Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
Жорж Дюби.   История Франции. Средние века

Церковь

В 20 — 30-е годы XI века в истории Франции наблюдались две противоречивые тенденции. Первая, приведшая к раздроблению власти, ее сосредоточению вокруг замка, уже близилась к своему завершению. Силу набирала вторая тенденция. Она была связана с ростом населения, оживлением торговых обменов и свидетельствовала о восстановлении более крупных политических образований. Эта тенденция, которая затронула прежде всего Церковь, пережившую меньший упадок по сравнению со всеми другими институтами, воспринималась людьми того времени, еще сохранявшими убеждение о развращающем воздействии на человека движения земной истории, как возврат к прошлому, восстановление.

Реформационный замысел исходил от ученых, размышлявших над понятиями древней политической системы — римской. Во имя libertas — свободы — они утверждали, что Церковь нельзя покорить, что все, чем она обладает в этом мире, должно быть неподвластно мирским силам. Устанавливая различие между auctoritas — авторитетом и potestas — мощью, властной силой, ученые признавали, что миряне осуществляют «власть-силу» при условии, если их контролирует церковная «власть-авторитет». Эти принципы были реализованы в учреждениях мира Божия, в теории трех функций. Но реформа предполагала обновление Церкви, которая в силу своей беспорочности занимает господствующее положение в иерархии заслуг и земных властей. Церковь надо было сделать еще более чистой. Следовало также изменить неправильный порядок, в соответствии с которым монашество ставилось выше епископата.

Бесспорно, до начала XII века монахи обладали в королевстве Франции самой высокой властью. У нее были два источника. Первый — святые. Местами поклонения, самыми действенными из их числа, были отнюдь не соборы. Яркий пример тому — события, произошедшие в 1128-1129 годах в Париже. Его жителей поразила язва. Проповедники обрушили свой гнев на пороки. Небеса, восклицали они, возмутились теми опасными привычками, которые завели ныне мужчины, чересчур заботясь о своей прическе, отращивая длинные волосы на женский манер, наряжаясь, как женщины, надевая сапоги с длинными носами. Напрасно приходили в Нотр-Дам больные; чтобы эпидемия отступила, понадобилось перенести с холма в собор мощи Св. Женевьевы. Умело распространяемая молва о чудесах направляла набожность верующих к ковчегам с мощами, а пожертвования шли монахам, хранителям мощей. Они извлекались из склепов, когда это было необходимо. Поток приношений не переставал увеличиваться в течение двух первых третей XI века, обогащая крупные монастыри, хранившие реликвии, землями, рабами, правами на распоряжение и покровительство, на доходы от кутюмов.

Свои благодеяния святые оказывали тем охотнее, чем меньше их служители были запятнаны грехом. Спасение и процветание отечества зависело от чистоты сообщества людей, собравшихся вокруг святых могил. Поэтому в первую очередь были реформированы аббатства, немало пострадавшие в X веке от нападений язычников. Реформу проводили государи, многие из которых имели сан аббата. Все они, и великие, и малые, сознавали свой долг, понималиг что очищение могло бы поднять их престиж. В Марселе находился очень древний монастырь с мощами Св. Виктора, разрушенный сарацинами и затем восстановленный, он принадлежал семейству виконтов. В 1005 году глава семейства решил дать монастырю «вольную». По его настоянию епископ (епископскую должность занимал брат виконта, только что унаследовавший ее от своего дяди) произнес, в согласии с епископом Римским, словесные формулы, в соответствии с которыми аббатство и его владения освобождались от всякого вмешательства. Так обеспечивалась стабильность, необходимая для возрождения добрых нравов.

Как видим, очищение началось с освобождения. Оно продолжилось благодаря объединению монастырей. Набожные священники, которым государи поручали преобразования, переходя из одной обители в другую, брали с собой из уже реформированных сообществ нескольких достойных монахов, чтобы те могли на новых местах сеять семена добронравия. Для всех членов сообществ, которые реформатор стремился усовершенствовать, он представлялся отцом, там чтили память о нем. Иногда реформатор соглашался остаться единственным главой обители, в его отсутствие аббатские функции выполнял один из монахов — настоятель, приор. Возникало семейство. Одновременно завязывались братские связи между самими монастырями. Они не были слишком тесными, однако обладали достаточной прочностью, содействовали укреплению единства монашеского корпуса, объединяя в молитве монахов многочисленных монастырей, имена живущих и покойных их собратьев. Благодаря распространению того, что отцы Церкви называли caritas, любовью к Господу и любовью к ближнему во имя Господа, произошло своеобразное собирание многолюдных монашеских сообществ, живших на всем пространстве христианского латинского мира, то есть Империи. В первой половине XI века в Галлии не было более мощного, более устойчивого организма, чем реформированное бенедиктинское монашество. Несомненно, именно благодаря этой силе удалось потеснить ересь.

Однако конгрегации монастырей намеревались избавиться от опеки епископов и с этой целью становились под дальнее покровительство епископа Римского, используя имперские скрепы. В 1005 году епископ Марсельский с согласия папы объявляет запрет: «Ни один епископ... не смеет отбирать... у монастыря какое бц, то ни было владение». К этому времени аббат Флёри уже успел получить от папы такую же привилегию; в 1025 году епископ Римский освободил от обложений все сообщества клюнийского семейства. Таким образом, в результате монастырской реформы на территории епархии появляются «дыры» — самостоятельные анклавы. Епархия расчленяется подобно тому, как расчленялась территория графства, на которой утверждалась независимость владельцев замков. Реформа способствовала подъему престижа Рима, и вновь вспомнилось великолепие Империи. Реформа представлялась новым Возрождением.

Возглавить это Возрождение мечтали монахи, которые читали псалмы в бесчисленных обителях, зависевших от Клюний-ского аббатства. То были лучшие из монахов, самые многочисленные, самые могущественные. Они были убеждены в том, что указывают путь, выполняют предначертания свыше, идут первыми, ведя за собой всех других к неземному совершенству. Поэтому в их глазах епископы выглядели как простые помощники, приглашаемые из внешнего диоцеза для совершения в нужное время благословений, помазаний и в некоторых случаях — обряда посвящения в монахи. Ибо аббатство Клюни отныне брало на себя священническую функцию. Монахов, которые до той поры являлись кающимися мирянами, Клюни намеревался превратить в священников. Отнюдь не для того, чтобы послать их нести народу слово Господне. В приходские церкви, принадлежавшие клюнийским филиалам (а количество таких филиалов не переставало увеличиваться благодаря пожертвованиям, доходы от которых использовались и светскими сеньорами), направлялись духовные лица низшего ранга; выполнявшиеся ими пастырские обязанности были столь заурядными, что монахам не приходила в голову мысль возложить их на себя. Монахи витали в облаках. Если они и соглашались быть священнослужителями, то для того лишь, чтобы в своих роскошных и закрытых для посторонних базиликах совершать литургии, «непрерывно, начиная с первого утреннего часа и до часа покоя», с такой пышностью, что их можно было принять «скорее за ангелов, чем за людей». Благодаря своему ангелоподобию они возвышались над всеми другими священниками, прежде всего — епископами.

Клюнийцы стояли выше и светских государей, стремились включить их вместе с предками в молитвенное сообщество, в братство, подобное тому, которое связывало дружественные обители. Этой цели удавалось достичь благодаря высокому молитвенному искусству в материнском аббатстве и в бесчисленных его общинах. В Клюни хранились немногие чудотворные реликвии. Своим влиянием на внешний мир Клюнийское аббатство было обязано литургическому искусству. Его монахи покинули этот мир, но сохраняли связь с ним благодаря «бургам», разраставшимся у ворот главных обителей, благодаря обширным помещениям внутри монастырской ограды, предназначенным для приема посетителей: как знатных людей, так и бедняков. Задача монастырского устава Св. Бенедикта в его клюнийском варианте как раз и заключалась в том, чтобы путем духовного напряжения, благодаря которому монахи стремились уподобиться ангелам, множить «деяния во имя Господне», возносить хвалу Всевышнему со все большим блеском и улавливать в сети Св. Петра чарами этого празднества, предвосхищающего райское великолепие, всех живущих христиан, но в особенности и прежде всего — усопших. Усилия клюнийцев в то время были направлены главным образом на то, чтобы поднять искусство поминальных церемоний. И в этом они преуспели. Император, короли, все земные владыки вместе со своей покойной родней оказались благодаря таким церемониям плененными.

Под покровительством двух других усопших — римских мучеников Петра и Павла — строился и распространялся между 1020 и 1090 годом своеобразный ordo cluniacensis — Клюнийский орден. Первоначально во главе его стоял аббат Одилон, затем — Гуго, каждый из них возглавлял конгрегацию на протяжении полувека. Орден представлял собой монархию, устроенную по семейной модели: государство в ту эпоху не могло и мыслиться в другой форме. Политические притязания клюнийцев сильнее всего выразились в их строительных предприятиях. Именно эти предприятия поглощали в отмеченный период те возросшие ресурсы, которые аббатство получало благодаря окружавшему его почитанию, в основном в виде поминальных пожертвований. Одилон распорядился перестроить в классическом романском стиле большую церковь, приказав доставить с юга римские колонны, которых там еще сохранилось немало. Гуго, в свою очередь, решил снести только что завершенную постройку, возвести нечто новое, превосходящее прежнее по пышности и по величине. Новая церковь, освятить которую прибыл папа, по своим размерам была больше базилик, сооруженных в Риме на могиле Св. Петра и Павла. Ее непомерно вытянутый неф напоминал долгий путь, ведущий в ангельскую обитель. У входа в церковь, над дверьми, были установлены каменные статуи, напоминающие те, которые можно было увидеть в Арле, в Нарбонне на развалинах языческих храмов. Нам трудно представить себе то потрясение, которое вызвало это нововведение. Скульптуру более не скрывал полумрак сводов, как смущавшее взоры изображение Св. Фуа. Статуи открывались всем взорам, всем ветрам, как в Риме.

