. И отчетливо видно, что государство Капетингов опирается на эти установления ради утверждения своей мощи, еще совсем незрелой.

Несомненно, что король и его наследники, по букве договора, становились как бы на службу конгрегации, должны были бы выступать только тогда, когда она об этом просит. Однако такая служба открывала доступ в «крепости, замки и укрепления», принадлежавшие монахам, возможность использовать их военное оснащение. Конечно, использовать их можно было только для нужд королевства, для «общественной защиты», но отнюдь не для частной войны. Но данная статья выявляет претензии короля, желавшего иметь высшее право на все укрепленные места, право, на которое он ссылался, запрещая шестью годами ранее графу Блуа сооружать новые замки без монаршего дозволения.

По правде говоря, главное содержание этого документа заключается в следующем. Общественная защита, о которой в нем упоминается, не есть дело короля или даже королевства, это дело короны. Если король будет использовать оборонительные сооружения, они не перейдут в его руки, но будут находиться в течение необходимого срока «в руке короны Франции». Мы видим, как в это время, а именно в 1119 году, прежнюю концепцию публичной власти начинает теснить новая ее концепция, идущая на смену старой. Сохраняется архаичный образ удерживающей длани. Но теперь эта длань не принадлежит какому-то человеку. Любопытно, что рукой владеет объект — прочный, блистающий, который не может умереть. Он символизирует переход властной силы в сферу незыблемого, в сферу вечного. Отныне государство предстает не как какое-то временное сооружение, возведенное военным вождем. Государство становится понятием отвлеченным. Я имею в виду монархическое государство и отмечаю, что речь идет теперь не о королевстве франков, но о королевстве Франции. Возникает Франция как политическая сущность.

Разумеется, утверждая это, следует сохранять осторожность. Действительно, в рассматриваемом документе перечисляются те обители, о которых Людовик VI говорит как о находящихся «в его королевстве». Но не принимаются в расчет клюнийские обители ни в regnum Фландрии, ни в regnum герцога Нормандского. Конечно же, корона символизирует передачу небесной власти на всем пространстве, обозначенном когда-то Верденским договором. Но в конкретной жизни король обещает действовать лишь там, где может, то есть в той части Francia, которая относится к его домену. Но также (и это имеет большую важность) — на том обширном пространстве, где никто из государей не может рассчитывать на единоличный контроль за действиями во имя мира Божия. Королевская охрана распространяется, таким образом, на Ниверне, Овернь, Бурбоннэ, Брионнэ, на земли по направлению к Сувиньи, СенФлур, к Марсиньи, Клюни, достигая с этой стороны старинной каролингской границы.

В то же время среди актов, выходивших из королевской канцелярии, множится число грамот с привилегиями для епископских кафедр во всем королевстве. Клирики Руана, Лизьё — в самом центре Нормандии, клирики Бордо уже не остаются равнодушными к власти короля — помазанника Божия. Однако королевское влияние распространяется прежде всего к Востоку и к Югу. Оно начинает ощущаться в Отене, в Лангре, в Маконнэ, викарных епископствах провинции Лиона; оно достигает Клермона, Ле Пюи, Манда, Лодева, Юзеса, Нима, Агда, Нарбонны. Более не считается достойным положение, когда в церковном порядке какие-то внешние силы (если только это не папская держава) встают между епископами и их сюзереном. Король обращается к Каликсту II с протестом против притязаний архиепископа Лионского, который, ссылаясь на действия своего предшественника Гуго де Ди, хочет стать примасом галлов. Этот прелат, говорится в обращении, родом из «чужестранного королевства»; если и нужен примас, то им должен стать архиепископ Сансский, митрополит Орлеана, Парижа, королевских городов.

Как показывает Б. Гене, в эту эпоху прежний образ «франкского народа» в умах просвещенных деятелей сменяется ясным образом королевства. Когда Гуго из Флёри в период между 1110 и 1115 годами решает продолжить написание общей истории, которое он довел до IX века (труд этот посвящался покровительнице пишущих людей долины Луары графине де Блуа, а также и Людовику VI), то он ограничивается рассказом о деяниях королей, начиная с Карла Лысого и кончая Филиппом I. Известно, что этот государь избрал монастырь Флёри для своего погребения, и такое решение не могло не сказаться на направленности рассказа. Однако если сравнить его с теми произведениями, которые в прошлом создавались в этом же монастыре и описывали историю народа, то обнаруживается «знаменательный поворот». Он «отражает прогресс территориального государства и понимание историком этого прогресса». Гуго из Флёри пишет историю страны, очень хорошо сознавая, что основателем этой страны — Франции — был Карл Лысый.

Хотя власть короля сохраняет свой домашний характер, хотя, как полагает А. Льюис, родовое сознание еще более укрепляется в доме Капетингов во времена Людовика VI, хотя в 1121 году, очень рано и, несомненно, в предчувствии опасности, король назначает своего сына Филиппа соправителем, но без церемониала, без миропомазания и таким же образом, как самого его сделали соправителем, — в семейном кругу. Но все же в грамоте, освобождающей в 1119 году кафедральный собор Парижа от дорожной пошлины, говорится, что этот собор находится «в ведении нашего». Таким образом, вновь всплывает понятие, взятое из кладовой слов, означающих власть, и нагруженное большим смыслом. Оно ставит властную мощь короля выше мощи князей. Отметим, что королевской канцелярией в тот момент управлял Этьен де Гарланд, архидиакон, благодаря чему указанное учреждение было связано с епископальной школой. И именно в стенах этой школы следует видеть одну из пружин политического возрождения, которое опиралось на обновление основных понятий. Оно происходило здесь, во внезапно разогревшемся очаге исследовательской мысли. Все те, кто жаждал знаний, тянулись к этому очагу, привлеченные достоинствами его мэтров, то есть в Париж.

И здесь я подхожу к другой грани перемен. В 1120 году главный противник короля — герцог нормандцев — согласился, наконец, принести королю оммаж в виде простого обещания дружбы, произнесенного в «приграничье». Тем более что герцог потерял при гибели корабля «Бланш Неф» своего единственного законного сына (у него было много других сыновей, но их матерями являлись наложницы; такие дети, объявленные Церковью бастардами, ныне исключались из числа наследников). Развитие права и описанное событие обусловили уменьшение угрозы со стороны самого опасного из княжеских домов. Однако, как показало сражение при Бремюле и нападение графа де Мёлана, эта угроза оставалась достаточно осязаемой, ощущалась необходимость удерживать в первую очередь Париж, но также Вексен, нужный гласис, обращенный против Нормандии. А для этого важно было укрепить связи с аббатством Сен-Дени, от которого это графство зависело. Людовик VI обосновался в Париже, находившемся на передовой линии обороны от нормандской угрозы. 120 королевских грамот были выданы им в Париже и всего 32 — в Орлеане. Между тем дед Людовика Генрих I останавливался на равные сроки в этих городах. Ценность Парижа определялась не только его положением в сети торговых центров и возраставшей славой его школ. В нем была запечатлена история. Здесь находилась гробница Хлодвига, здесь возвышалась громада самого крупного в Галлии, после церкви в Треве (Трире), кафедрального собора Сент-Этьенн, построенного в VI веке. Храм был свидетелем античного величия города. По правде говоря, это монументальное сооружение находилось в плачевном состоянии да и сам Париж был совсем крошечным. Но все же не занижает ли Р.-А. Ботье численность его населения в ту эпоху, полагая, что оно не превышало трех тысяч человек? По всей видимости, левобережье Сены, полностью занятое виноградниками, было почти безлюдным. Исключение составляли два аббатства — Сен-Женевьев, построенное на месте древнего форума, и Сен-Жермен-де-Пре, реформированное по клюнийскому образцу, окруженное своим «бургом». Оживленным стал правый берег вокруг порта, возродившегося благодаря подъему речного судоходства, и на «холмах», возвышавшихся над болотистым низинами, вокруг монастырей Сен-Жервэ, Сен-Жак, а также монастыря, основанного в честь еще одного святого — Германа Осерского. Очевидно, однако, что основная часть населения жила на острове. На восточной его стороне находился дворец епископа, там имели свои дома каноники. Дом архидиакона Этьена был сооружен на основаниях башни римской стены. За собором Сент-Этьенн строилась новая церковь, посвященная Пресвятой Деве. В этом церковном пространстве сталкивались кланы, подобно тому как это происходило в окружении королевской персоны. В обоих случаях выступали одни и те же люди, оспаривая друг у друга патронаж над преподавателями и scolares, школярами, их учениками. В западной части острова возвышался еще один дворец, построенный на месте античной цитадели, королевская палата, обновленная в предыдущем веке Робертом Благочестивым. Между двумя резиденциями власти, священной и мирской, находились несколько небольших монастырей, еврейская община, жили ремесленники, торговцы.

