Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Леонид Васильев.   Древний Китай. Том 2. Период Чуньцю (VIII-V вв. до н.э.)

Статус чжухоу

Для любой развитой феодальной системы важное значение имеют вассально-сюзеренные связи, ибо именно с их помощью крепится вся эта достаточно рыхлая и легко рушащаяся в экстремальной ситуации структура. В чжоуском Китае периода Чуньцю система связей была весьма своеобразной, в чем-то сходной со средневековой японской времен сёгуната. Своеобразие сводилось к тому, что высшей властью и формальным верховенством в стране обладали два официальных лица, чжоуский ван и гегемон-ба. Первый из них был безусловным и легитимным сувереном и потому выступал в качестве сюзерена по отношению ко всем остальным, включая и гегемонов. Однако при этом гегемон-бя, оставаясь верным вассалом вана, был в то же время неоспоримым и весьма властным сюзереном по отношению ко всем прочим правителям-чжухоу.

Любой из чжухоу, во всяком случае в пределах Чжунго, это хорошо сознавал, доказательством чего может служить как беспрекословное повиновение приказам и вана, и гегемона (причем гегемона чаще, ибо именно он руководил делами Поднебесной), так и выплата всеми чжухоу полагавшихся от них взносов на общие затраты, связанные с делами Поднебесной, в казну реально управлявшего этими делами, т.е. гегемона. Можно было поторговаться, как это делал чжэнский Цзы Чань, относительно суммы взноса, но сам факт выплаты был вне споров: именно гегемону-ба платили свои взносы — если угодно, дань — все остальные чжухоу, признававшие свою зависимость от него. На этот счет ни у кого не было ни сомнений, ни колебаний. Что же касается вана, то ему, насколько это можно понять из источников, ни налогов, ни дани или иных материально ощутимых взносов никто не обязан был приносить.

Другое дело — сакральные права и привилегии, будь то инвеститура или подношения для торжественных ритуалов, имевших всеобщее значение, в первую очередь для жертвоприношений в честь Неба. Это было делом святым, и в свое время даже чуский ван в ответ на упреки Гуань Чжуна обещал исправиться и прислать все, что требует от него чжоуский ван, — при всем том, что он сам именовал себя не иначе как ваном. Аналогичным образом обстояло дело с подарками и приношениями в связи с церемониальными визитами по случаю брака или похорон. Однако здесь нормы уже явно не соблюдались столь свято, как в первом случае. Быть может, именно поэтому Цзин-ван столь ревниво следил за тем, кто и сколько привез ему вместе с соболезнованиями по случаю смерти его жены, в связи с чем цзиньский Шу Сян и высказал в его адрес свое порицание. Словом, за ваном оставались церемониальная сфера жизни и связанные именно с ней подарки и подношения, тогда как гегемон получал реальную и достаточно весомую дань (недаром Цзы Чань умолял о ее уменьшении), что вполне соответствовало его статусу и функциям.

Таким образом, гегемон был пусть и нелегитимным, но, как и ван, безусловно признававшимся практически всеми правителями-чжухоу сюзереном. Даже если не все чжухоу с этим легко соглашались, а некоторые из них порой готовы были бросить вызов гегемону, это не меняло дела, как, впрочем, не меняло его и то, что некоторые могущественные царства вне Чжунго, прежде всего Чу, временами выступали против гегемона и даже ставили под сомнение право вана на высший суверенитет в Поднебесной. Проблема ведь не в том, оспаривался статус гегемона еще кем-либо или нет. Важно, что сам по себе этот статус своего рода хранителя высшей власти был общепризнанным и жизненно необходимым. Чжухоу отлично сознавали, что кто-то должен взять на себя функции управителя делами и что отправление этих функций стоит немалых затрат, которые каждый из них в соответствии с его возможностями и соотносительной значимостью обязан погашать. Потому нет ничего удивительного в том, что казной Поднебесной считалась казна гегемона, а не чжоуского вана.