Клюни есть новый Рим. Клюнийцы мечтали заменить своим орденом разрушавшуюся королевскую власть (и проницательный Адальберон Лаонский уже писал об этом начиная с 1025 г.). Они извлекали выгоду из укрепившегося престижа папского престола, выступая ныне в качестве посредника в спорах между папой и императором, проповедуя великодушие в Каноссе, а великий приор Клюни, второе лицо после отца-аббата, стал понтификом в 1088 году, приняв имя Урбана И.

На пути осуществления мечты клюнийцев о всевластии стояло, однако, препятствие — другая структура, также унаследованная от прежней Империи, — епископский корпус. Этот корпус не оторвался от земли ради божественных высот. Он оставался на своем законном месте, прочно укоренившись в мирские дела, будучи по крови связанным со всей высшей знатью, а институционально — с королевской властью. Как утверждали монахи, именно по этой причине епископы слишком глубоко погружены в плотский мир. Не без оснований их обвиняли в еретической симонии. Между тем, первым и необходимым союзником Клюни был как раз епископ — папа, хотя папский престол с некоторого времени неизменно занимали монахи. Именно он, епископ Римский, взял в свои руки в середине XI века дело проведения второй реформы — преобразования епископата.

Очищение духовенства является задачей неотложной, утверждали ригористы, ибо его покрывают позором два зла — женолюбие и сребролюбие. В XI веке все или почти все священники являлись людьми женатыми, как и каноники. Но отнюдь не епископы, хотя имелись основания сомневаться в их целомудрии. Они должны были хранить эту добродетель, подавать пример воздержания, заставлять всех духовных лиц следовать их примеру. Весь народ поддерживал такое требование: священники совершают таинства, их руками сообщается святость, но она не передается, если эти руки коснулись тела женщин. В соответствии с теорией трех функций, люди, выполняющие самую высокую из них — религиозную, должны быть если не девственниками, как добрые монахи, не совершенно чистыми, то хотя бы отказаться от сожительниц. Реформирование, восстановление порядка, согласного с волей Господней, предполагало разделить лиц мужского пола почти такой же резкой границей, какой разделен род человеческий на мужчин и женщин, причем это новое разделение также связывалось с отношениями между полами. Реформа состоялась. В конечном счете она привела к некоему дуализму не только в социальном, но и в культурном устройстве Западного мира. Священнослужителей, обязанных соблюдать безбрачие, строго отделили от верующих, которым следует вступать в брак.

Реформаторам представлялось возмутительным и то, что священники, освобожденные таким образом от плотского, возводятся в духовный сан нечистыми руками — руками мирских владык, которые должны продолжать свой род, законно занимаясь плотской любовью. Важно было лишить этих государей права избирать епископов, от которых зависело все, ибо епископ как бы духовно порождал свое духовенство. Это второе требование непосредственно затрагивало область политического. Инициаторы реформы намеревались превратить Церковь в настоящее государство, обладающее властью авторитетом и свободой, то есть в институт, стоящий выше всех остальных и полностью самостоятельный. А это предполагало, что духовенство должно пополнять себя само. Однако государи, продолжая следовать каролингским традициям, назначали епископов. Лучшие из государей выбирали их из своей родни. Когда взошел на трон Вильгельм Завоеватель, архиепископ Руанский являлся его дядей, епископы Лизьё, Авранша — его кузенами, его брат должен был вскоре стать епископом Байё. В то же время Вильгельм сохранял верность союзу с папством. Episcopatus — епископская власть и приношения мирян, позволявшие ее отправлять, большей частью составляли, как в Марселе, неотъемлемое семейное достояние. Разумеется, никакой передачи денежных средств не было, если глава дома ставил на епископскую кафедру кого-либо из своих сыновей или племянников. Однако можно было говорить о денежной сделке, симонии, ибо все родственники по мужской линии сообща владели благами, которые давало епископство, в их распоряжение поступала звонкая монета, получаемая за свершение таинств. Симония проявлялась более очевидно в тех случаях, когда материнскую церковь вместе с правами на юрисдикцию, усиленными благодаря учреждениям мира Божия, государь доверял лицу, доходы которого проистекали из другого дома. К этому присовокуплялись — внутри сите и за городскими стенами — башни с рыцарскими гарнизонами и с крупными сеньориями вокруг. Передача столь значительной доли властной силы представлялась «благодеянием». Ничто ее не отличало от передачи в пользование «чести». Облагодетельствованный чувствовал себя обязанным «любить» господина, проявившего щедрость, служить ему. Получивший благодеяние как бы отчуждал себя. Ему прежде всего следовало сделать ответный дар. Таков был обычай. Поэтому в условиях возрождения торговли то, что фактически вытекало из церемониала дружбы, принимало вид торговой сделки. Чтобы внести большую ясность в проблему, я вновь обращусь к конкретному случаю. Случаю необыкновенному, как и все те, о которых повествуют наши источники, столь немногочисленные в ту эпоху. Но текущую практику легче разглядеть, если рассматривать события, выходящие за рамки обыденного. Речь здесь пойдет об архиепископстве Нарбонны.

В Нарбонне, обширном сите, основанном римлянами, в середине XI века еще сохранялась значительная часть античных сооружений, в частности городские стены. В базилике, возведенной на могиле местного святого — Павла, существовала самостоятельная духовная коллегия. Она имела собственную сеньорию, свой бург, заселенный церковными служителями и теми, кто жил за счет паломников. В кафедральном соборе имел свою резиденцию и вершил суд архиепископ. По крайней мере в течение уже сотни лет город оживляло его близкое соседство с морем и с границей мусульманской Испании. Через Нарбонну пролегала Домицианова дорога, горожане получали выгоду от движения по ней, а также от добычи соли. Наряду с вином соль являлась единственным тяжеловесным продовольственным товаром, который тогда перевозили на дальние расстояния. В XI веке Карл Лысый уступил архиепископам права на половину доходов, получаемых графом в качестве дорожной пошлины, сборов с кораблей, с добываемой соли. Прелаты также эксплуатировали довольно многочисленную еврейскую общину, несомненно крупнейшую в Галлии, собравшую весьма искусных ремесленников, первостатейных ученых мужей, умелых и очень богатых торговцев. Они дорого платили тем, кто обеспечивал им хотя бы частичную безопасность. Доходы от всех этих исключительных прав не переставали возрастать. В начале века вблизи собора выросли еще три бурга. Один носил показательное название — «новогород». Бурги развивались, будучи отделенными друг от друга. Каждое из трех скоплений домишек окружали рвы, а в старых римских стенах стояли лагерем воины. Все это держал в руках архиепископ, но не один. Свидетельство, которое я привожу, принадлежит его главному конкуренту — виконту. Как и Гуго из Люзиньяна, он приказал составить этот документ домашнему клирику — для защиты своих прав перед церковными судьями, которые требовали письменных доказательств. Претензии виконта к архиепископу были изложены на Великом соборе, состоявшемся в 1059 году под председательством архиепископа Арльского, Раймбауда де Рейана. Как и его собрат в Нарбонне, этот духовный владыка жил в тени императорских дворцов былых времен, владел солью, был сеньором рыцарей.

«Я, Беранже, виконт сите Нарбонны, гласно обращаюсь с жалобой против моего митрополита, вашего собрата, к святому собранию викариев Господа, легатов верховного римского папы, который является наместником Святого Петра, первого среди апостолов, [к собранию] архиепископов и епископов, выступающих от его имени, и аббатов... приверженных католической вере... с тем чтобы моя жалоба была выслушана, рассмотрена и решена». Таким образом, Рим присутствует в Арле, и не только как память о его легионерах, но и в лице самого епископа Римского, который только что взял в свои руки реформу, решил проводить ее самолично или с помощью своих специальных посланников — легатов. Операцию он начал с той части христианского мира, где почва для реформирования была наиболее благоприятной, — с юга Галлии. Шестью годами ранее один из таких легатов — монах Гильдебранд, будущий папа Григорий VII, был вдохновителем решений подобного собрания — собора в Эмбрене, и этот собор сместил епископа, виновного в симонии. Оздоровление продолжалось. Тот факт, что вошедший в конфликт с прелатом светский государь вынужден был жаловаться архиепископальному Синоду, в составе которого не было ни одного другого светского лица и где доминировала римская власть, ясно указывает на переход imperium а в другие руки. Державная мощь принадлежит ныне церковным владыкам; принципы и учреждения мира Божия победили, а церковная реформа позволила полнее реализовать эти принципы, отодвинув в сторону светских держателей власти.