Чтобы лучше оборонять это место, король постарался надежно укрепить свое жилище, особенно подступы к нему с правого берега реки, земли на котором в основном зависели от других сеньорий. По его приказанию был перестроен каменный мост и сооружен на спуске к нему у берега небольшой castrum, предмостное укрепление — Ле Шатле. Король постарался оживить город. Известна та сторона его деятельности, которая связана с религиозной сферой, — учреждение монастырских общин Сен-Виктор, Сен-Лазар. Но король стремился также поощрять торговлю, являвшуюся для него источником денежных поступлений. В Сен-Лазар открылась ежегодная ярмарка, затем еще одна ярмарка была создана совместно с монахами в Сен-Жермен-де-Пре. Однако наибольшее число людей собирали торги, проходившие вблизи Сен-Дени и приуроченные к определенному дню, к празднованию в середине июня памяти Св. Иоанна.

Сен-Дени являлся одним из тех монастырей, которые учреждались вблизи каждого римского сите. В последней трети VI века король Клотар II решил сделать этот монастырь местом упокоения своей супруги, похоронив ее рядом с гробницей Св. Дионисия, мученика, проповедника христианства, первого епископа Парижского, «нашего особого покровителя», как говорил король, правнук Хлодвига. В те времена возведенная над этим martyriumom — склепом с прахом мученика — базилика почиталась как самое святое место во всей Франкии, наряду с церквами Сен-Мартен в Туре, Сен-Медар в Суассоне и Сент-Эниан в Орлеане. Здесь похоронили сына Клотара — Дагобера I, затем его жену, затем сына, а позднее — Карла Мартелла, для которого великое аббатство являлось одной из самых надежных опор. Именно сюда он направил на обучение своего сына Пипина Короткого, который сделал аббата Сен-Дени Фульрада своим капелланом, архипресвитером Франкии и своим главным церковным советником. Через Фульрада осуществлялась связь с папой, то есть союз, обеспечивавший династическую преемственность. В 752 году в Сен-Дени папа Стефан II помазал священным елеем Пипина, его супругу и двоих детей. Пипин также захотел, чтобы его прах покоился рядом с прахом Дагобера. По его приказанию церковь была перестроена, обрела великолепие. После разделов наследства между правнуками Пипина тот из них, которому досталась Нейстрия, — Карл Лысый стал аббатом Сен-Дени. Как и Клотар, он называл Св. Дионисия своим «покровителем», но также своим «сеньором». Это слово позволяло внушать идею о преданности, подобной той, которая скрепляла домашние клиентелы. В некрополе Сен-Дени покоились останки большего числа франкских королей, чем в любом другом месте. Здесь был и прах короля Эда из новой династии Робертинов. Вступив на престол, Гуго Капет также любовно оберегал аббатство. Для реформирования монастыря он вызвал в 994 году аббата Майёля из Клюни. Такое же благоговение, такую же заботу о Сен-Дени проявлял Роберт, сын Гуго. Главным получателем его даров был монастырь Сент-Эниан. Однако в 1008 году, когда королевской грамотой была определена территория вокруг аббатства Сен-Дени, охраняемая от любых покушений, в преамбуле этой грамоты, учреждавшей иммунитет аббатства, Св. Дионисий торжественно назывался покровителем короля франков; указывалось, что предшественники короля, последние Каролинги, перестали почитать этого святого, что их и погубило. Возобновляя традицию, король очищал монастырь, освобождал его ради благоденствия королевства от порожденной нынешнем веком скверны, которая могла бы привести к новому падению.

Таким образом, Св. Дионисий заменил Св. Мартина. Тур находился в большем отдалении, королевская рука была там слабее. В этом городе обосновались графы Блуа, туда проникали и графы Анжу. Свою роль сыграли и легенды, которые множились вокруг могилы парижского мученика. В них Дионисий представал в качестве одного из непосредственных учеников Св. Петра, отождествлялся с Дионисием Ареопагитом (первым епископом Афинским), учеником Св. Павла. В IX веке король франков попросил императора Востока прислать книгу с трудами, приписываемыми Ареопагиту. Аббат Сен-Дени попытался перевести их (с греческого) на латинский язык. Установился обычай, в соответствии с которым у гробницы Дионисия, который, как верили, будучи вдохновлен своим учителем, описал небесные и земные иерархии, следовало возлагать знаки королевского достоинства на того, кто поднимался, благодаря миропомазанию, на высшую ступень в земной иерархии. После избрания королем Эд отправился в Сен-Дени за этими регалиями. Таким образом, в символической системе франкской монархии Дионисий также оказывался соперником Ремигия Реймсского.

Расцвет славы этого святого позволяет объяснить события 1052 года. Тогда монахи монастыря Сент-Эмерам в Ратисбонне (Регенсбурге) объявили, что только что они случайно обнаружили под церковью тело Дионисия. По их словам, король Арнульф привез его из Франции после одного из набегов. Генрих III Немецкий прислушался к монахам; ему показалось, что, удерживая в ареале своей власти реликвии покровителя Меровингов Пипина Короткого, он может получить какие-то выгоды. Двор короля западных франков пришел в большое волнение. Генрих I приказал открыть саркофаг. Было удостоверено, что мощи святого находятся на своем месте, в Сен-Дени-ан-Франс.

КОРОЛЕВСКИЙ ДОМЕН ПРИ ЛЮДОВИКЕ VI (по В.М. Ньюмену)


Филипп I был менее благочестив. Конечно, монахи слишком открыто противопоставляли королю его сына, воспитанного в монастырской среде. Поэтому аббат Адам попытался упрочить союз между своей обителью и королевской властью. С большей торжественностью монахи ныне поминали Дагобера. По настоянию Адама, Людовик стал хранить в Сен-Дени корону, которую носил его отец. Новый король удвоил внимание к монастырю. Дионисий был не только покровителем Франции, но являлся сеньором Вексена. Людовик VI возмутился, когда монах Сен-Дени Абеляр после своих злоключений поставил под сомнение подлинность фигуры этого Дионисия, как и фигуры другого Дионисия — Ареопагита. В 1121 году Суассонский собор осудил Абеляра. Последний был на стороне Гарландов, а монахи Сен-Дени трудились тогда над тем, чтобы постепенно вытеснить этот клан из королевского дома. В 1123 году епископом Парижским был избран Этьен, происходивший из рода Санлис, соперничавшего с Гарландами. А годом раньше Сугерий стал аббатом Сен-Дени.