Однако между ваном и гегемоном всегда была ощутимая разница, которая сохранялась даже в моменты наивысшего могущества первых двух выдающихся гегемонов-ба, а со временем, несмотря на прогрессирующий упадок реальной власти вана, становилась даже более весомой. Конец периода Чуньцю ознаменовался явственной тенденцией к дефеодализации, а знаменем этого процесса был чжоуский ван, признанный наследник высшей мудрости древних правителей, легенды о которых все шире распространялись по Поднебесной, но никак не гегемон. Этому, безусловно, способствовало и то немаловажное обстоятельство, что после первых двух выдающихся гегемонов остальные уже не были столь заметными фигурами, а сам статус гегемона закреплялся не за личностью правителя, а за могущественным царством, т.е. за Цзинь7. В то же время в пределах Чжунго чжоуский ван твердо сохранял свой высший и непререкаемый статус обожествленного сына Неба8.

Таким образом, в период Чуньцю на высшем уровне власти вассально-сюзеренные связи были четко установлены и всерьез никем уже, во всяком случае в пределах Чжунго, более не оспаривались. На вершине пирамиды власти находились, занимая каждый свою нишу, ван и гегемон-ба, а ниже их, на второй ступени иерархической лестницы, находились владетельные князья-чжухоу. Чжухоу было не так уж много. В текстах их можно встретить едва ли более трех-четырех десятков (если не считать племенные протогосударства варваров из числа жунов, ди либо и). Если оставить в стороне варварские протогосударства, то все остальные — хотя они и заметно различались в зависимости от размеров и политической значимости их владений — считались как бы стоящими рядом друг с другом (Лe-го)9. Впрочем, это не значит, что они в действительности все были одинаковыми по своему статусу. Напротив, и формально, и по существу они не были в равном положении.

Формально это неравенство сводилось к тому, что владетельные правители имели разные титулы — гун, хоу, бо, цзы и нань, которые в западной синологии уже очень давно отождествляли соответственно с герцогом, маркизом, графом, виконтом и бароном. И хотя чжоуская титулатура в реальности никогда не была устойчивой, не говоря уже о том, что посмертно все правители равно именовались гунами (потому в нашей книге все чжухоу так и именуются), она все-таки всегда имела значение. Больше того, при перечислении правителей, прибывавших на то или иное совещание либо принимавших участие в коллективных акциях, в текстах при прочих равных условиях учитывались титулы чжухоу: сначала упоминались те, кто удостоен титула гун, затем хоу и т.д. При этом не имело никакого значения, как именовали сами себя те или иные правители (в Чу, У и Юэ они с определенного момента именовали себя ванами), — важно было лишь то, какой титул они получили от чжоуского вана.

Следует заметить, что с титулатурой в чжоуском Китае всегда дело обстояло достаточно сложно. Как о том говорилось в первом томе [24, с. 267], в раннечжоуском Китае титул не значил слишком много и легко заменялся на другой либо опускался вовсе. Следовало бы, однако, ожидать, что в период Чуньцю с его тенденцией к росту формальной значимости титулатуры в рамках феодальной структуры ситуация должна была существенно измениться. В какой-то мере так оно и случилось. Однако обращают на себя внимание серьезные и достаточно многочисленные несоответствия, разобраться в которых не очень просто и причина которых не всегда ясна. Обратим на них более пристальное внимание.

Если ориентироваться на лаконичный и строго выверенный текст хроники «Чуньцю», высоко ценимого конфуцианского канона, то из него вытекает, что к числу чжухоу, которые всегда именовались титулом гун, относятся только правители царств Сун и Лу. Во всяком случае только они почти всегда в этом тексте именуются гунами. Другие чжухоу, включая и гегемонов, имели более низкие титулы. Об исключении можно говорить разве что при упоминании о вассалах вана внутри домена, часть которых именовалась титулом гун.

Титул хоу всегда использовался для обозначения правителей Цзинь, Ци и Вэй, а в сообщениях первой половины периода Чуньцю еще и правителей небольших царств Чэнь, Цай и даже Цзи (см. [212, т. V, с. 37, 57, 65, 67, 94, 138, 160, 199, 203, 231, 264]). В одном случае титулом хоу назван и правитель мелкого северного удела Син, имя которого встречается редко и в основном в связи с войнами против него (последний раз оно упомянуто, когда речь шла о его уничтожении царством Вэй в 635 г. до н.э. [212, т. V, с. 193]).