В своем прошении Беранже сначала описывает ту картину, которую представляло собой archiepiscopatus — архиепископство. То было, по его словам, прекраснейшее владение, «одно из наилучших» в южной Галлии. Заметим, что в связи с этим виконт называет имя Карла Великого. Его хорошо помнили в древней Септимании, король франков не забыт в готском краю.

Документ разумно начинается с описания того, что составляет основу архиепископской мощи, — прекрасных поместий и особенно замков. На этом земельном богатстве держится кафедральный собор. Когда-то он был «наполнен книгами, украшен алтарями, ковчегами, золотыми крестами, блистал золотыми венцами, драгоценными каменьями». Собор сиял, как он должен сиять, предвосхищая Иерусалим небесный. Наконец, добрые прелаты отправляли богослужения, следуя небесным предначертаниям; замки и домены не передавались мирянам, а непосредственно управлялись служителями Господа; коллегия каноников совершала в назначенные часы публичные молебны. И вот этот прекрасный, столь отлаженный механизм оказался ныне испорченным из-за небрежения нынешнего архиепископа, и именно поэтому Беранже обращается с иском; как рачительный государь он желает, чтобы в его сите служение Господу было таким, каким ему подобает быть.

Если епископ плох, то не потому ли, что он заплатил деньгами за свое поставление в должность? По правде говоря, виконт не считает злом то, что должность куплена. Когда-то он дал на это согласие; покупка была совершена 40 лет назад при его участии. В 1019 году, после смерти предыдущего прелата, граф де Сердань хотел приобрести архиепископство для одного из своих сыновей, Гифреда. Тот был еще совсем ребенком, десяти лет от роду. Не будем удивляться: лишь четыре года отделяли мальчика от зрелости, а малолетство являлось залогом его непорочности. Завязались переговоры с людьми, которые распоряжались правами на это имущество, поскольку они управляли делами сите Нарбонны. Эти люди выступали совместно — граф Руэрга, маркиз Готии, и его виконт. Покупателю было чем платить, ибо он обосновался на границе в те времена, когда мусульманские царьки платили франкам дань серебром и золотом. Будучи очень набожным человеком, родич Олива, аббат Риполла, епископ Виша оказался в числе самых горячих сторонников реформы. Он основал монастырь Сен-Мартен-дю-Канигу, куда удалился на покой в 1035 году, за 15 лет до своей кончины. Сеньор хотел достойным образом устроить одного из своих сыновей — так, чтобы тот молитвами помогал спасению его родни. За такое устройство ой предложил 100 тысяч су, представив доказательства своей добросовестности. Беранже в тот момент также был молод, хотя уже участвовал в делах своего отца, правда, не имея права решать. Его отец и мать не приняли предложения. Архиепископство принадлежало их дому уже несколько поколений. По завещанию деда Беранже, в 977 году один из его сыновей стал виконтом, другой — архиепископом, — тот, который умер накануне описываемых событий. Как и во многих других сите, семья имела в Нарбонне в совместном распоряжении архиепископство и виконтство. Здесь царил порядок. Он был нарушен лишь из-за того, что старый виконт и его жена в конце концов уступили давлению маркиза, а также давлению их сына. Беранже женился на дочери графа де Безалю, брата графа де Сердань; Гифред приходился ему кузеном, был моложе его. Для Беранже продажа представлялась способом оттеснить своего отца. В те времена семьи раздирались конфликтами поколений, обусловленными становлением родовых структур. Беранже признается: чтобы побороть своего отца, он даже угрожал ему смертью.

Гифред был возведен в архиепископский сан, но после того лишь, как клятвенно обещал виконтам безопасность: никоим образом не покушаться на их личную безопасность, на их имущество, «честь». В первое время он тщательно и примерно выполнял свои обязанности. Противник прелата приводит два примера его добропорядочности. По приказанию Гифреда в Испании были найдены, выкуплены и перенесены в городской собор реликвии двух святых покровителей этой церкви, мучеников Жюста и Пастора. Таким образом возрос капитал святости, что шло на пользу всей Нарбонне. По всей видимости, подобная операция была проведена в рамках военных мероприятий, с помощью которых начиналось вытеснение мусульман в Ispania: война отнюдь не казалась противной очень молодому архиепископу. Гифред также созывал соборы для распространения мира Божия. На одном из них, в 1043 году, священникам запрещено было брать в руки оружие. Архиепископ отказался отныне возглавлять конные наезды, торжественно объявил о том, что он лично в них более не участвует, что анафеме может подвергнуться тот из его викарных епископов, кто не лишит себя радости боевых схваток. Несколько позже, в 1054 году, на новом соборе он добился того, что под защиту мира Божия были поставлены торговцы, что предписано было запрещение воевать с вечера среды до утра понедельника, что, наконец, было осуждено всякое насилие между христианами: «Христианин, который убивает другого христианина, проливает Христову кровь». Воины должны отныне обращать оружие только против неверного и в войне, единственно из всех признаваемой справедливой, — в священной войне. Таким образом, даже сама жалоба на Гифреда рисует его как реформатора, идущего в первых рядах обновляющих Церковь. Несомненно, что именно эта деятельность поссорила его с виконтом.

Применяя принципы реформы, архиепископ хотел освободить достояние своей церкви от мирской власти. С этой целью он возвел новые замки, окружил себя своими рыцарями. А для того чтобы крепче привязать рыцарей к себе, чтобы они с большим рвением защищали «вольность Церкви», прелат щедро наделял их землей. Беранже чувствовал себя одураченным, он видел, как у самых дверей залы, где он пировал с товарищами, крепнет конкурирующая сила. Виконт обвинил архиепископа в том, что тот расточает наследие собора, осыпая милостями своих людей. Как это обычно случалось, между отрядами двух противников вспыхнули стычки. «Рыцари замков» пошли друг на друга. Множились их столкновения, а затем и убийства из мести. Однажды, рассказывает Беранже, из башни архиепископа появились рыцари, которые убили одного из его людей; архиепископ же встал на защиту своих людей и отказался их судить. Во всяком случае, судить их так, как хотел бы он, виконт. В другой раз два его рыцаря, которые охраняли Сен-Совёр д'Аниан, были захвачены рыцарями Гифреда. И нет сомнения — архиепископ является жестоким человеком, покровителем шайки наемных похитителей.

Другой аргумент истца — симония. Для того чтобы устроить своего брата, прелат приобрел за 100 тысяч су епископство Юржеля. И на этот раз возмущение Беранже вызывает отнюдь не сам по себе факт сделки. Он изобличает два преступления. По его словам, Гифред прежде всего не должен был в связи со сделкой приносить оммаж, влагая свои руки в руки графини Юржеля, которая держала графство от имени своего несовершеннолетнего сына. По рассказу виконта, у всех местных вельмож это вызвало отвращение. Почему? — Как же может архиепископ выполнять этот обряд? И как же он может вкладывать свои руки в руки женщины, существа нечистого? Далее, для оплаты покупки Гифред приказал- содрать золотые и серебряные пластины с алтарей, ковчегов, крестов, отдать священные сосуды на переплавку ювелирам, причем еврейским ювелирам. Прекрасный пример детезаврации, возвращения в оборот накопленных сокровищ. Книги также пошли на сторону. Нарбоннский кафедральный собор лишился своего наряда, и совершение культа утратило подобающее ему великолепие. Будучи признанным покровителем этой церкви, потенциальным наследником богатства, которое таким образом расточается, Беранже выступает с обвинением.