Помимо апологии короля Людовика, Сугерий составил свою собственную апологию в двух книгах — «О делах его управления», «Odj освящении базилики». Излагались два метода действия, неразрывные, дополняющие друг друга. Монахи Сен-Дени склонялись к клюнийскому образцу. Предмет своего opus Dei, Божиего дела, свое предназначение они видели в том, чтобы превращать плотское в духовное, богатства земные — в те ценности, которые, пребывая в вечности, не будучи подвержены какому-либо тлену, окружают славой божественное имя. Все доходы духовенства должны быть употреблены на то, чтобы придать великолепие литургическому действию. Сугерий в первую очередь намеревался рассказать о том, что он лучше других эксплуатировал сеньорию. Сообщаемые им сведения позволяют увидеть экономическое развитие, имевшее место в Иль-де-Франс, усовершенствование управленческого дела, расширение площадей в хозяйственном обороте, создание новых населенных мест, непрерывное увеличение доходов, подкрепляемое подъемом торговли. Но вместе с тем обнаруживается, что этот рост зависел от королевской поддержки. Среди «тиранов», хищничество которых Людовик VI должен был обуздывать и притязания которых он действительно умерил, были такие, как сир Пыоизе. Они пытались облагать налогами людей аббатства, присваивать для оплаты собственных удовольствий часть того, что должно было идти на прославление Вседержителя. Участие короля Франции в обширных мероприятиях по воссозданию святых храмов выражалось скорее в его действиях по обеспечению мира Божия, чем в пожертвованиях в пользу Церкви. Именно укрепление монархического государства непосредственно обусловило бурный расцвет в стране Капетингов в XII веке всего того, что нам представляется произведениями искусства, а их современникам — проявлением милости Божией и средством духовного общения. Как раз поэтому я привожу в этой книге по истории власти рассказ о великолепном даре, который Сугерий сделал Господу и Св. Дионисию, обновив монастырскую церковь.

Я упоминаю об этом также потому, что в действиях Сугерия нашла прямое выражение политическая программа. Восстанавливая старинную базилику, покрывая украшениями ее портал и хоры, он исходил из следующего постулата. Дионисий — покровитель всего королевства. Поэтому для прославления этого святого важно собрать вместе те технические и эстетические новшества, которые только что появились при воздвижении храмов на всем пространстве, доверенном королю Франции, от севера до юга, от одного края до другого. Так, Ильке-Франс заимствовал монументальную скульптуру, которой на юге недавно решились украшать фасады церквей. В те времена дух крестовых походов способствовал распространению легенд о «французской материи», а королевские клирики начинали говорить. И в сознании монахов Сен-Дени образ Карла Лысого стал затмеваться образом Карла Великого. Рассказывали, что Карл Великий принес в дар монастырю хранимые там реликвии Страстей Христовых, что этот монарх вручил Дионисию всю Францию. Поэтому Сугерий решил, что новое здание будет прежде всего отмечено печатью Каролингов. Речь шла о витраже, выполненном искусными ювелирами с берегов реки Мёз. Главная роль витража заключалась в том, что он рассеивал свет, пронизывавший все сакральное пространство, благодаря уменьшению площади перегородок, которое достигалось путем применения переплетенных сводов. По замыслу Сугерия, в строении должна была выражаться теология Дионисия Ареопагита. Господь является единственным источником света, от него распространяются яркие лучи, которые вдыхают жизнь во все творения, одно за другим, ступень за ступенью. Благодаря этому свету, который есть милосердие, который ниспадает и, последовательно отражаясь, возвращается к своему источнику, все твари соединяются в согласии и мире, и сияние его лучей позволяет расставить их в соответствии с рангом каждого, на накладывающихся друг на друга этажах иерархии, сходящейся в одной точке. В соответствии с этими божественными предначертаниями и должна быть распределена власть между людьми в различных частях земли. Так, поблизости от Парижа в последние годы царствования Людовика VI поднялись архитектурные произведения, показывавшие образ совершенной политической системы.

Формы этой системы уже были видны в церковной институции. В начале монашеской реформы конгрегации строились по иерархическому образцу, еще весьма неразвитому, семейному по своему характеру — объединение родни под началом одного отца. Но благодаря трудам толкователей канонического права, утверждавшим идею о подчиненности всех епископов епископу Римскому, эта модель стала проще, прочнее, приобрела единообразие. Сугерий воспользовался такой моделью для прославления мощи короля Франции, своего друга и покровителя. С этой целью он ссылался на установления обычного права, регулирующие отношения патронажа, вассалитета, феодальности, которые постепенно кодифицировались.

В концепции монархии, которую разрабатывал Сугерий, сочетаются три элемента. Основу ее, очевидно, составляют узы, объединяющие сотрапезников, а домоначальника — с теми, кто ест за его столом, спит в его опочивальне. Затем — любовь. На заре XII века во Франции начинается необыкновенный расцвет самых различных ритуалов, жестов, словесных изречений, необычайной изобретательности в том, что касается любви во всех ее формах — любви к Богу, любви к женщинам, любви к мальчикам. Центральное место здесь занимает та любовь, которую должны питать друг к другу мужи, разумеется, благородного происхождения. Она необходима, чтобы не нарушалось их согласие, не слабела взаимная привязанность, в особенности та, которую обращают к сеньору верные ему люди и которая обязывает их служить ему. Третий элемент триады — подарок, плата за службу, фьеф.

В тот момент, когда Сугерий стал аббатом, внутри самых крупных сеньорий однородная контрактная система начинает занимать место отдельных соглашений, заключаемых от случая к случаю, постоянно оспариваемых, но затем дополняемых, переиначиваемых по образцу других сделок, получавших известность (все совершалось на словах, от которых не осталось следов, поэтому здесь надо быть осторожным в оценках). Переход от системы отдельных соглашений к системе однородных контрактов был очень медленным, занял почти весь XII век. Несомненно, быстрее он происходил в Нормандии, которую после беспорядков вновь твердо взял в свои руки Генрих I. Он применил методы, которые когда-то были использованы по ту сторону Ла-Манша при раздаче завоеванных земель. Для установления точного объема услуг, выполнения которых король ожидал от каждого из получателей этих земель, была избрана мера — «кольчужный фьеф» (его владелец обязан был служить королю на войне и имел право носить кольчугу). Таким образом, отныне обязательства, порождаемые почти отеческой любовью патрона и почти сыновней любовью верного ему человека, были тесно привязаны к реальному, материальному объекту — ленному владению. Нормандский пример порождал у Сугерия мечты о таком королевстве, которое было бы собранием фьефов, обширным пространством, включающим меньшие по размерам территории, «приводимые в движение» сверху. Это выражение, появляющееся около 1130 года в языке канцелярий, вызывает в памяти систему сцеплений, где большие колеса заставляют двигаться колесики меньшего размера. Королевство виделось Сугерию подобной машиной, ей необходимо было придавать движение.

«Король Людовик, — писал он, — всегда возвышался над королем Англии, герцогом Нормандским, как над своим вассалом». Мы видели настоящую революцию во взглядах. Нормандия представлялась ранее свободной собственностью, которую получил Роллон, одним из тех знаков чести, которые веком ранее Фульберт Шартрский, советник графа Блуа, тщательно отличал от «поставления на землю»; теперь же Нормандию считают фьефом, одной из крупных деталей механизма, его частью. Нормандию рассматривают отныне как полученное в аренду владение, как участок земли, подобный тем, которые в домене Сен-Дени выделяли для переселенцев, осваивавших новь, передавали в постоянное пользование крестьянским семьям до скончания рода при условии уплаты аренды, налогов, особенно налогов на наследство. Государи сознавали последствия такой революции, и это объясняет, почему при восшествии на престол Людовика Толстого они отказались принести ему оммаж. «Граф Оверни, — добавляет Сугерий, — держит от герцога Аквитании Овернь, которую герцог Аквитании держит от короля». Иерархия. И если концепт феодальной пирамиды смог созреть в голове Сугерия, то также потому, что король реально получил от Св. Дионисия, которого представлял аббат, один из механизмов машины — графство Вексен. Вексен являлся фьефом, за который его держатель — король — обязан был нести службу.