Показательно, что в сообщениях хроники, касающихся второй половины периода Чуньцю, правитель царства Цзи именуется уже более низким титулом бо [212, т. V, с. 368, 749], тогда как правители Чэнь и Цай, несмотря на все испытания, выпавшие на их долю, сохранили за собой титулы хоу. Показателен также пример с небольшим княжеством Тэн, правитель которого в хронике устойчиво именуется низким титулом цзы, хотя в начале Чжоу, как на то обратил внимание Д.Легг, он именовался более высоким титулом хоу [212, т. V, с. 303 и 305]. Как видим, титулатура в зависимости от обстоятельств могла изменяться. Однако остается неясным, кто, как, когда и почему изменял титулы. Если опираться на данные Сыма Цяня, то проблема, с одной стороны, проясняется, а с другой — еще больше запутывается.

В самом деле, Сыма Цянь утверждает, что первые правители царства Вэй имели титул бо, тогда как шестому из них ван пожаловал за заслуги титул хоу. После же помощи, оказанной Пин-вану при перемещении его на восток, в Лои, вэйский хоу обрел титул гуна [103, гл. 37; 71, т. V, с. 112]. Но несмотря на это, в хронике «Чуньцю» вэйский правитель обычно, как и циский10, называется хоу (Вэй-хоу, Ци-хоу). Этим же титулом все время именуются в хронике правители царства Цзинь, исполнявшие, как известно, функции гегемона.

Таким образом, несоответствие, о котором уже было упомянуто, остается непроясненным. Либо титулы и в период Чуньцю не слишком-то много значили, как то было в начале Чжоу, либо в луской хронике им почему-то не придавали должного значения и многое путали, либо Сыма Цянь неизвестно откуда брал свои данные о титулах. Разумеется, формальное неравенство, связанное с титулатурой чжухоу, имело лишь некоторое ритуально-церемониальное значение, не более того. Но как раз ритуальный церемониал в чжоуском Китае всегда ценился очень высоко. Словом, ситуация с титулатурой в период Чуньцю остается неясной. Однако из этого никак не следует, что вся связанная с титулатурой система вообще не играла никакой роли и практически не работала. Как раз напротив, порой она влекла за собой весьма ощутимые следствия, но при этом обычно была тесно связана со многими реальными обстоятельствами, в первую очередь с размерами и силой царств.

В текстах встречаются любопытные рассуждения на эту тему. Когда в 588 г. до н.э. в Лy прибыли одновременно два посла, из Цзинь и из Вэй, для обновления соглашений с Лy, перед луским правителем, уважавшим ритуальный церемониал, встал вопрос, с кем из них вести переговоры сначала. Сложность была в том, что посол из Вэй имел более высокий ранг и по нормам ритуального церемониала имел право на приоритет. В то же время посол из Цзинь представлял царство-гегемон, отказать которому в приоритетном внимании также было недопустимо. Советник, консультировавший в этой связи луского правителя, стал рассуждать так: шан-цин из второразрядного государства соответствует чжун-цину (сановнику второго ранга) из крупного государства, а гиан-цин из малого, т.е. третьеразрядного государства, — ся-цину из крупного. Ныне посол из крупного Цзинь имеет ранг ся-цина, а посол из Вэй — шан-цина. Но по сравнению с Цзинь Вэй не может считаться государством второго разряда — только третьего. Стало быть, по рангу оба посла равны и следует вначале принять Цзинь из уважения к его статусу гегемона [114, 3-й год Чэн-гуна; 212, т. V, с. 351 и 353]. И это при всем том, что формально правители обоих царств были равны, оба имели титул хоу. Следовательно, главным был политический статус царства.