В этом месте текста упоминается длительный конфликт между двумя властными силами, когда военные действия перемежаются перемириями, соглашениями «конвенансами». Одно из таких соглашений, заключенное при посредничестве викарных епископов, приводит к разделу на две равные части доходов, получаемых от «правосудия христианства», то есть от судов, наказывавших нарушителей перемирия Божия. Свою долю виконт оставляет на содержание собора. Это сумма в 10 тысяч су, что дает представление о величине ренты, ставшей предметом соперничества, а также показывает, сколь прибыльным может быть капитал, вложенный в епископскую кафедру. Наконец, тот факт, что виконту пришлось уступить причитавшуюся ему долю, свидетельствует о победе архиепископа, который добился полноты своей юрисдикции в городе по делам мира Божия. Но эти хрупкие договоренности вскоре были нарушены. В конце концов виконту, кажется, удалось поднять против своего конкурента каноников кафедрального собора и их главу — архидиакона, использовав спор о мощах Жюста и Пастора и о пожертвованиях, которые благодаря этим реликвиям притекали. Беранже предложил свое посредничество; спор должен был бы разбираться судом под председательством архиепископа Арля, сам виконт держал бы залог на сумму до 10 тысяч су; до суда никто не мог бы пользоваться доходами от пожертвований. Но архиепископ, облачившись в pallium, яркий плащ, символ достоинства, пошел на разрыв, покинул сите, увезя с собой реликвии. Он перенес свою резиденцию в одну из деревенских церквей, поместил там книги, кресты, большое распятие, собрал новый капитул из числа добрых клириков, принявших реформу. Для Нарбонны это было несчастьем: «У благородных людей и у всего народа края был обычай приходить в сите и в его собор, а у грешников — нести свои дары и делать вклады на церковное устроение, Гифред же их отвратил, — рассказывает виконт, — и собирая эти средства, употребил их на жалованье своим воинам». Жалоба была серьезной. Ей был дан ход. Последовали новые переговоры, обмены гарантиями, клятвами. Прелат, как кажется, обещал возвратиться, но из-за своего упрямства нарушил клятвенное обещание. Наконец, Беранже сделал опасный и хитрый ход, прибегнув как к последнему средству к помощи женщины. Эта женщина находилась в родстве с ним, но одновременно была двоюродной сестрой Гифреда. Она пришла к нему и умоляла его вернуть реликвии. Напрасно. Тогда, действуя без ведома своего супруга (по крайней мере, так утверждается в документе, ибо поступок граничил со святотатством), эта добрая жительница Нарбонны похитила реликвии из маленького святилища. По утверждению виконта, это место еще не было освящено, что смягчало ее вину. Но проступок, тем не менее, оставался серьезным, входил в круг тех, которые отныне суровейшим образом карались в соответствии с кодексом мира Божия. Архиепископ немедленно нанес ответный удар, предав анафеме Беранже, его жену и детей. Тщетны были все их усилия уйти от этого страшного удара, бросившись к ногам прелата, окруженного своим двором. Как говорится в документе, отлучена была «вся земля». Надо понимать это так, что на всю городскую территорию был наложен интердикт, запрет на богослужения. Не разрешалось более проводить крещения, погребения, мессы, благословения; иссякли все источники святости для подданных виконта, им пришлось умолять его покориться. Он подчинился наполовину и решил обратиться в суд. А членами его являлись те люди, которые учредили организацию мира Божия. Отныне исключалось посредничество родственников и друзей противных сторон. Их спор должен был рассматриваться в иерархизированных структурах церковной юрисдикции.

Эти структуры, заимствованные у государства, которое умерло, у Римской империи, предвосхищали структуры будущей государственности. Именно таковой оказалась роль мироохранительного движения и церковной реформы в истории публичной власти во Франции. Решение по делу должно было вынести собрание епископов провинции, на котором председательствовал не митрополит, поскольку он являлся одной из сторон в споре, а его сосед, архиепископ провинции Арля. Беранже поклялся возместить причиненный им ущерб, выплатив сумму до 10 тысяч су. (Еще 10 тысяч, совсем недавно речь шла о 100 тысячах — в совокупности это составляет 1 миллион 200 тысяч денье. Нет ли преувеличения в документе? Или писцы в ту эпоху не умели оперировать большими суммами? Или же, наконец, деньги начинают течь рекой, которую питают рассеиваемые церковные сокровища, операции еврейских финансистов, выменивающих драгоценные металлы в исла-мизированной Испании?) В Арле и состоялся собор, в котором участвовали посланцы папы. Беранже представил ему свое прошение, делая упор на симонии Гифреда. Повторю, обвинял его виконт не в том, что тот приобрел за деньги место епископа, а в том, что для его оплаты «продал все священные знаки, принуждал всех епископов, которых ставил, отдавать ему деньги, вплоть до последнего денье... если вы мне не верите, то спросите у епископов Лодева и Элна: они были поставлены им». Гифред обвинялся и в том, что брал деньги за освящение церквей. Каждый помнил, что именно за это только что был отстранен от должности епископ Эмбрена и что Гифред уже был отлучен от Церкви в 1055 или 1057 году самим папой (мы не знаем, почему; вероятно, из-за симонии или, скорее, из-за того, что Гифред не осудил незаконный брак графа Барселоны).

В этот конфликт, объект которого — мирская власть и ее доходы, — власть духовная проникает с двух сторон. Архиепископ объявляет анафему, виконт осуждает грех, будучи уверенным в том, что его услышат приверженцы реформы, все те духовные лица, которые обращают взоры к Риму и его легатам. Ибо не только клюнийские монахи мечтают об обновлении Империи. Немонастырская церковь также мечтает ее восстановить, но в другой форме — в виде государства, управляемого священниками, которые сами образуют иерархию. Вершину ее составляет, естественно, престол Св. Петра. Для того чтобы возвышаться над всеми другими людьми, священники должны быть чистыми. Дурных епископов поэтому следует изгонять. И реформаторы выслушали жалобу виконта Нарбонны. Он угрожал: если суд не признает мою правоту, «я буду считать ничтожным отлучение, произнесенное Гифредом, я не буду соблюдать никакого перемирия в моей земле, и я более не буду обращаться к папскому суду». Но легаты сохраняли спокойствие. Эта жалоба позволяла им обуздать могущественного прелата, заставить его признать верховенство епископа Римского под угрозой отрешения от сана, замены более послушным человеком. Что же касается виконта, то они еще крепче держали его в своих руках. И не потому, что он нарушал порядок в супружеских отношениях, обвинялся священниками в двоеженстве или кровосмешении, как это случилось с графом Барселоны, а позднее — с королем Франции. Он просто-напросто стал жертвой недавно установленной системы норм мира Божия. Его законным образом изгнали из сообщества за нарушение этого мира, его земля подверглась интердикту, ему не давали покоя его запуганные домочадцы.

Мы не знаем, какое же решение вынес собор в Арле. Нам известно лишь то, что Гифред не был смещен, что через семь лет он примирился с сыном Беранже, который являлся соправителем своего старого отца. На этот раз проводниками компромисса были не священники. Достичь его помог граф Тулузский Раймонд де Сен-Жиль, ставший графом Руэрга, а следовательно, маркизом Готии. Сыгранная этим государем роль возвещает о том, что начиная с 1066 года происходит возрождение светской власти. По соглашению, территория Нарбонны, включая и еврейский квартал, который, без сомнения, приносил самые крупные доходы, была разделена на две половины. В 1112 году документ был возобновлен, отшлифован. Более четкими стали статьи о разделе соляных разработок, башен и домов, правосудия. Под юрисдикцией виконта находились такие преступления, как покушения на жизнь во всем городском пространстве, епископ судил клириков и всех людей Церкви. Вопросы морали уже не поднимались, речь шла о практических делах, о сеньории и доходах от нее.

Спустя семь лет, в 1119 году, в церковный собор вновь поступила жалоба (являлся ли случайным этот семилетний цикл, или же он был обусловлен процедурами мира Божия, в соответствии с которыми соглашения обновлялись раз в семь лет?). На этот раз конфликт разгорался на другом конце королевства Франции, в Реймсе. Но к папскому правосудию взывал уже не виконт, а архиепископ. К тому же архиепископ совершенный, ибо он входил partee в римскую курию, был поставлен Римом. Поистине, Рим торжествовал.

Ни семейственность, ни подарки, которыми благодарили государей за их выбор, не привели в Галлии к значительному качественному ухудшению состава епископов. Это хорошо видно на примере Гифреда, который одновременно являлся реформатором и симонистом. Дело в том, что государи страшились Господа и его мщения. Они думали о своей предстоящей кончине и о том, что за ней может последовать. Некоторые из них (а может быть, и большинство) ясно осознавали свой долг, и почти все представляли себе ценность тех услуг, которые способны были им оказать просвещенные, пусть и не безгрешные, епископы. Несомненно, находившиеся под надзором государей епископства заботили их меньше, чем монастыри, молитвы которых обеспечивали спасение. Не стоит, однако, думать, что епископские кафедры продавались с молотка. Не следует воспринимать буквально порицания, исходившие от восторженных ревнителей реформы. О достоинствах епископов говорят их решения. Не только в Марселе они уступали свои права на аббатства. А кто из епископов упускал возможность украсить свой кафедральный собор? Могут возразить, что их толкали на это соображения престижа, кичливость. Но епископы могли бы употребить свои доходы на удовлетворение менее похвальных желаний. Наконец, многие прелаты были озабочены исправлением нравов клириков. Они следовали примеру архиепископа Реймсского Адальберона, который задолго до 1000 года обязал клир своего собора следовать строгому уставу Св. Августина, требовавшему жить сообща, в воздержании и в молчании.

В среде каноников (на севере Франции, по крайней мере) вкус к знаниям был в ту эпоху не меньшим, чем в замечательные времена каролингского Возрождения. Об этом свидетельствуют расцвет реймсской школы в конце X века, а в первой четверти XI века — культурные достижения Фульберта Шартр-ского и орлеанских каноников (интеллектуальная смелость этих людей, размышлявших о Святом Духе, принесли им славу еретиков): Бернарда, главы анжерской соборной школы (который во время своей поездки по Оверни был поражен материализмом крестьянской набожности); другого руководителя школы при кафедральном соборе — Беренгария Турского, человека смелого, рискнувшего выдвинуть собственное учение о Святом Причастии. Продвижение во всех областях влекло за собой прогресс в изысканиях. Он позволял яснее видеть, легче распознавать то, что в прошлом, в лучшие времена поддерживало порядок в мире. Наконец, одними из первых последствий роста были увеличившаяся подвижность людей, более широкие распространение идей и координация усилий. Этот рост позволил предпринять усилия по восстановлению порядка в глобальном масштабе.