Показательное событие произошло в 1124 году. Чтобы поддержать Генриха Нормандского, своего шурина, Генрих IV, король Германии, собрал войско в Лотарингии. Он делал вид, будто собирается вторгнуться в королевство Франции. Людовик VI обратился за помощью к князьям. На призыв его ответили граф Вермандуа, граф Фландрии, герцог Бургундии, граф Блуа, граф Труа, граф Невера; присоединиться к королю готовы были герцог Аквитании, графы Бретани и Анжу. На этот раз королевский «ост» походил на войско Карла Великого. Подражая тому, что, по рассказам, делал когда-то этот император, Людовик отправился в Сен-Дени, принял там с алтаря стяг святого, орифламму, — шелковое знамя с изображением языков пламени. Позднее Сугерий так объясняет в своей книге об управлении смысл этого церемониала: «Благородное графство Вексен, между Уазой и Эптой... есть собственный фьеф Св. Дионисия. Король Франков Людовик, когда он выступал против императора римлян, захватчика королевства франков, признал при всем капитуле Сен-Дени, что получил графство от него и что в качестве носителя стяга должен был бы принести ему оммаж, если бы не являлся королем». А в грамоте, составленной по этому случаю, Людовик VI действительно признавал, что Вексен «происходил» из алтаря Сен-Дени и что король держал это графство как фьеф от Дионисия и от двух других мучеников, его сподвижников. Как раз в этот момент Гвиберт Ножанский заявлял, что Св. Дионисий является «сеньором всей Франции». Именно для того чтобы защитить добро своего господина, король отправлялся в поход в сопровождении вассалов, за которыми, в свою очередь, шла часть их людей. Когда Людовик принял vexillum — знамя, то мощи Св. Дионисия были возложены на главный алтарь; они оставались там в течение всей кампании. Когда же противника удалось — довольно легко — отбросить, король возложил орифламму рядом с реликвиями. С помощью подобных символических жестов (на мозаичной картине в римском Латера-не можно увидеть изображение Карла Великого, совершающего такие же жесты, принимающего знамя из рук Св. Петра) король Франции признавал себя «поверенным», помощником Св. Дионисия, подобно тому, как Годфрид Бульонский после взятия Иерусалима стал «поверенным» Гроба Господня. Король трудился ради умирения королевства под покровительством своего сеньора Дионисия, как вассал вассала Божия.

Король продолжал трудиться, пока был способен сесть на коня, вплоть до 1135 года, затем вручил бразды правления своему второму сыну — Людовику, которого четырьмя годами ранее, после смерти первого сына, распорядился миропомазать. Церемония состоялась в Реймсе, во время церковного собора, на котором председательствовал папа. Королевский труд состоял прежде всего в защите церквей, но также в поддержании порядка во всех местах, особенно внутри «дружеств», то есть общин. Эту миссию король выполнял в 1128 году в Лаоне (Лане), крупном сите, соперничавшем с Парижем, городе школяров, виноградарей, конных возчиков, которые платили немалые дорожные пошлины. За 17 лет до событий руководители двух ведущих сословий — духовенства (его в отсутствие епископа возглавляли архидиаконы), а также «сильных» мирян, деливших с ним доходы от кутюмов, — вынуждены были вступить в переговоры с сообществом простолюдинов. По словам Гвиберта Ножанского, этим последним было «продано» разрешение на соттипго. Будем понимать под «коммунио» право на объединение, скрепляемое торжественным обещанием о взаимной помощи, включая право непосредственно договариваться между собой при улаживании споров. В результате уменьшились доходы от сеньориального правосудия. «Народ», согласно Гвиберту, состоял из «рабов». Он уточняет, что речь идет о подневольных людях, выплачивавших ежегодный чинш в знак своей зависимости. Действительно, в большинстве это были жители окрестных деревень, переселившиеся в город. Ради сохранения своей власти над этими людьми их прежние домоначальники взимали с новых граждан этот символический налог. Простолюдины добились составления свода правил, распространявшихся на весь город. Отныне на правонарушителей должен был накладываться «штраф согласно закону». Многочисленные сеньоры согласились заменить все обложения фиксированной рентой, расходы по выплате которой их подданные должны были распределять между собой. Таким образом, права сеньоров брались в аренду союзом вилланов. Гвиберт Ножанский, равно как и ряд других, счел такое положение чудовищным. Число таких людей, без сомнения, было значительным, ибо смута не прекращалась. Епископ, возвратившийся в город в 1112 году, хотел отменить это соглашение, но был убит смутьянами.

Король, появившись в городе, «основывает», как говорится в хартии, составленной в Компьене канцлером Симоном, «институцию мира». Такова его роль. Но выступает он отнюдь не в одиночку — никакому могущественному лицу действовать так не под силу. Необходим совет, он состоит из «знатных людей» — горожан Лаона, из тех, кто сопровождает сюзерена, но также из «граждан» — жителей сите, объединенных в корпорации. Под «миром» понимается территория, которая строго ограничена, подобно тому, как это делается по отношению к зонам, поставленным под охрану мира Божия. Все люди, постоянно живущие в таком замкнутом пространстве, должны оберегать в нем мир. Если же случится, что он будет нарушен, следует избегать любого насилия. Запрещаются какие-либо захваты людей с целью опознания виновников этого насилия. Следует прибегнуть к «юстиции» (justitia — это отвлеченное понятие обозначает в данном случае хранителей общественного мира). Она будет наделена правом изгнания виновного. Таково наказание. Как и отлучение, изгнание позволяет сообществу отсечь от своего тела то, что поражено болезнью. Но если виновный не принадлежит к этому телу, то весь город волен совершить отмщение — после епископского предупреждения и истечения двухнедельного срока. Однако отныне это отмщение не должно происходить в стенах города. В случаях «смертельной злобы» запрещаются любое преследование, любая засада.

После того как король продиктовал это уложение, он напомнил о своих правах по отношению к городу. Три раза в год Лаон должен будет принимать короля, как когда-то принимал совершавших служебные поездки магистратов. Или же откупиться, заплатив 20 фунтов, то есть 4 тысячи 800 серебряных монет. Права на постой можно было требовать лишь три раза в год, исключая те случаи, когда король приезжает в это место, чтобы поднять ополчение или председательствовать на торжественном судебном заседании, будучи увенчанным короной, как на большие праздники: Рождество, Пасху, Троицу.

Вот так подобные соглашения — пункт за пунктом, год за годом, повсеместно, под воздействием короля или же другого государя и более мелких сеньоров — заменяли произвол, неопределенность. Вот так властная иерархия, с вершины до основания, оказывалась стянутой письменной формой. Конечно, эта форма не одержала верх над памятью. Но благодаря ей память закреплялась. Обычай, как это произошло с кутюмом, относившимся к фьефам, становился законом (текст, который я привел в качестве примера, свидетельствует об этом). Он начинает походить на тот закон, который Церковь сохраняла в сборниках своих установлений. Таким образом, незаметно, благодаря постепенному расширению сферы применения письменности власть сеньоров (которую эта письменность обычно укрепляла, но одновременно делала своей пленницей) попадала в руки профессионалов-законников.