Именно так и никак не иначе следует воспринимать приведенное только что рассуждение луского сановника, хорошо понимавшего, для чего его построения нужны. Разумеется, все его доводы не могут быть приняты за чистую монету. В них немало лукавства и стремления подогнать будто бы существовавшую норму под данный конкретный казус, весьма щекотливый с точки зрения столь уважавшегося в Лy церемониала. Разговоры о чересчур низком статусе Вэй по сравнению с Цзинь звучат совершенно неубедительно, ибо формально правитель Вэй имел достаточно высокий — равный с правителем Цзинь — титул, с чем всегда считались (в перечислениях чжухоу в случае совещаний Вэй всегда занимало место в первой половине перечня), да и в реальной политической структуре чжоуского Китая это царство было явно не третьестепенным. Однако сам факт такого рода беседы, помещенной в текст источника, свидетельствует по меньшей мере о том, что помимо неравенства, связанного с титулатурой чжухоу, существовало и другое, более весомое, восходившее к неравенству фактическому.

Естественно, что это последнее в политической практике периода Чуньцю имело гораздо большее значение. Размеры, населенность и соответственно могущество того или иного владения всегда значили больше, нежели формальная титулатура, — при всем всеобщем уважении к ритуальному церемониалу. Собственно, именно поэтому за титулы никто из владетельных правителей не боролся, практически никто не апеллировал к вану с просьбой даровать более высокий — во всяком случае, в богатых деталями и красочными подробностями текстах (если не принимать во внимание претензии чуского правителя) нет ни слова об этом. Чжухоу обычно стремились к увеличению владения за счет освоения соседних пустующих либо полупустующих территорий, а также за счет завоеваний и аннексии соседей11. Сильным это удавалось. Слабые, естественно, от этого страдали, а иногда и вовсе погибали.

Итак, за титулами чжухоу не гнались. Они были для этого слишком сильны и независимы, по крайней мере де-факто. Впрочем, следует специально подчеркнуть, что, несмотря на огромную степень политической независимости, которой обладали могущественные царства, как в пределах Чжунго, так и вне их, — даже несмотря на притязания кое-кого из них, прежде всего Чу, не только на статус гегемона, но и на прерогативы и символы власти (треножники), т.е. на престол чжоуского вана, — абсолютно все чжухоу в конечном счете признавали себя вассалами вана. Всерьез они временами оспаривали лишь свою вассальную зависимость от гегемонов. Ситуацию в целом можно было бы охарактеризовать примерно так: вассалами чжоуского вана были и признавали себя все в Поднебесной, а вассалами гегемона^ основном те, кто находился в пределах Чжунго, да и то не абсолютно все и не всегда, — вспомним о царстве Чжэн, временами находившемся под политическим давлением Чу и вынужденно выступавшем против гегемона Цзинь.

Говоря о формальном и неформальном равенстве и неравенстве между царствами, следует обратить внимание на то, что ритуально-церемониальный аспект проблемы, кажущийся на первый взгляд не слишком существенным, на деле играл весомую роль, в том числе и тогда, когда, казалось бы, военно-политический аспект взаимоотношений был наиболее важным. Можно сказать и определеннее: формальное неравенство при определенном равенстве царств и княжеств, особенно в пределах Чжунго, существовало и признавалось в среде чжухоу. Более того, оно имело явный приоритет. И далеко не случайно луский правитель специально совещался по поводу того, кого из приехавших к нему послов принять первым. Ведь в конечном счете именно форма определяла все остальное, как то ни покажется парадоксальным. Тот же луский гун, сначала определив формальный приоритет, пусть не без доли лукавства, лишь после этого сделал столь непростой в его положении практический вывод и принял цзиньского сановника низшего ранга первым. Стоит напомнить в этой связи о положении, в которое попало царство Чжэн в 706 г. до н.э.

Когда на Ци напали жуны, на помощь ему выступили войска других царств, причем основную часть союзного войска составляли воины из Чжэн, которые внесли решающий вклад в разгром жунов и презентовали пленников правителю Ци. Правитель Ци, в свою очередь, позаботился о пропитании пришедших ему на помощь воинов, выделив для этого определенное количество скота. Скот по его поручению распределяли представители царства Лy, причем в результате их распределения чжэнцы получили меньше всего мяса. Наследный принц Чжэн, возглавлявший чжэнский отряд, вознегодовал и пожаловался. Однако ему было заявлено, что все сделано правильно, в соответствии с нормами строгого церемониала, ибо в иерархии Чжоу царства Ци и Вэй, не говоря уже о Лy, стоят выше Чжэн. А так как распределяли мясо в соответствии с иерархическим (т.е. формальным) старшинством, а не в зависимости от того, кто какой вклад внес в победу над жунами, то чжэнцы и оказались на последнем месте, получив меньше всех мяса [114, 6-й и 10-й годы Хуань-гуна; 212, т. V, с. 47 и 49, 54 и 55].