В 1049 году понтифик Лев IX, получивший папский престол в предыдущее Рождество благодаря своему кузену императору Генриху III, решил совершить путешествие. В свою бытность епископом Тула он вместе с лотарингскими собратьями трудился над реформой духовенства. Лев IX происходил из той области, из той семьи, из того рода, в которых каролингские традиции сохранились в наибольшей чистоте. Поэтому его концепция реформы была имперской. По мысли папы, реформа должна была разворачиваться одновременно на всем пространстве христианского мира. Епископу Римскому, преемнику Св. Петра, подобало возглавить реформу, а для этого — посетить каждую из провинций Империи. Выехав из Майнца, в октябре папа прибывает в Реймс. Здесь должен был состояться собор, дабы исправить то, что не ладилось на севере Франкского королевства. Были созваны епископы этой части света.

Но приглашения им посылал отнюдь не король, а папа, который взял на себя роль «государя». Эта инициатива в известном смысле принижала королевскую власть, которая в результате процесса раздробления и распыления королевских прав опускалась на нижний уровень властных структур. На приглашение с наибольшей охотой фактически откликнулись епископы Нормандии и краев нижней Луары. Некоторые прибыли из княжества, подвластного Капетингу, но в большинстве своем епископы не двинулись с места и отговорили короля от поездки в Реймс. Как показывает этот эпизод, епископы вместе с высшей светской знатью были на стороне сюзерена, ревностно защищая его прерогативы. По их совету Генрих I отклонил приглашение.

Папа стал проводить свою программу при поддержке трех архиепископов — Тревского, Безансонского и Лионского, а также аббата Клюни, то есть опираясь на прежнюю Лотарингию и прежнюю Бургундию. Программа заключалась в исправлении нравов, прежде всего — нравов духовенства. Следовало вырвать духовенство из плена разврата, искореняя симонию, запрещая клирикам носить оружие и посещать женщин. Следовало также исправлять нравы государей, внушая им отвращение к кровосмесительству и двоеженству. Собор отлучил от церкви нескольких графов, виновных в том, что они женились на своих кузинах, а также нескольких епископов — из Лангра, Нанта, Бове, Амьена, архиепископа Санского как уличенных в распутстве и незаконно избранных. Эти меры должны были служить предупреждением для других, которым дали понять, что они подвергают себя риску, не слишком спеша признать папское верховенство. Так началось в Галлии очищение епископата — без участия короля, помимо его воли и воли ряда епископов, возмущенных тем, что обошлись без короля. А инициатором в этом очищении стал строгий папа-путешественник, одержимый имперскими мечтаниями.

Лев IX получил воспитание в лотарингской монашеской среде, более строгой, чем клюнийская, и, что особенно важно, верной каролингскому духу, не отвергавшей, подобно Клюни, епископский надзор. Никаких исключений: реформированные монахи, менее греховные, чем все другие люди, признавали свою подвластность епископам в каждом диоцезе. Но поэтому епископам следовало быть еще более чистыми, чем монахи. По убеждению папы, для обновления христианского общества необходима была реформа епископата. Но сам он полагал, что король западных франков не способен вести эту реформу в своем государстве, даже на Севере, где его власть сохранялась. Двигателем реформы должен являться папский престол, который сам был недавно очищен праведным императором. Являясь папской, реформа должна была разворачиваться не только без короля, но и вопреки его власти, грозя разорвать связь между королем и епископами, связь, которая, начиная с 20-х годов XI века, имела явную тенденцию к ослаблению. Лев IX не выступил прямо против Генриха I. Но папская программа ориентировалась на примеры, заимствованные у имперской культуры. А последняя побуждала повторять то, что совершил один из предшественников Льва IX, который на соборе, проходившем в Риме в 998 году под председательством императора Оттона, угрожал отцу Генриха, королю Роберту, анафемой за двоеженство и кровосмесительство (в этих грехах на Реймс-ском соборе в 1049 г. обвинялись и другие франкские государи), требуя от него оставить свою жену, осудил франкских прелатов, освятивших этот незаконный брак. Таким образом, полвека назад епископ Римский уже претендовал на надзор за нравами королей, на их подчинение своей юрисдикции в альковных делах, на право отстранять от должности прелатов, слишком преданных королю, виновных в чрезмерной снисходительности к нему.

Папские претензии возрастали по мере успехов в развитии средств коммуникации, позволявших церковной организации все более решительно облекаться в монархическую форму. В то же время в окружении понтифика утверждалось враждебное отношение к королю франков. В середине XI века король представлялся главным противником папы в Галлии. Благодаря миропомазанию король находился на стыке духовного и светского миров; он наполовину был включен в епископский корпус. Король поэтому мог быть главным конкурентом для духовенства, а королевская власть — камнем преткновения. Однако помазание позволяло Церкви влиять на короля, пресекать его выходки, внимательно наблюдая за тем, что совершает в светском мире королевская особа, другая ее половина.

Папство ставило перед собой задачу действовать по всем направлениям. Лев IX не только путешествовал. Он учредил по имперскому, каролингскому образцу группу посланников, разъезжавших повсюду. Одним из таких легатов, которому было поручено проводить в жизнь в различных местах декреталии по исправлению нравов, уменьшая также отклонения от догматов (именно он боролся против Беренгария Турского), являлся монах Гильдебранд, ставший в 1073 году папой Григорием VII. Он сразу же выступил против короля франков Филиппа, сына Генриха. Государь был обвинен в вымогательстве: как и все сеньоры, он заставлял купцов, проезжавших через его земли, оплачивать свою безопасность. А среди этих купцов уже встречались итальянцы, которые в условиях быстро оживлявшейся экономики начинали пересекать Иль-де-Франс. Но в особенности папа обвинял короля в торговле святынями: последний не отказывался от подношений со стороны новых обладателей епископских кафедр, находившихся под королевским контролем.

Агрессивность Григория VII проявлялась все сильнее по мере того, как он убеждался в падении престижа Капетин-гов. Папа пытался навязать свое мнение епископам Франкии. «Много времени утекло, — писал он в 1074 году, — с тех пор, как королевство Франции, бывшее прежде знаменитым и могущественнейшим, стало терять свою славу». Решив извлечь выгоду из этого упадка, папа прилагал все силы для обновления состава епископов в Готии, в Нарбоннэзе, а также за Роной, в Провансе. Объяснялось это не тем, что в перечисленных провинциях епископы были хуже, чем на Севере, а тем, что государи этих областей, поклонявшиеся Св. Петру, с большей охотой обращали свои взоры и свои стопы в сторону Рима. Расширение конгрегаций Клюни и Сен-Виктор в Марселе сильно подточило власть диоцезов, а короля в этих местах почти забыли.

В некоторых случаях требовалось срочное обновление, как, например, в Систероне. Это епископство сеньор Раймбауд приобрел для своего сына, но предпочел поставить сына на кафедру в Вэзоне, Систерон же оставался без владыки 17 лет; Раймбауд эксплуатировал эту епархию как свое наследственное достояние: «Раймбауд продавал, рыцари покупали». Легаты, архиепископ Арля и аббат Клюни, собравшись в Авиньоне, в 1060 году от имени папы подвергли Раймбауда отлучению от церкви; епископом был избран чужеземец, каноник-монах из коллегии города Улкса; однако этот человек «не смог даже пройти через город... все его отвергали». Как видно, отнюдь не всем представлялись невыносимыми те недостатки, в которых упрекали епископов. И в среде духовенства, и в городском народе меры по оздоровлению наталкивались на сопротивление упрямцев. На юге Галлии это сопротивление удалось преодолеть благодаря упорству папы. В течение третьей четверти XI века немалое количество прелатов было здесь смещено и заменено, имела место настоящая культурная революция. По мнению Э. Манью, этот «кризис» расстроил «одну из пружин старого порядка, основанного на взаимодополняемости светских и церковных правомочий». Верно, что политический порядок покоился ранее на согласии высшей церковной знати и аристократии, которых соединяли узы самого близкого родства. Эти узы были разорваны в результате борьбы, которую возглавил Григорий VII и которую вели рьяные сторонники полного разделения мирян и духовенства. Римские реформаторы достигли своей цели. Они вырвали епископат из подчинения государям, но он сразу же стал для них чужим. Был ли союз всей знати благотворным? Можно ли утверждать, что следствием его разрыва стало в следующем веке новое появление ереси? Я верю Э. Манью, который показывает, что легаты «притесняли» епископов Готии, унижали их. Но я не уверен в том, что они «навсегда утратили свое былое величие». По крайней мере, очевидно то, что сокрушительные удары заставили светских государей уступить. Отныне юг Галлии стал для папства надежным плацдармом. Стесняемая в Италии действиями императора, папская власть еще задолго до своего укоренения в Авиньоне получила прочную опору в долине Роны и в средиземноморской Галлии. Начиная с середины XI века эти регионы служили папе трамплином для развертывания своей деятельности в королевстве Франции.