За год до своей поездки в Лаон Людовик VI отправился во Фландрию, чтобы совершить отмщение Божие — «очистить этот край от греха», как выражался Сугерий, но также и ради своей собственной мести. Он одновременно хотел и продемонстрировать державную мощь в этом беспокойном фьефе королевства. На данном событии я остановлюсь несколько подробнее, ибо оно позволяет выявить структуры.

Все началось с ужасного преступления: государь, граф Фландрии, был умерщвлен в церкви, когда молился и раздавал милостыню. 2 марта 1127 г. в церкви Сен-Донасьен в Брюгге Карл Добрый погиб как мученик. Его прославили как мученика. «Страсти» его более или менее хорошо описаны. Один из таких рассказов представляет для историка исключительный интерес. Автором его является не монах, но клирик, один из служивших графу в его замке, — Галберт. Оказавшись в самом центре драмы, он записывал происходившее, день за днем, «на восковых таблицах», а затем, «в спокойные часы», создал на основе этих записей удивительный репортаж. Восхищают точность его взгляда, та тщательность, с которой он отбирает и датирует свидетельства, оценивает их, и особенно — стремление разобраться в хитросплетениях интриги. Прежде всего документ позволяет выявить профессиональный уровень писцов, которые служили у государей в начале XII века. Отчетливо обнаруживается, что без людей пера государи более не могли обходиться даже в самой северной части Франции, наиболее удаленной от центров античных традиций. Эти люди помогали управлять сеньориями. Так, сразу же после убийства Карла совершившие его предатели «завладели архивами, относящимися к доходам графа», а новому графу пришлось спешно вызывать нотариуса, «потому что перед ним предстали люди, пасшие стада, и интенданты доменов — для отчета о том, что они ему должны». Письменность стала необходимой и для передачи сообщений. Когда рыцари Осткерке сложили с себя присягу на верность и отказались от врученной им чести, они не поехали к сеньорам, чтобы в их присутствии совершить требуемые обрядом жесты, но направили в Ипр «пергамент с их личными подписями». 20 марта 1127 г. в Брюгге пришли два письма, одно — от короля с приглашением явиться к нему для избрания нового графа, другое — от претендента (подлинность его была оспорена). Направленные к Людовику люди возвратились через десять дней с посланием от короля; кравчий графа Карла показал его горожанам, которые пришли на поле, где, вне стен города, проходили их собрания; горожане удостоверились, что письмо запечатано; им его прочитали; затем началось обсуждение, в центре которого было не какое-то лицо, но текст. Таким образом, происходило медленное изменение механизма действия властных сил, которое благодаря отчету Галберта предстает перед нами с необыкновенной ясностью.

Здесь, во Фландрии, граф является посредником Господа, граф действует от имени Господа. Как и всех наместников Вседержителя, его отличает благородство, крови; графская власть передается по наследству, от отца к сыну, старшему сыну. Иногда порядок нарушался. В 1071 году дядя графа по имени Роберт, прозванный «болотным графом», ибо он жил в низменной Фрисландии, отстранил племянников, заняв их место. Сам Карл стал в 1119 году наследником своего бездетного двоюродного брата. На этот раз наследство передавалось совершенно законным образом — с согласия совета знатных людей, по воле умиравшего, который доверил Карлу «королевство», взяв с него клятву верности. Династия широко распространилась благодаря замужествам дочерей, их бракам с самими знатными людьми. Карл был сыном короля Дании, но воспитывался, как того требовал обычай, в доме брата своей матери, что облегчило наследование: он не был чужаком.

Благородство крови определило достоинства Карла, в особенности то, что Галберт называет «рыцарством». Он был прекрасным защитником отечества, отцом и покровителем храмов Божиих, справедливым по отношению к сильным, щедрым по отношению к бедным. Весьма ярко эти качества проявились в 1124 году, когда страну поразил великий голод. То было небесное предзнаменование, гнев Господа, который намеревался покарать страну за узурпацию, совершенную Робертом Фризом. Как иначе можно было бы объяснить потрясения? Карл Добрый попытался сдержать удорожание продуктов. Он приказал высеивать ранние сорта хлеба, запретил пивоварение и, что особенно важно, открыл свои амбары. Каждый день в Брюгге помощь получала сотня бедняков. А в промежутках между подобными голодн&ми годами добрый князь постоянно содержал в своем доме обездоленных; каждому он давал по денье, когда приходил молиться в церковь вместе с канониками, своими собратьями. Именно так понимался порядок: перераспределение доходов от сеньории в пользу неимущих.

Но главное, порядок понимался как мир. Умиротворение являлось великим делом для этого примерного графа (возможно, он мечтал о более высоком сане, ибо происходил от Карла Великого; Капетинги своим новшеством показали пример, ребенку дали имя Карл; Галберт напоминает, что ему была предложена Империя, а затем престол в Иерусалиме, ибо граф, конечно, являлся крестоносцем и его достоинства укрепились во время святого паломничества). Граф был озабочен, в первую очередь, буйством фламандских воинов. У него не было врагов на границах. Однако каждый год он выводил 200 рыцарей за пределы своего отечества, чтобы дать ему спокойно вздохнуть. Ради развлечения отряд вступал в схватки с другими отрядами. Рассказ нотариуса из Брюгге высвечивает, таким образом, ту роль, которую начинают играть в политической системе в 20-е годы XII века рыцарские турниры. С их помощью оттачивалось военное искусство. Благодаря им находил выход переизбыток агрессивности у рыцарства. Владетели великих княжеств в Северной Франции брали на себя устройство этих очень полезных спортивных встреч. Но общественному порядку угрожала не только рыцарская вспыльчивость. В народной среде имелись люди, владевшие другими видами оружия, — луками со стрелами, которые могли быть опасными. В четвертый год своего «царствования» Карл Добрый запретил торговцам, горожанам носить такое оружие. Так, под слоем рыцарей и над слоем настоящих «бедняков» — крестьян — в этом крае обнаруживаются группы людей, которые благодаря своей военной силе обладают частью принуждающей власти. Эти люди жили в бургах, у ворот замков, помогая оборонять крепости, не оставляя оружия во время опасных торговых экспедиций. В описываемое время такие люди стали представлять угрозу. Они были способны сопротивляться взиманию повинностей, добиваться предварительного установления размера налогов, как это произошло в Лаоне. Граф Фландрии хотел разоружить этих людей. Они должны были отныне защищать свои права не с помощью оружия, не в сражениях, а с помощью слов, обращаясь в суд. Однако, как замечает Галберт, слово также есть оружие, причем более коварное. Ловкачи могут добиться своего обманом. И он задается вопросом: не явилась ли эта мера по наведению порядка одной из причин беспорядка? Может быть, она не была угодна Господу?

Мощь государя Фландрии во многом определялась тем, что его «королевство» было окраинным. В течение длительного времени страну опустошали набеги морских разбойников и язычников; римские сите здесь были разрушены. В крае оставался один епископ — в Теруанне; отсутствовал епископ в Турне, эта кафедра была объединена с кафедрой в Нуайоне. На протяжении веков графская династия собирала под свои знамена население — первоначально для отражения агрессоров, а затем для сопротивления жестокой морской стихии. Однако избыток «маргинальности» обусловил и слабости графства: Фландрию населяли люди строптивые и склонные к насилию. Графу, опиравшемуся на свои замки, с трудом удавалось держать их в узде.