Из приведенного примера явствует, сколь высоко ценили чжухоу закрепленные в ритуальных церемониальных нормах иерархию, благодаря которой соблюдалось формальное неравенство между ними, что характерно для любой феодальной структуры (вспомним феномен местничества на Руси). Впрочем, это отнюдь не означает, что все такого рода нормы свято и строго блюлись везде и всегда. Скорее напротив, в реальности они нередко нарушались, хотя в принципе их соблюдение всегда декларировалось. Едва ли не лучше всего это видно на примере норм и практики наследования, одного из важнейших элементов феодальной структуры.

Классические нормы конического клана были известны чжоусцам издавна и прочно закрепились в политической практике по меньшей мере с начала эпохи Чжоу. Однако в реальности политической жизни решающую роль играли, увы, не они, что было, пожалуй, главной причиной большинства всех смут и неурядиц как в доме вана, так и при дворах удельных властителей. Вся суть проблемы в том, что строгие нормы безликого порядка вступали в противоречие с личными интересами и пристрастиями живых людей. При этом чаще всего такого рода столкновения завершались победой личных интересов, тем более что в качестве личностей выступали самые влиятельные люди правящих домов, в том числе правители и их любимые жены.

Большинство политических интриг в правящих домах начиналось с того, что правила наследования, которые всем были хорошо известны, открыто нарушались. Нормы конического клана, включенные в чжоуский стандарт, требовали, чтобы наследником был старший сын12. Но старший сын чаще всего бывал от первой жены, к которой с возрастом правитель охладевал, предпочитая ей новую, чей малолетний сын становился соперником старшего, нередко удачливым, хотя и чаще всего себе на гибель. Бывали и другие варианты (о них немало данных в материалах источников, собранных в первых трех главах этого тома книги). Но в любом случае очевидно: урок не шел впрок. Казалось бы, один всем хорошо известный пример с чжоуским Ю-ваном, потерявшим престол и жизнь из-за интриг красавицы наложницы Бао Сы в пользу ее сына, должен был научить многих. Не научил. Ситуации подобного рода повторялись одна за другой. И в общем-то понятно, почему. Одно дело абстрактный урок истории, отвлеченный, пусть даже поучительный пример из далекого прошлого, и совсем другое — реальное настоящее со всеми его человеческими страстями, устоять перед мощью которых многим просто было не под силу.

В результате в обычной практике, вопреки поучениям, время от времени раздававшимся по этому поводу и опиравшимся на норму, достаточно прочно возобладало правило, согласно которому последняя воля правителя все-таки важнее принципа примогенйтуры. Этот принцип престолонаследия стал затем эталоном, на который ориентировались и все последующие династии Китая. Но выработан он был далеко не сразу. Практически весь период Чуньцю, а возможно, и Чжаньго (о деталях престолонаследия в этот период мало данных), прошел именно в спорах, чаще всего кровавых, за столь желанный трон, за власть.

Ожесточенность и кровавые методы решения такого рода споров были связаны еще и с тем, что за каждым из претендентов на власть стояли свои сторонники, своя группа влиятельной знати, соперничавшая с другими группами и стремившаяся возвыситься, стать поближе к трону и к рычагам власти за их счет. Амбиции владетельной знати в феодальных структурах хорошо известны специалистам. Более того, они вполне понятны и даже оправданны, ибо в условиях административно рыхлой и неупорядоченной системы управления все разбухавшим в размерах государством только близость к трону давала какие-то гарантии соперничавшим друг с другом влиятельным кланам. Потеря влияния и рычагов власти в этих условиях означала не только ослабление, но чаще всего и гибель мощного и влиятельного еще в недавнем прошлом клана.