Ради ослабления королевской власти папа стремился изолировать то, что он называл regnum Franciae, делая при этом ставку на расшатывание скреп, которые позволили объединить великие княжества в рамках франкского королевства. Папа попытался усилить самостоятельность других властелинов — regna. Сначала герцог аквитанцев в 1064 году, а затем герцог нормандцев в 1066 году получили vexillum — стяг Св. Петра. Передавая им эти хоругви, епископ Римский благословлял военные экспедиции государей (речь шла об экспедициях за пределы королевства, против неверных в Испании, против погрязшей в грехах церкви в Англии), но также превращал их в своих знаменосцев, помощников, включал их в свой собственный дом, распространял на них свое покровительство, мощь. Не будем принижать значение жеста человека, принимающего в свои руки стяг. Этот жест был таким же обязывающим, как принятие оружия из рук кого-то другого. И если на шпалере из Байё Гарольд изображен с оружием, врученным ему Вильгельмом Нормандским, то это означало, что в соответствии с ритуалом Гарольд как бы поступал в услужение Вильгельму.

Когда король Франции Людовик поднимал орифламму, хоругвь Св. Дионисия, то не означало ли это в начале XII века, что «в качестве знаменосца» он приносит оммаж этому святому? Равным образом не могли ли Ги-Жоффруа Аквитанский и Вильгельм Нормандский рассматриваться как подданные Св. Петра?

Более дерзкими были действия легатов в графстве Анжу. Это небольшое государство без всяких оговорок зависело от regnum Franciae. Однако в 1067 году один из папских уполномоченных осмелился распорядиться «честью» владетеля Анжу. Граф покусился на вольности Церкви, его преступление заключалось в том, что он установил над некоторыми религиозными учреждениями края такую власть, которую эти учреждения не могли более терпеть. Легаты решили облегчить их долю. Они отобрали Анжу у графа, передали владение его брату «от имени Святого Петра». Именно эти слова употребляет составитель документа, желавший сохранить память о них. Слова звучат двусмысленно. Можно было понять их так, что Св. Петр, епископ Римский, в результате этой передачи становился — вместо короля — сюзереном «государя», получившего графство. Король не был, правда, полностью исключен из сделки; новому графу пришлось договариваться с ним, уступить ему Шато-Ландон, землю своих предков. Не заключались ли намерения римской курии в том, чтобы использовать формы пожалования и личной зависимости для распространения на княжества папского патронажа — точно таким же способом, каким этот патронаж был распространен на монастыри Клюнийской конгрегации? На Юге, в большем отдалении от центров власти Капетингов, такая политика развивалась в открытой форме. Так, в 1081 году граф Прованский принес оммаж папе, четырьмя годами позднее граф де Могио признавал, что получил свою сеньорию и епископство Магелонна от Св. Петра, обязывался отныне ежегодно выплачивать папе по унции золота. По форме эти выплаты напоминали сбор, который выплачивало аббатство Клюни и которое символизировало его подчинение папе. На папском престоле был в тот момент Григорий VII, проводивший наступление на Севере.

Он доверился двум епископам, выбранным в недавно реформированных областях, — Амату, епископу Олорона, и Гуго, епископу Ди. Одного из них папа сделал архиепископом Бордо, другого — архиепископом Лиона. На них была возложена обязанность вести борьбу в северных церковных провинциях. В 1080 году Гуго заставил склониться перед собой архиепископа Реймсского. Через восемь лет, ведя борьбу с архиепископом Санса, он поставил на епископскую кафедру в Шартре Ива, каноника-монаха из Бове. Митрополит упорствовал, отказался миропомазать избранника. В 1088 году папа сам совершил рукоположение Ива в Капуе. Но король франков Филипп I поддержал архиепископа, в 1094 году созвал в Реймсе собор, чтобы изгнать Ива из Шартра. И тогда римская курия прямо выступила против сюзерена.

Граф Анжу, тот самый, которого Рим привязал к себе 17 лет назад, лишив его брата наследства, злоупотребил своей властью, бросив этого брата в темницу и доведя до сумасшествия. За это граф был отлучен от Церкви. Гуго де Ди поспешил снять наказание, а позже, в Отене, на другом соборе, проходившем под его председательством, объявил об отлучении самого Филиппа I. Отнюдь не по причине вымогательства, симонии. Король торжественно сочетался браком с супругой этого самого графа Анжу, хотя первая жена короля была жива; новая супруга приходилась ему двоюродной сестрой. Итак, и двоеженство, и кровосмешение. Этого было достаточно, чтобы если и не погубить короля совсем, то, по крайней мере, принудить его к покаянию. Посланников папы поддержал их ставленник Ив Шартрский, единственный из всех епископов Франкии, который в 1029 году публично осудил женитьбу короля. На стороне легатов выступил и граф Анжу, помирившийся с папой и послушный ему. Отныне по его приказанию на документах, исходивших из графской канцелярии, ставился не год царствования Филиппа, ибо, по словам графа, «его прелюбодеяние позорит королевство Франции», но год понтификата. Такая модификация формулы означала просто-напросто переход суверенитета, который из-за греховности короля оказывался в руках папы Урбана II, бывшего великого настоятеля Клюни.

Как некогда Лев IX, Урбан II стал путешествовать, показывая миру свою державность, созывая в избранных местах соборы для проведения реформы. На одном из них, в Пьяченце, на Севере Италии, он провозгласил каноны, которые еще более разделили духовенство и светский мир. Первому было предписано еще больше очиститься, приняв обет безбрачия; второй терял все свои права на сакральное: при инвеституре запрещались жесты, выражающие какую-либо зависимость духовного от мирского. Затем папа появился в Галлии, начав свое путешествие с тех областей, в которых его превосходство являлось неоспоримым. Из Баланса, из Пади были разосланы приглашения на Великий собор. Он должен был состояться в Оверни, в Клермоне, на передовой линии борьбы, перед лицом королевской Франции, тех провинций, где архиепископы и епископы, следуя каролингской традиции, изъявляли чрезмерную почтительность к достоинству и прерогативам короля-помазанника. Доказательство: они благословили брак Филиппа. Глас Ива Шартрского был гласом вопиющего в пустыне.

В конце 1095 года торжествующая теократия заявила о себе в Клермоне, устроив пышный спектакль. Все духовенство и весь народ, знать, средний и малый люд собрались вокруг папской персоны. Понтифик занимал место, которое когда-то, во времена мироустроительных собраний, предназначалось для святых мощей, то есть место отсутствующего короля, место Божие. Урбан II сразу же показал, обращаясь к Северу, что берет в свои руки реформу епископата. Постановления, принятые в Пьяченце, были дополнены следующей статьей, рассчитанной на то, чтобы еще более отделить прелатов от сюзерена: «Любому епископу или священнику запрещается давать королю или другому светскому лицу присягу на личную преданность (fidelite lige)». «Преданность-lige» — это выражение из лексикона периода вассальной зависимости, оно подчеркивает приоритет взятого на себя личного обязательства перед всеми другими (включая обязательное несение военной службы). Используя такую терминологию, церковный канон не запрещал любые другие формы преданности. Но он во всяком случае предоставлял аргумент тем, кто хотел бы что-то оспорить, уклониться, предать. Затем Урбан II обобщил, унифицировал предписания мира Божия, распространив их на весь христианский мир, как бы взяв на себя роль единственного наместника Всевышнего на земле, единолично ответственного за все, на ней происходящее. Эти две сцены стали кульминацией представления. Их дополнили два акта. Папа торжественно подтвердил отлучение Филиппа I. Нельзя не заметить, что король франков впервые подвергся такому наказанию, но это было и в последний раз. Затем папа выступил на лужайке у ворот старинного города, приняв позу Карла Великого из легенды, императора окончания века, верховного вождя, ведущего Божий народ к озарениям Второго пришествия Христова. Из центра Галлии он призвал к тому, что мы называем крестовым походом. Сам текст его речи потерян. Хронисты воспроизвели его следующим образом: «Спасите ваших братьев, обитающих на Востоке. Неверные дошли до моря, которое называют Проливом Святого Георгия (оно омывает Константинополь), они их уже семь раз победили в битве, они скоро двинутся дальше.

Поэтому я вас призываю, вернее, Всевышний вас призывает, бедных и богатых, отправляйтесь... Те, кто погибнут в пути или в сражении, получат отпущение грехов. Пусть те, кто под внушением сил зла бились друг против друга, обратят отныне свое оружие против нечестивцев».

Урбан II возвращался к замыслу Григория VII. За 20 лет до описываемых событий папский престол намеревался ответить на призыв о помощи, исходивший от императора Византии, которому угрожали турки. Надо было воспользоваться этим случаем, чтобы подготовить примирение с Греческой Церковью, а может быть, и ее подчинение римской власти. Все же принятое в 1095 году решение вписывалось в идеологию мира Божия. Имелось в виду умирить внутри народа Божия воинственность людей с оружием, обратить ее вовне, против врагов Христа, чтобы раздвинуть пределы Его Царствия, помочь угнетенным христианам, защитить паломников. Меч, вложенный в руки людей второго сословия, отныне должен быть обращен только против зла. Каким образом militia-воинство, пыл которого пытались укротить с помощью перемирий и мира Божия, могло показать большую верность своему истинному предназначению? Естественно тем, что оно соберется на священную войну под знаком креста, символа победы. К тому же подобная война уже велась на протяжении более чем полувека. Под предводительством государей Юга рыцари из королевства Франции, королевств Аквитании и Каталонии, а также из более отдаленных мест — Бургундии, Шампани — привыкли сражаться с мусульманами на дорогах, ведущих к монастырю Сен-Жак-де-Компостель, поддерживая усилия королей Арагона, королей Кастилии по вытеснению ислама. В 1063 году папа Александр II обещал отпустить грехи тем, кто отправится в путь для участия в богоугодном деле. Обещание принесло плоды. В следующем году граф Пуатье смог собрать большую конную рать, повести ее в Арагон, взять Барбастро. Трофеи были бессчетными. В 1073 году в поход отправился один из северных сеньоров, Эбл, граф Руси, шурин короля Арагона. Окруженный многочисленным воинством, он, по словам Сугерия, сам походил на короля. Семью годами позднее новую экспедицию предпринял герцог бургундцев, оказавшийся менее удачливым.