Представьте себе замок в Брюгге. Внутренний двор его окружен земляным валом и рвом. На одной стороне возвышался «дом графа», построенный из камня, который был привезен издалека. На среднем этаже трехэтажного здания помещался зал, в него выходили двери комнат шателена — управителя и рыцарей, прикрепленных к замку. По другую сторону двора стояла церковь, богатая реликвиями, также сооруженная из камня, имевшая форму восьмиугольника, как императорская часовня в Эксе (Аахене); недавно ее покрыли черепицей. Здесь возносила молитвы коллегия клириков. Их глава — прево — обладал собственным домом с залом и комнатой. Некоторые каноники были людьми семейными и имели свои хозяйства, другие составляли монастырскую общину, вели существование более размеренное, но небедное. Рядом с ними жили нотариусы, хранители архивов. Укрепленный церковный портик представлял собой башню, символ власти. Она «возвышалась над всем остальным благодаря блеску своей красоты, как царский престол посреди отечества, она призывала на все части края спасение и справедливость через безопасность и мир, через право и законы». Сводчатая галерея соединяла графские покои с возвышением в церкви, на котором государь, подобно Карлу Великому, сидя, принимал каждое утро участие в богослужении. Расположение построек свидетельствует о тесном союзе — в лице графа — между функциями военной и литургической. Замок окружали жилища горожан, построенные из дерева, то есть из горючего материала. Городок также был защищен, но лишь простыми рвами, он насчитывал несколько церквей и рынок.

Во Фландрии изобиловали городские поселения, имевшие такую же структуру, — Гент, Ипр, Берг, Бурбур, Сент-Омер, Лилль. Граф переезжал из одного города в другой вместе со своей казной и «семьей». Его господство над замками было не столь сильным, как это часто представляют. В течение 60 лет в Брюгге одной и той же семье принадлежали две службы — шателена и прево. Их возглавлял, как и в клане Гарландов при короле Людовике, носитель церковного сана. Граф пытался усилить свое воздействие, по крайней мере, на новую силу — иностранных купцов. В марте 1127 года они съехались в Ипр «из всех соседних королевств в день престольного праздника Святого Петра, чтобы извлечь выгоду из большой ежегодной всеобщей ярмарки, которая проходила в полной безопасности при мире и под покровительством графа». Среди торговых гостей были ломбардцы; граф приобрел у них за 21 марку прекрасный серебряный кубок. «Местные горожане» должны были выступать поручителями за этих торговцев, своих «гостей». И горожане шли на риск. Некоторых из них убийство Карла Доброго застало в Лондоне. Они зарабатывали там денье, которые встречались еще. редко и возбуждали необыкновенную алчность у военных людей.

Не все воины стояли гарнизонами у графских замков. Фландрия ощетинилась не только замками, но и укрепленными домами. Такие дома не были столь мощными, как замки, но тем не менее предоставляли надежное укрытие. Там горожане в лихолетье хранили свое добро, там находили прибежище разбойники, совершавшие нападения. Некоторые из укрепленных зданий принадлежали рядовым рыцарям, однако хозяевами преобладающего их числа являлись более состоятельные люди, которых Галберт называет князьями, или пэрами: они представлялись равными графу. Хотя графская власть в этом княжестве была одной из самых прочных во Франции, его государь сталкивался с силами конкурентов. В Брюгге такие силы множились в доме шателенов. По словам Галберта, его глава, прево, «продавал» то, что предназначалось на жалование каноникам. Свою «кладовую», денежный запас, из которого прево черпал денье, он смешивал с казной церковного капитула. Обладая немалым состоянием, этот человек выдавал своих племянниц замуж за женихов из богатых родов. А славу собственного рода приумножал благодаря известности своих племянников (по рассказу, их было 16), которых подстрекал к «дракам», к «нападениям». Прево ввел своих родных в графскую семью, один из них служил камерарием, другой — кравчим, третий — секретарем, а сам он управлял канцелярией. В случае необходимости к такому мощному узлу властных сил стекалось значительное число рыцарей. И наступил день, когда «прево со своими племянниками, укрывшись в одной из комнат, вызывали к себе тех, кого хотели». Вход в комнату охранялся по приказанию прево. Примерно 300 человек «принесли клятву взаимной преданности, скрепив ее рукопожатиями».

В результате таких заговоров создавались боевые группы, затевавшие беспорядки, от которых страдали бедняки. Граф был для них единственным заступником. 200 крестьян явились в Ипр, чтобы припасть к его ногам. По их словам, люди из Брюгге, атаковавшие один из укрепленных домов в окрестностях, разграбили их земли. Крестьяне просили князя оказать им «отеческую» помощь для возвращения «скарба», скота, одежды, денег. Посовещавшись со своими людьми, граф отправился карать обидчиков. Он сжег дом одного из глабарей нападавших, им оказался племянник прево. Затем начались переговоры о мире, вместе пили доброе вино, вновь собирались за столом, говорили и пили. Состоялось примирение, но оно было лишь внешним. Злоба не исчезла. Вскоре она привела к убийству.

Беспорядок порождало также несоответствие, возникшее между властью шателенов, их богатством, многочисленностью «друзей», которых они собирали вокруг себя, и правовым статусом самих управителей замков. Такое несоответствие обусловливалось наследственным характером их должности. Ее обладатели (во всяком случае, в Брюгге) являлись потомками «рабов», из числа которых граф набирал своих служащих для обеспечения личной безопасности. Эти люди хотели, чтобы их темное происхождение было забыто, и поэтому роднились с благородными семействами, становились рыцарями, ибо рыцарство было уже не только профессией, принадлежность к нему приобрела социальную ценность. Намеченная цель казалась близкой. Память о рабском положении предков этих агентов власти стиралась, но ослаблялись и узы, связывавшие их с господами. Последние поэтому в ту эпоху повсюду принимали соответствующие меры. Так поступили, например, монахи Сен-Дени по отношению к управляющим монастырским доменом. Что касается графа Карла, то он «ради восстановления порядка в своем королевстве с тщанием разыскал тех, кто ему принадлежал, кто были рабами». Его внимание привлек и клан шателенов Брюгге. Чувствуя опасность, члены этого клана решили убить графа и поставить на его место другого человека, по своему выбору, который, став им обязанным, более не будет представлять для них угрозу. Дело в том, что у Карла не было ни законного сына, ни брата, ни племянника. Имелись лишь несколько двоюродных братьев — сын сестры его матери Тьерри, живший в Альзасе; два сына того его племянника, которого лишил наследства Роберт Фриз; Вильгельм Клитон, сын Роберта Куртгёза; наконец, Вильгельм из Ипра, самый близкий родственник. Его отец, дядя Карла, не имел законной жены, Вильгельма считали бастардом, заговорщики рассчитывали на него. Во всяком случае, спор о наследстве представлялся неизбежным. Все хищники ждали такого спора в надежде чем-то поживиться.

Итак, посреди Поста, во время утреннего богослужения граф был лишен жизни, а вместе с ним несколько верных ему людей — шателен Бурбура, его сыновья. Поражали их мечами, топорами. Тело графа осталось лежать в церкви Брюгге. Убийство ее осквернило. Узнав о случившемся, епископ Нуайона объявил анафему. Нельзя было совершать заупокойную службу. Те из каноников, которые не убежали, положили тело графа в гроб, установили его на хорах. А вокруг него собрались убийцы, пытавшиеся умиротворить покойного. «По примеру язычников и колдунов, — рассказывает Галберт, — они взяли кубок с пивом и хлеб; усевшись вокруг места погребения, они положили это питье и хлеб на стол с гробом, ели и пили на теле блаженного графа, дабы никто не мог как-то отомстить за него». Поблизости от тела толпились нищие, ожидавшие еды, которую, по обычаю, должен был принести им граф. Вскоре сюда прибыл аббат из монастыря Сен-Пьер в Генте, который потребовал выдачи праха мученика, надеясь похоронить графа в монастыре, где уже покоились останки других графов Фландрии.