Касаясь проблемы статуса чжухоу, важно обратить внимание еще на один весьма существенный момент. Формально все чжухоу, несмотря на их безусловные различия и в титулатуре, и в фактическом политическом значении, принадлежали к одному социальному слою и находились на одной и той же ступени иерархической лестницы феодальной пирамиды, о чем уже — с оговорками — упоминалось. В этом их, казалось бы, принципиальное отличие от владетельной знати в средневековой Европе, где граф мог быть вассалом герцога, да к тому же иметь у себя в вассалах какого-либо титулованного аристократа более низкого ранга. И все же и в чжоуском Китае периода Чуньцю процесс феодализации вел к аналогичным результатам, хотя далеко не зашел, остановившись на своей ранней стадии.

Стоит напомнить, что к торжественному акту подписания сунского соглашения 546 г. до н.э. не были допущены принимавшие участие в переговорах правители небольших княжеств Тэн и Чжу на том основании, что они не имели достаточной легитимности, а точнее — независимости, ибо находились в положении вассальных государств по отношению соответственно к Сун и Ци. Добавим, что на юге, в зоне мощного политического влияния Чу, многие из небольших и формально тоже вроде бы независимых княжеств, а порой и достаточно крупных царств, таких, как Чэнь, оказывались в положении вассалов (причем правители царства Чэнь имели высокий титул хоу).

Таким образом, во второй половине периода Чуньцю уже наметилась определенная тенденция к раздвоению ступени иерархической лестницы, на которой до того находились все чжухоу. Речь идет не об аннексии, ибо в этом случае прежде независимое владение просто исчезало с политической сцены. Имеются в виду те случаи, когда более сильные или амбициозные правители выдвигали по отношению к соседям унизительные для них требования, принятие которых было чревато ущемлением их статуса.

В такого рода казусах чаще других были замешаны правители царства Сун, едва ли не наиболее амбициозного среди не самых сильных. Так, в конце гл. 35 сводки Сыма Цяня сказано, что правитель царства Цао в 515 г. до н.э. отправился в Сун с тем, чтобы представиться только что севшему на трон Цзин-гуну. В принципе практика подобного рода существовала, хотя и далеко не всегда и не всеми соблюдалась. Поэтому ничего необычного в визите не было. Необычное было в том (почему оно и стало объектом внимания Сыма Цяня), что в Сун цао-ский правитель был заточен в тюрьму, где спустя несколько месяцев умер, после чего его тело было возвращено в Цао. Из сообщения Сыма Цяня неясно, в чем провинился цаоский Дао-бо и за что его схватили в Сун [103, гл. 35; 71, т. V, с. 100]. Ничего не сказано на этот счет и в соответствующем по времени (27-й и 28 годы Чжао-гуна) тексте «Цзо-чжуань», хотя в «Чуньцю» в сообщении за 27-й и 28-й годы Чжао-гуна говорится о смерти и похоронах цаоского Дао-бо [212, т. V, с. 719 и 721, 724 и 726]. Словом, факт остается фактом: правитель сильного царства бесцеремонно оскорбил, унизил и довел до гибели более слабого правителя.

По словам Сыма Цяня, аналогичная история произошла и с чэнь-ским Хуай-гуном, который в 505 г. до н.э. отказался прибыть к ускому Хэ Люю, а в 502 г. до н.э. все-таки приехал в царство У, где был задержан и вскоре умер [103, гл. 36; 71, т. V, с. 107]. Опять-таки подтверждений этому сообщению в «Цзо-чжуань» нет, а в хронике «Чуньцю» есть лишь упоминание о похоронах Хуэй-гуна чэньского в 502 г. до н.э. [133, 8-й год Дин-гуна; 212, т. V, с. 765 и 768].

Число приводимых источниками аналогичных примеров можно легко увеличить. Достаточно напомнить, в частности, о том, как чжэнский правитель после оккупации его царства чускими войсками в 597 г. до н.э. униженно просил считать его слугой Чу и переселить куда угодно [103, гл. 42; 71, т. VI, с. 37]. Можно напомнить и о том, что в 588 г. до н.э. то же царство Чжэн выступило с карательной экспедицией против княжества Сюй на том основании, что Сюй «отказывается служить» Чжэн. В целом же сказанного вполне достаточно для иллюстрации уже сформулированного вывода: отношения между чжухоу зависели от различных обстоятельств и порой имели характер вассальной связи или явного и нарочитого унижения одних (слабых и потерпевших поражение) другими.