Повсюду рассказывали о том, какую выгоду приносили походы в Испанию. Сражения там шли в благодатных землях, щедрых на удовольствия; рискуя жизнью, можно было спасти душу. Есть ли для рыцаря более приятный способ принести покаяние? В Испании папство захватило руководство этими сражениями: оно давало благословение отрядам, оно обещало их участникам духовное вознаграждение, оно распространяло на них такое же покровительство, какое должно было обеспечивать беднякам и безоружным паломникам. Как и эти пилигримы, «воинство Христово» ставилось под защиту Господа. На Клермонском соборе одновременно с мироохранительными учреждениями были кодифицированы каноны священной войны. Однако цель предлагалась другая: Иерусалим, Гроб Господень.

Это святое место завораживало сильнее, нежели гробница Св. Петра, нежели гробница Св. Иакова Компостельского. Какой благочестивый христианин не желал бы посетить его, пройти своими ногами путь, который прошел Христос, и умереть там, поблизости от Иосафатовой долины, где усопшие первыми восстанут из гробниц, когда наступит обещанное Воскресение! Странники приходили в Святую Землю редко, ибо путь к ней был сопряжен со многими опасностями, требовал большого самоотречения, готовности вынести многие тяготы, притеснения со стороны неверных. Однако в 1000 году количество паломников умножилось. В опасный путь отправились граф анжевенцев Фульк, нормандцев Роберт, попрощавшись с родными так, как это делают на смертном одре. Потрясения, которые в последующие годы переживал Ближний Восток, сделали паломничества еще более опасными. Но в то же время предметом более пристального внимания становится Новый Завет, текст канонических книг Евангелия, повествующих о жизни Спасителя.

Такое внимание было обусловлено общим подъемом культуры, первыми шагами движения, которое вело к тому, что христианство постепенно переставало ограничиваться областью магического, литургиями, поклонениями и начинало опираться на реальности жизни. Иерусалим, Вифания, Голгофа все более входили в сознание людей. Наконец, в сохранившихся элементах триумфальной эсхатологии еще жил великий мираж, надежда увидеть однажды, как все человечество устремится к местам Страстей Господних, Воскресения и Вознесения, как все оно соберется, расположится в порядке, установленном монархической властью, которая стала полностью духовной, ради последнего, искупительного переселения в канун Страшного Суда. Папа заменил -собой императора. Папа должен был подать знак к походу. И он сделал это. В первые месяцы 1096 года понтифик прибыл в Анже, затем в Тур. Эти города стали крайними точками в его наступлении на державу Капетингов. В монастыре Сен-Мартен, аббатом которого являлся Филипп I (как и его предшественники), Урбан II приказал торжественно короновать себя и вручил графу Анжуйскому орден Золотой Розы, привязав графа к себе этим великолепным даром. Из Тура папа обратился к архиепископам королевского края, владыкам Реймсскому и Сансскому, с посланиями, в которых порицал прелатов, не порвавших отношения с отлученным сюзереном. Урбан II возвратился на юг через Бордо, Тулузу, Ним. Какое же воздействие оказало такое путешествие на эволюцию властных сил?

Не будем упускать из вида то, что эта поездка состоялась в момент, когда ускорились темпы развития. Достижения в области культуры нагляднее всего свидетельствуют о подъеме жизненных сил. Примером может служить быстрый прогресс архитектурно-строительной техники. Как раз во время проезда Урбана II через Клюни мастера, работавшие в большой монастырской церкви, пришли к выводу о том, что есть возможность заменить сводами первоначально задуманную опорно-балочную конструкцию ее перекрытия. Этот общий подъем объясняет тот неожиданней, ошеломительный отклик, который получил в королевстве Франции призыв к походу в Иерусалим.

Призыв не был обращен к королю; отлучение лишало его права участвовать в предприятии. Король смирился. Его сыну исполнилось 14 лет. Достигнув совершеннолетия, он мог бы пойти в поход. Но мальчик являлся единственным законным сыном короля, его наследником по рождению, рискованно было подвергать его опасности. Все же среди старших в роду нашелся один подходящий — брат Филиппа, Гуго Вермандуаский. Он принял знак паломничества — на его одежды нашили крест. Таким образом, дом Капетингов был представлен одним из его вождей. Папа отнюдь не обращался только лишь к северной Галлии. Урбану II и его советникам экспедиция представлялась папской. Поэтому они ожидали, что основную часть войска и военачальников, которые его поведут, предоставят провинции южной Галлии, уже два десятилетия находившиеся в руках папы и его легатов. В соответствии с разделением общества на две части и в духе самой чистой традиции христианской империи этому войску следовало иметь двух предводителей, одного — епископа, а другого — графа. Папу должен был представлять видный руководитель — Адемар де Монтей, епископ Пюи, а светскую власть — граф Тулузский Раймунд де Сен-Жиль. Старый франкский край охватил поразительный порыв, он оказался столь мощным и столь продолжительным, что словом «франк» стали называть всех пилигримов в Святую Землю, пока был жив дух крестовых походов. «Деяние Господа через Франков» — так называется повествование бенедиктинца Гвиберта Ножанского о первом походе.

Действительно, его участники в большинстве своем были выходцами с севера королевства. К весне 1096 года готовы были двинуться «бедные люди» этой стороны. Разумеется, призыв Урбана II был обращен и к ним. По правде говоря, никто не ожидал, что они поднимутся с места. Но они отправились в поход, были первыми. Произошло какое-то потрясение всей маргинальной народной среды. Стихийная мобилизация, восхитившая монастырских летописцев, которые, может быть, преувеличили ее размах, была следствием демографического избытка, как и голод в неурожайные годы, как и порывы сниматься с насиженных мест, возникавшие время от времени среди крестьян то одной, то другой провинции.

Толчком к такой мобилизации послужили и успехи церковной реформы, несшей зачатки протеста и беспорядка. В реформаторском дискурсе звучал, как его эхо, голос смуты, до поры заглушённый. В самом деле, реформаторы восхваляли свободу, духовные искания, призывали вернуться к чистоте, к строгости первых веков христианства. Они предлагали более внимательно читать «Деяния апостолов» и пробуждали в элите людей Божиих желание следовать примеру первых учеников Христа, жить в бедности, нести его слово беднякам. В последние годы XI века на границах установленной Церкви увеличивалось число тех, кто с пылом предавался покаянию. Многие устремились в глубь западных лесов, восточных гор. Среди них были бывшие каноники, убежденные в том, что реформирование городских церквей нельзя было приостанавливать; они уходили вдаль от городов, жили в уединении и молчании, питаясь травами и кореньями, спасаясь от полчищ фанатиков, продолжавших и там их преследовать.

Другие же не становились отшельниками, поселялись вблизи быстро растущих городов, неся слово Божие, осуждая священников, погрязших в роскоши и утехах, показывая также пути к Земле Обетованной. В устах этих агитаторов постоянно звучало имя Иерусалим. Благодаря таким людям, одного из которых называли Петром Пустынником, Клермонский призыв нашел отзвук в неустойчивых зонах народного общества. Толпы пришли в движение, вдохновленные старой мечтой о тысячелетнем царствии. На своем пути они истребляли евреев, сами становились жертвами побоищ.

В северной Франции поднялись и рыцари, но они не спешили. Государи постепенно выстраивали их ряды. Все или почти все рыцари приняли крест. Встретившись на границах королевства, потомки Карла Великого — герцог Нижней Лотарингии Годфрид Бульонский, его брат граф Булони, граф Эно — посчитали себя достойными по праву рождения возглавить паломничество. Его участниками стали также граф бретонцев, герцог нормандцев, граф Блуа, его шурин. К ним присоединился граф Фландрский Роберт, только что возвратившийся из искупительного путешествия в Святую Землю. К концу лета воинство Христово было готово начать движение. Рыцари шли медленно, разными дорогами, разделившись, образовав несколько самостоятельных потоков, многолюднейших семейств. Они походили на передвижные дворы, в окружении которых герцоги и граф совершали непрерывные объезды всех своих владений, а иногда и устремлялись за их пределы, когда государей охватывало желание отправиться в дальнее путешествие под предлогом поклонения реликвиям или участия в коронации короля. Каждый из отрядов, кроме рыцарей, включал женщин, слуг и всех безродных молодых воинов. В походе отряды ревниво оберегали свою самостоятельность, не теряя ни одного случая показать себя перед соседями. Взаимная неприязнь различных народов Галлии не утихла за время трехлетнего похода, изобиловавшего ловушками.