Некоторое время царило смятение, затем наступила пора возмездия. Во главе мстителей встал близкий «друг» покойного, к нему присоединилась часть горожан. Они осадили замок, в котором укрылись убийцы. Проявив осторожность, каноники заблаговременно вынесли из церкви все раки, все кресты. Оставалась графская казна. Сражались именно за то, чтобы завладеть ею. К соблазнительной добыче сразу же устремились шателен Диксмёйде, шателен Гента, вместе со своими горожанами и всеми оборванцами — маргиналами из соседних деревень. Алчность, которая оказалась сильнее вызванного ею преступления, разорвала связь между шателеном и рыцарями замка Брюгге. «Взяв в руки соломинки, они переломили их, тем самым сложив с себя оммаж, клятвы чести и верности». Прорвавшись сквозь укрепления замка, рыцари загнали убийц в башню, завладели домом графа, безрезультатно искали там его казну, забрав все, что смогли унести, — пшеницу, вина, сукно и даже дверные гвозди.

В этот момент на сцену вступает Людовик VI. К нему в Аррас приезжают первые мстители за Карла Доброго, вызванные туда королевским письмом. Возвратившись в Брюгге, они объявляют: король прибыл, чтобы отомстить за своего кузена, но также ради отмщения Божия, «поддерживаемый Его всемогуществом и силой оружия»; по совету Людовика, «императора франков» (возвышающегося над другими «королевствами»), его бароны и бароны нашей земли выбрали Вильгельма Нормандского: он обладает доблестью, он вырос среди вас; «мы дали ему слово и обещали верность, мы принесли ему оммаж по обычаям графов Фландрии... он отдал нам имущество предателей. Мы советуем, чтобы вы, горожане, приняли графа Вильгельма, избранного и поставленного на графство королем. Если вы того желаете, он упразднит налог на перевозимые товары и земельную ренту с домов в пределах города». Жители Брюгге ответили, что в Вербное воскресенье они уже договорились с фламандцами из окрестных мест, «чтобы избрать человека в графы». Поэтому в Страстную субботу 20 рыцарей, 12 горожан вместе с людьми из Гента должны направиться навстречу посланцам короля, «ибо жители сите и городов Фландрии обещали друг другу ни на что не соглашаться и ничего не отвергать, если только они не будут все вместе». Таким образом, Вильгельм Клитон вновь был избран «графом отечества».

Во вторник он прибыл в город в сопровождении короля. Каноники вышли им навстречу с реликвиями, торжественно и пышно встретили процессию и сопровождали ее, «как то подобает при встрече королевской власти». На следующий день горожане пришли на поле, обычное место собраний. Их сход напоминал те соборы во имя мира Божия, которые устраивались вокруг ковчежцев с реликвиями. Положа на них руку, король, а за ним граф поклялись соблюдать вольности церковного капитула, вольности горожан. В свою очередь, горожане принесли присягу на верность, они признавали себя людьми графа. Затем вышли вассалы, чтобы получить свои фьефы и службу. Галберт описывает церемонию. Она продолжалась три дня, ибо каждый из вассалов представал перед графом. И каждый раз обряд начинался с диалога: «Желаешь ли ты оставаться полностью моим человеком?» — «Я этого желаю». «Тогда вассал складывал ладони рук, граф накрывал их своими ладонями, и они соединялись друг с другом целованием». Затем вассал, прикасаясь к ковчежцам, произносил следующие слова: «Я клянусь честью быть отныне верным графу Вильгельму и безукоризненно блюсти по отношению ко всем и против всех оммаж, который я ему принес по доброй воле и без обмана». Наконец, граф жаловал вассала фьефом, пожалование символизировала передача жезла из рук первого в руки второго.

Вильгельм Клитон объезжал один за другим свои замки, чтобы получать признание по описанному ритуалу. Но «католический» король не уехал. 12 апреля он атаковал убийц, также домогаясь казны. Чтобы обнаружить след сокровищ, король приказал высечь одного из «предателей». В конце концов «христианнейшие рыцари короля Франции» и «городские юнцы» толпой ворвались в башню. Сокровищ там не оказалось. Король прослезился над прахом своего кузена, которого торжественно погребли. Церковь подверглась очищению, ее вновь освятил епископ. Те убийцы, которых удалось схватить, а также их сторонники были истреблены. 6 мая король отбыл из города после прощального пиршества, устроенного в графской палате. За передачу графства в качестве фьефа он запросил огромную цену — 1000 серебряных марок. Алчность отличала и Людовика VI.

В описанных событиях король проявлял крайнюю осторожность. Чтобы обезопасить себя, он сначала остановился в Аррасе, на границах княжества, призвал туда, как в «приграничье», местных «князей», «пэров», баронов. Они должны были в присутствии короля назвать родственника покойного графа, которому следовало бы передать «честь». В этом обсуждении, однако, приняли участие и королевские бароны, избран был кандидат короля Вильгельм Нормандский, его козырь в политике против Генриха I Английского. Людовик заранее дал знать о своих предпочтениях, как это делалось при избрании епископов. Трудности создавала новая властная сила — города. Они претендовали на участие в выборах. Необходимо было договариваться с буржуа, вести с ними торг. Поэтому сюзерену пришлось делать новые шаги, ездить с юным графом из города в город, «ставить» его в каждом из них, добиваться согласия на его въезд. Вильгельм уже привязал к себе «вельмож». В каждой замковой округе он должен был устанавливать отношения со всеми Феми, кто имел вес в местном обществе, с рыцарями и влиятельными людьми «бурга». Из рассказа становится ясно, что горожане давали совместные обязательства, в то же время «друзья» графа, получившие от него «благодеяния», делали это в индивидуальном порядке, один за другим. Почему Галберт с такой точностью передает слова, которые этим людям следовало произнести, с такой тщательностью описывает движения рук, которые они должны были по очереди совершить? Не потому ли, что обычай как раз в тот момент привел к единообразию ритуала? Новшество? Исчезли «конвенансы», отличавшиеся друг от друга по содержанию. Их место заняли обязательства, равные для всех, которые отныне закреплялись в обычае; не было больше нужды подробно эти обязательства перечислять. Так рождалось право. Феодальное право.

Королевская экспедиция ничего не принесла. Король, который ныне не «продавал» епископства, но опустошал епископские резиденции после смерти каждого очередного их владельца, ничего в доме графа Карла не нашел. Чтобы возместить свои расходы, король потребовал выплаты «подъемных», «рельефа» (сбора, который взыскивался при передаче фьефа вассалу из нового поколения). Этот факт убеждает, что данное «королевство» рассматривалось тогда в качестве фьефа. Всякий новый вассал должен был, согласно обычаю, сделать подношение сеньору. В Нормандии обычай устанавливал и размер подношения: 15 фунтов за кольчужный фьеф. Король получил больше. Слишком много. Эта чрезмерность поставила под вопрос успех его экспедиции по восстановлению справедливости.

Новый граф был отважным, достойным человеком. Потому его и выбрали. Он хотел наилучшим образом выполнять свои функции. Но для выкупа фьефа графу нужны были деньги. Он потребовал взыскивать сбор за перевозимые товары, который ранее обещал отменить. Рыцари замков получали часть доходов от этого сбора в качестве денежного фьефа, они осуждали Вильгельма, утверждая, что он не имел права упразднить налог. Граф не мог ущемлять рыцарство. Разве не являлся он «князем воинства»? Опираясь на это воинство, сделав ставку на разногласия между классами, Вильгельм обложил поборами города. В Лилле, в Сент-Омере горожане этому воспротивились. 16 февраля Гент поднялся против своего «несправедливого» эшевена, который также слишком увлекся поборами. Дело здесь оказалось более серьезным, ибо среди местного рыцарства образовалась партия, выступавшая против графской власти.