Ведя речь о чжухоу и характеризуя их место на определенной ступени иерархической лестницы, важно еще раз напомнить, что многое в их взаимоотношениях зависело от конкретного случая, даже от своего рода политической интуиции. Так, неотлаженность реально существовавшей системы наследования побуждала чжухоу в их текущей политике считаться с тем, что правителем сильного соседнего царства завтра может оказаться тот, кто сегодня лишен всего. Неудивительно поэтому, что летопись времен Чуньцю полна примерами не только унижений слабых правителей, но и серьезной поддержки потенциальных претендентов на власть. Наиболее наглядна в этом смысле история Чжун Эра, которого в ходе его долгих странствий встречали то с уважением, то с небрежением, что впоследствии было учтено могущественным цзиньским Вэнь-ваном.

Имея это в виду, чжухоу обычно оказывали беглым аристократам и тем более родственникам чжухоу, в том числе изгнанникам и мятежникам, помощь. Такая помощь часто была элементом ритуального церемониала. Дело в том, что, как правило, все чжухоу были связаны друг с другом родственными узами, как то было характерно и для европейских царственных домов. Более того, связи такого рода распространялись едва ли не на всю наследственную знать, переплетенную отношениями родства или свойства. Вообще между чжухоу и наследственной аристократией не было и не могло быть резкой грани, хотя и была определенная разница в статусе.




7Престиж правителей этого царства был высок и никем не подвергался сомнению. Напротив, можно напомнить о том, как в 588 г. до н.э. потерпевший сокрушительное поражение от оскорбленного им Ци Кэ циский Цин-гун обратился с цзиньскому правителю, употребив термин «ван». У Сыма Цяня в гл. 32 о Ци сказано, что Цин-гун «хотел выразить почтение цзиньскому Цзин-гуну как вану», а в гл. 39 о Цзинь даже более определенно: «желая в знак почтения к цзиньскому Цин-гуну объявить его ваном» [71, т. V, с. 54, 173]. И хотя от этого соблазнительного предложения цзиньский правитель решительно отказался, сам факт заслуживает внимания.
8Не исключено, что свою роль в утверждении статуса сына Неба за чжоуским ваном сыграли появившиеся в это время главы второго слоя «Шуцзина» о мудрых древних правителях Яо, Шуне и Юе, которые укрепили в умах подданных вана представление о несомненных достоинствах и преимуществах структуры, возглавляемой легитимным сыном Неба, властителем Поднебесной.
9Как уже упоминалось, формула Ле-го (равные государства) возникла как раз для того, чтобы выделить те царства и княжества, которые имели право на инвеституру от чжоуского вана. Подробнее см. [159, с. 648].
10Согласно Сыма Цяню, с момента создания удела Ци Тай-гуном правители Ци были гунами [103, гл. 32; 71, т. V, с. 39 и сл.]
11Имеется в виду Китай в рамках Чжунго; вне Чжунго этот процесс шел все время и далеко не всегда был даже заметен тем, кто в Чжунго следил за политическими переменами и фиксировал это в текстах.
12На этом постоянно настаивали ревнители порядка во всех царствах. В соглашениях, время от времени подписывавшихся чжухоу, пункт о приоритете старшего сына в качестве наследника неизменно присутствовал. Подчас даже разъяснялось, как быть в спорных ситуациях.
загрузка...
Другие книги по данной тематике

М. В. Воробьев.
Япония в III - VII вв.

Под редакцией А. Н. Мещерякова.
Политическая культура древней Японии

А. Ю. Тюрин.
Формирование феодально-зависимого крестьянства в Китае в III—VIII веках

Чарльз Данн.
Традиционная Япония. Быт, религия, культура

Ричард Теймс.
Япония. История страны.
e-mail: historylib@yandex.ru
X