Но это было только начало. «Иерусалимская экспедиция» продолжалась бесконечно долго. Она как бы и не прекращалась, поскольку в промежутках между крупными предприятиями, которым историки присваивали порядковые номера, группы вооруженных паломников беспрестанно, в течение почти трех веков, пополняли ряды франков, обосновавшихся в Святой Земле, оказывая им в какие-то моменты военную поддержку. Я подчеркну здесь два последствия крестовых походов, оказавших значительное воздействие на политическую эволюцию французских земель.

Прежде всего, они позволили снять напряженность. Была удалена излишняя часть рыцарства. Несомненно, рост числа клеток военного общества тормозился ограничениями, которые мешали мужчинам иметь законное потомство. Но, как я уже говорил, такое сдерживание возбуждало в самом обществе беспокойство. Его в значительной степени удалось смягчить благодаря восточным экспедициям, которые предоставляли возможность многочисленным младшим братьям основывать за морем свои собственные дома. Но главное, эти экспедиции были чудовищно смертоносными. Будучи лишь продолжением мира Божия, крестовые походы сделали его во много раз прочнее. Они оказались мощным фактором внутреннего спокойствия, способствовали воссозданию и укреплению государств.

Все государи, отправлявшиеся в крестовый поход, если только они не падали духом в пути (подобно Стефану Блуаскому, который возвратился, покрытый позором, и настолько себя обесчестил, что вынужден был вновь пойти в Святую Землю и там найти смерть), значительно поднимали свой престиж, проявляя отвагу. Король должен был бы совершить паломничество, быть в нем первым. Папству удалось опорочить короля, лишив его этого права с помощью отлучения. Итак, первый из крестовых походов, как его замыслили в Клермоне, способствовал тому, что престиж королевской власти еще более потускнел, усилился ее упадок, которому радовался Григорий VII (хотя этот поход и принес провинции Капетингов большее облегчение, чем любой другой провинции, ибо нигде папский призыв не вызвал такого же энтузиазма).

Однако оборот, который приняло связавшее Филиппа брачное дело, позволил выявить весьма прочные основы франкской королевской власти, выдержавшие натиск римской курии. Тот, кого объявили кровосмесителем и двоеженцем, не сдался. Он прикидывался кающимся, отделывался словами, но не оставил жену. Дело в том, что король ощущал поддержку, прежде всего со стороны государей: они защищали честь своего сюзерена как его верноподданные. Герцог аквитанцев — Гильом Песенник — силой разогнал церковный собор, который был созван в 1099 году в Пуатье, чтобы вновь подвергнуть короля отлучению. И главное, Филиппа поддержали его епископы, не отрекшиеся от сюзерена. Это было вторым сюрпризом. Сыграло свою роль не только их нежелание быть под надзором папы и его легатов, выслушивать их наставления и следовать их предписаниям. Сами функции епископов непосредственно связывали их с короной. Солидарность, удивительная солидарность, которую они проявили, заставила задуматься тех, кто проводил папскую реформу, и в первую очередь Ива Шартр-ского. Каролингская модель, в которой король включен в сообщество епископов, оказалась более прочной, чем предполагали приверженцы понтифика. Поэтому отношение епископа Римского к Филиппу сразу же изменилось после того, как в 1105 году король выполнил в аббатстве Сен-Жермен-де-Пре обязательный ритуал покаяния — в одеянии кающегося грешника, сняв обувь, выслушав папские обращения, обещал более не грешить. И никто не взялся проверять, выполняет ли король свое обещание.

Огромную опасность для папы представлял император, король тевтонов. И это побуждало понтифика быть менее взыскательным по отношению к королю западных франков, удовлетвориться видимостью покаяния в том, что касалось его незаконного брака, умерить свои требования относительно процедур занятия епископских кафедр. Политика требовала от римской курии быть отныне другом Капетинга. В 1107 году папа Пасхалий II, находясь во Франкии, безуспешно пытался договориться с императором Генрихом V, но установил прекрасные отношения с двумя королями-соправителями — Филиппом и его сыном Людовиком.

Они согласились с тем, что епископы королевства должны свободно избираться в соответствии с каноническими установлениями духовенством и народом, фактически — соборным капитулом. Взамен папская власть соглашалась на то, чтобы любому избранию предшествовало предварительное разрешение сюзерена. Это обязывало каноников являться в королевский дворец для обсуждения кандидатур и при окончательном выборе принимать в расчет предпочтения, выраженные дворцом. Была также достигнута договоренность о том, что regalia — сеньориальные прерогативы, которые епископ получал при посвящении его в сан в дополнение к своим сакральным функциям, должны вручаться избраннику королем, после изъявления ему преданности и с помощью обычных жестов инвеституры. Благодаря этому король приобретал еще одно преимущество: «регалии» возвращались в его руки, когда епископское место освобождалось. Король оказывался мирским наследником усопшего или отставленного владыки, мог на законных основаниях вывести всю движимость из его дома, эксплуатировать епископство, пока место его главы оставалось незанятым. Так в первые годы XII века завершился «грегорианский» кризис. Он представлял собой серьезную угрозу для королевской власти, но фактически подготовил ее новый подъем. Здесь необходимо принять во внимание три обстоятельства.

Отныне не юг королевства, но его север был избран папами в качестве пристанища в их спорах с императором. Именно отсюда они намеревались или демонстрировать ему свое пренебрежение, или идти с ним на соглашение. То, что историки назвали «спором об инвеституре», столкновение двух держав, имевших вселенские притязания, папства и Империи, привело в конце царствования Филиппа I к складыванию союза между Римом и христианнейшим королем. Этот союз давал королю неисчислимые выгоды.

Не меньшие выгоды получал король благодаря обновлению епископских функций. Процесс этот завершился при понтификате Каликсте И. В отличие от своих предшественников, он вышел не из монастырской среды. Ранее Каликст был архиепископом Вьенна. Этот папа решительно покончил с покровительством клюнийскому монашеству в ущерб белому духовенству. Институт монашества сохранил огромную жизненную силу, но произошла его дифференциация. В монастырях Гранмон, Шартрез, Сито были приняты новые уставы, авторы которых вдохновлялись моделями, заимствованными у восточного христианства, отвечавшими весьма строгим требованиям. Такую строгость питал усердно читаемый Новый Завет. Монахи нового образца более не оспаривали власть у епископов. Епископы же поддержали развитие Цистерцианского ордена, который стал питомником добрых прелатов. Конечно, многие епископства королевства Зависели не от его сюзерена, а от других государей, которые, как и сам король, контролировали выборы, распоряжались доходными регалиями и в той же мере, что и он сам, извлекали выгоды из восстановления епископата. Однако король оставлял далеко позади себя всех государей по числу епископов, которые обязаны были присягать ему на верность. Капетинги ни разу не выпустили из своих рук такой козырь, как патронаж над четырьмя митрополичьими кафедрами на севере Франции — в Реймсе, Сансе, Туре и Бурже. К королевскому трону начинали устремлять свои взоры епископ Пюи, епископ Манда, находившиеся в зонах с неопределенной государственностью. По мере того как постепенно стирались границы, установленные во время Верденского раздела 843 года, знатные люди в этих пространствах все более ощущали свою принадлежность к королевству, объявляли об этой принадлежности. Дело в том, что миропомазание короля ставило его в центр коллегии епископов и утверждало в качестве естественного покровителя всей Церкви Франции, которому помогает коллегия. На завершающей стадии реформа церковного механизма неминуемо возрождала каролингскую традицию, ту модель, которую предложил в начале XI века Адальберон Лаонский, не надеясь на то, что по этому образцу будет преобразована вся политическая жизнь.

Наконец, реформа внесла зачатки рациональности в отправление власти. В самый разгар борьбы против светских сил за целибат клириков и законность брачных отношений мирян выявилась потребность в шлифовке юридических инструментов, в сборе и упорядочении нормативных текстов. Эта работа приобрела более строгий характер, когда в Галлии познакомились с элементами греческой логики благодаря переводам с арабского языка. Таково было еще одно следствие успехов в священной войне, результат отвоевания Толедо христианами. Дело очищения, в котором столкнулись между собой две власти — духовная и светская, привело к появлению третьей власти, власти интеллектуалов, «мэтров». Это magistri, а не domini — власть наставляющая, а не повелевающая. Она родилась в лоне церковного института, обслуживая его стремление к вольностям и мощи, но вышла за пределы этого института. Такой властью обзавелись светские государи, без труда захватив ее. Не все те люди, которых готовили в школах для толкования слов Священного Писания и имперских заветов, могли сделать церковную карьеру. Многие из них нашли себе применение при дворах, получая жалованье за искусство владения юридическими доводами. Но среди всех мастерских, в которых сопоставляли писания отцов Церкви и канонические установления, чтобы согласовать расхождения между ними, самые деятельные находились севернее Луары, рядом с соборами, хранившими каролингскую мудрость, вокруг Парижа, в самом этом городе. И в данном случае король оказывался в самом выгодном положении.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Сьюард Десмонд.
Генрих V

Н. Г. Пашкин.
Византия в европейской политике первой половины XV в. (1402-1438)

Анри Пиренн.
Средневековые города и возрождение торговли

М. А. Заборов.
Введение в историографию крестовых походов (Латинская историография XI—XIII веков)

Гельмут Кенигсбергер.
Средневековая Европа 400-1500 годы
e-mail: historylib@yandex.ru
X