Когда граф появился, перед ним предстали два воина, в том числе «пэр». Он заявил Вильгельму: «Ты нарушил клятвы, которые мы давали от твоего имени, подтверждая сохранение привилегий, полученных от предыдущих графов людьми земли. Однако ты есть наш сеньор и сеньор всей земли Фландрии. Поэтому мы должны прийти к согласию без насилия, собрав в Ипре знатных людей, равных мне, с двух сторон, вместе с мудрыми мужами из духовенства и народа, без оружия». Такое собрание представляло собой собрание трех сословий. В столь раннюю эпоху, в самой сердцевине «феодальных» структур мы обнаруживаем зачатки Генеральных штатов. В действительности эти структуры были весьма сложными, поскольку в них остатки каролингских учреждений (институт эшевенов) смешивались с описываемым новшеством — приглашением к «совету» представителей «народа», то есть городов. Графа на этом собрании будут судить равные ему (пэры). «Если, по мнению курии, ты можешь держать графство по чести», я с этим соглашусь; если же окажется, что ты человек недостойный, который «не блюдет ни веру, ни закон, коварный, вероломный, то дай нам самим выбрать человека способного среди тех, кто имеет право (по крови)». Прийдя в ярость, Вильгельм разражается следующей тирадой: «Я отвергаю оммаж, который ты мне принес. Я вновь становлюсь равным тебе (этот вызов уничтожает неравенство, которое устанавливал оммаж), и я вызываю тебя на судебный поединок, ибо право на моей стороне, все, что я сделал в графстве, я сделал по праву и по разумению» (rationaliter — это уже обращение к разуму).

Собеседник уклоняется. Назначают день собрания в Ипре. Граф прибывает туда вместе со своими рыцарями. Но они вооружены, их отряд усилен наемниками. Жители Гента приходят на место встречи и заявляют, не приближаясь к графу: «Ты явился при оружии, а мы сейчас соблюдаем Пост (нарушение установления мира Божия); ты собираешься сражаться с вассалами (нарушение слова, данного вассалам)». Посланцы торжественно отрекаются от клятвы верности и от оммажа, разламывая в знак этого соломинки.

Города, один за другим, присоединились к мятежникам, ибо буржуа потеряли все. И они об этом говорят: «Все добытое нами добро граф у нас отнял или это добро мы употребили на пропитание, ибо мы в заключении, мы не можем более ездить на ярмарки». Жители Брюгге еще колебались. Но 30 марта, когда прибыл Тьерри Альзасский, они начали действовать. Собравшись вместе с этим государем на лугу, народ избрал его «графом всей Фландрии». На следующий день сюда вынесли раку с мощами Св. Донациана. Тьерри поклялся на них блюсти городские вольности.

И вот снова король Франции в Аррасе, он приглашает восемь мудрых мужей со всех городов для примирения Вильгельма и восставших против него. Последние ответили: «Ничто в деле избрания и поставления графа Фландрии не касается короля Франции, независимо от того, оставил или не оставил наследника скончавшийся граф. У пэров страны и у горожан есть власть называть самого близкого по родству человека и есть привилегия возводить его в трафское достоинство». До сей поры графов Фландрии и короля соединяло кровное родство. Поэтому год назад рыцари, знатные люди и горожане согласились с вмешательством Людовика VI, «но одно дело — то, что проистекает из родства, а другое дело — то, что почитается справедливым по традиции и по закону». «За право держать землю, которую первый граф получил от короля в качестве фьефа», король получит от нового графа только доспехи.

Таким образом, полностью признается, что Фландрия является фьефом и что за право на него надо платить. Но эта плата — «рельеф» — должна быть символической.

Тем не менее в Аррасе собирались аббаты, епископы, архиепископы. Вильгельм Клитон делал то, что должен был делать. Он возвратил епископу Нуайона 12 церквей, которые держал в качестве фьефа, выступил в роли «защитника и поверенного церквей Фландрии». И Церковь его поддержала. Епископ Нуайона объявил интердикт, архиепископ Реймсский и его другие викарные епископы провозгласили анафему. Тьерри Альзасского сразу же поразила болезнь, доказательство того, что дело его было неправедным. Несколько фламандских священников попытались оказать сопротивление, объявляли отлучения. В записи от 12 июня Галберт изумляется: «Может ли священник так околдовать Господа, что граф оказывается в изгнании?» Но Господь не поддался обольщению, о чем объявил во всеуслышание. В самом деле, он даровал Вильгельму победу в одном из сражений. Кающееся воинство (рыцари обрезали себе волосы, сняли парадные одеяния; граф должным образом исповедовался в своих грехах) обратило в бегство противника — неправедную рать. Фламандцы понесли наказание, которое они полностью заслужили. Разве не дерзнули они распорядиться графской дблжностью? Но затем случилось неожиданное несчастье. 27 июля 1128 г. Господь явил свою мощь, положив конец беспорядку. Он допустил, чтобы Клитон был убит вблизи Алоста (Алста). Сразу же все остановилось, закончился и дневник, который вел Галберт.

Взгляд Галберта на события оказывается вполне современным, а рассуждения о политике — весьма содержательными, его дневник позволяет поэтому внезапно обнаружить в одной определенной точке то, что я пытаюсь распознать, — как постепенно примитивное мышление уступало место мышлению рациональному, семейные связи — связям публичным, феодальная раздробленность — монархической концентрации. Именно поэтому я столь подробно передавал рассказ Галберта. Но этот рассказ завершается вопросом: почему произошло столь явное изменение Божественной воли? По своему милосердию Господь избавил Фландрию от порочного князя. Посредством какой-то симонии Вильгельм приобрел княжество и оказался тираном. В течение некоторого времени этот злой человек был орудием в руках Господа, каравшего Фландрию за грех, которым она себя запятнала полвека назад, — за кровавую узурпацию Роберта Фриза.

Во второй половине XII века решительно меняется характер борьбы за власть. В ее орбиту втягиваются отныне более крупные силы, а их движение совершается в соответствии с нормами права, которые становятся все более строгими, — нормами феодального права, закрепляющего иерархические структуры. Государи еще могли сколько угодно именовать «королевствами» подвластные им территории, принимать позу защитников их «отечества». Какой бы мощью ни обладали эти государи, княжество каждого из них зависит от короны. Число корон невелико, ни у кого не достанет воображения, будто можно создать новые короны. Поэтому самые великие князья мечтают о том, чтобы когда-нибудь увенчать свою главу одной из существующих корон, как это некогда удалось Вильгельму Нормандскому. Они ожидают случая, надеясь на угасание королевских династий. Действительно, такие династии хрупки, ибо по осмотрительному обычаю рождение законных наследников мужского пола ограничивается, чтобы не допустить раздробления наследства. Поскольку характер власти остается семейным, на политической арене царит случай. Случайным было то, что Генрих, король Англии, умер в 1135 году, не оставив сыновей, как и Карл Добрый семью годами ранее. Сразу же столкнулись два претендента — граф Блуа и граф Анжу. Случайным оказалось и ΐο, что, подобно Карлу и подобно Генриху, герцог аквитанцев Гильом умер в 1137 году, не оставив законного сына. Незадолго до кончины герцог выдал свою дочь Алиенору замуж за Людовика из династии Капетингов.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

М. А. Заборов.
Введение в историографию крестовых походов (Латинская историография XI—XIII веков)

С.Д. Сказкин.
Очерки по истории западно-европейского крестьянства в средние века

Вильгельм Майер.
Деревня и город Германии в XIV-XVI вв.

Любовь Котельникова.
Итальянское крестьянство и город в XI-XIV вв.

под ред. А.Н. Чистозвонова.
Социальная природа средневекового бюргерства 13-17 вв.
e-mail: historylib@yandex.ru
X