Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Иван Клула.   Екатерина Медичи

Глава IV. Агония династии

Смерть герцога Анжуйского — заранее назначенного наследника Короны, стала для короля предлогом для организации одного из тех мрачных торжеств, которые он в силу своей извращенной чувствительности безумно любил. Он сам следил за организацией похоронного церемониала, чья напыщенность должна была возвеличить в глазах народа ужасную потерю, понесенную династией Валуа.

Тело герцога Анжуйского привезли из Шато-Тьерри в Париж и 21 июня 1584 года установили в церкви Сен-Маглуар в пригороде Сен-Жак — традиционном месте остановки при перевозке королевских останков в Сен-Дени. 24 июня, в день Святого Иоанна, король, его мать и его жена пришли окропить гроб святой водой. Генрих торжественно вышел вперед, одетый в широкий плащ, на который ушло восемнадцать локтей фиолетовой флорентийской саржи: шлейф за ним несли восемь дворян. Его окружали стрелки из гвардии с алебардами, повязанными траурными лентами, одетые в траурные камзолы, штаны и колпаки. Впереди стоял отряд швейцарцев, бивших в затянутые черным крепом барабаны. Здесь были все знатные придворные в траурных капюшонах, кардиналы в лиловых мантиях, епископы в монашеских одеяниях и накидках из черной саржи и, наконец, дамы в глубоком трауре, прибывшие в восьми каретах в свите царствующей королевы.

25 июня траурный кортеж в течение пяти часов двигался через весь Париж к Собору Парижской Богоматери: представители органов управления в траурных мантиях, рыцари Ордена короля, епископы и послы, советники парламента медленно шли впереди катафалка. Сеньоры и городские старшины, держась друг за другом, несли ленты покрова на гроб. [346]

После службы в Соборе Парижской Богоматери та же самая процессия проводила тело герцога в Сен-Дени. Там он был захоронен 27 июня в склепе Ротонды Валуа и ему воздали королевские почести: у входа в подземелье офицеры герцога по одному возложили оружие, латные рукавицы, шпоры и жезл командующего — символы могущества усопшего брата короля.

Такие похороны подчеркивали серьезность династического кризиса. Смерть герцога Анжуйского унесла ближайшего наследника короля, безусловно, еще молодого, но не имевшего детей и, скорее всего, неспособного их иметь вообще. Салический закон — основополагающее правило наследования трона с 1316 года, указывал его преемниками старшую ветвь Бурбонов и ее главу короля Наваррского, который состоял с королем в родстве двадцать второй степени по мужской линии и был гугенотом. Смутная тревога охватила страну: как такой принц во время коронации сможет дать традиционную клятву поддерживать религию и искоренять ересь? Если ему придется стать королем Франции, то есть основания опасаться, что он навяжет всем протестантскую религию, как это сделали в своих странах немецкие государи или королева Английская.

Генрих III заговорил об этом с Дюплесси-Морне, советником Генриха Наваррского, который в тот момент находился при дворе: суверен был готов признать своего кузена своим единственным наследником. Чтобы официально передать свое предложение Беарнцу, в июне 1584 года он направил к нему герцога д'Эпернона, которому дал на расходы по его миссии 200000 экю. Скорее всего, фаворит должен был посоветовать Генриху Наваррскому отречься: то же самое советовал сделать своему повелителю сам Дюплесси-Морне, сказав ему ставшую знаменитой фразу: «А теперь надо, чтобы вы занялись любовью с Францией». Но будущий Генрих IV не торопился. Ведь королю Франции только тридцать два года и он вполне может, даже после десятилетнего супружества, иметь детей. Если Беарнец решит, что ему выгодно согласиться на очередное обращение в католическую религию (которое станет пятым по счету), [347] он никого не убедит и даже лишится поддержки протестантских сил.

Как бы то ни было, попытка сближения была необходима. Екатерина тоже этому способствовала. В июле одно за другим она написала Бельевру два письма. Он остался с Маргаритой де Валуа, чтобы она оказала достойный прием д'Эпернону — человеку суровому, жестокому и надменному, которого она ненавидела: она обвиняла его в том, что он поссорил ее с королем. Но пока фаворит выполнял возложенную на него миссию, католическая партия, обеспокоенная этими действиями, готовилась дать отпор. Было решено прибегнуть к самому радикальному средству: заставить короля лишить права наследования принца-гугенота. Образовалось еще одно течение внутри оппозиции. В Париже и в большинстве крупных городов были организованы союзы — лиги, по типу появившихся в 1576 году. Они объединяли тех, кто не соглашался с идеей протестантской династии.

Узнав об этих тайных происках, Генрих III ограничился тем, что 26 марта 1585 года принял меры по охране общественного порядка. Он назначил новых офицеров городского ополчения, приказал закрыть большинство ворот города, велел десятникам регистрировать имена иностранцев, живших в домах горожан, и запретил речные перевозки ночью. В апреле приказал произвести учет оружия, находившегося у горожан. Наконец, когда он осознал, что практически все купцы и простолюдины примкнули к Лиге, он внезапно лишил должностей высшие чины городской милиции и заменил их своими собственными офицерами в длинных и коротких плащах.

Эти меры, продиктованные раздражительностью и нервами, не могли вернуть королю уважения народа, уже давно подорванное созерцанием его чрезмерной набожности. Всех возмущало, когда он появлялся то в маске и переодетый в женское платье, то во власянице раскаявшегося грешника, подвязанного поясом из маленьких черепов. С изумлением люди наблюдали, как он дотрагивается до золотушных, держа на руках собачку, или поднимается на кафедру и [348] увещевает монахов ордена фельянов и францисканцев, как будто он был знатоком теологии и морали. Это жеманство, больше напоминавшее насмешку над религией, постоянно осуждали проповедники, разжигая, таким образом, гнев народа. Еще во время поста 1583 года Морис Понсе, произнося проповедь в Соборе Парижской Богоматери, осудил «братство лицемеров и безбожников», окружавшее короля. Последний отправил проповедника в изгнание в аббатство Святого отца в Мелене. Позже, когда придворные лакеи высмеяли процессии короля на кухнях в Лувре, он приказал их отхлестать. По всему королевству Лига вдохновляла на проповеди, клеймившие распутство короля: самые злобные были произнесены в Лионе, Суассоне, Орлеане и Туле. Убийство государя, недостойного своего сана и готовившего пришествие короля-еретика, — тираноубийство, можно рассматривать как похвальное деяние. Впрочем, с некоторых пор убийцы, вооруженные католической оппозицией, дерзко расправлялись с государями из протестантского лагеря.

Несмотря на королевский запрет, 16 января 1585 года в Жуанвильском замке состоялось провозглашение Святой Лиги — вечной, наступательной и оборонительной, объединяющей французских католиков и Испанского короля в борьбе за истинную религию и уничтожение любой ереси во Франции и Нидерландах.

Иезуит Клод Матье, бывший провинциал20) во Франции, был направлен в Рим просить Григория XIII благословить это начинание, но 18 ноября папа уточнил, что если с самого начала войны он согласится заявить, что Генрих Наваррский и Конде не могут унаследовать трон, то теперь он воспротивится покушению на жизнь Генриха III. Возвратившись во Францию, Матье отправился в Швейцарию и получил обещание католических кантонов поставить Лиге шесть тысяч солдат.

Видя, что дело принимает такой оборот, герцог Лотарингский, хоть и отказался подписать Жуанвильский договор, [349] согласился дать принцам-лигистам 400000 экю под залог испанской субсидии, обещанной во второй год войны против протестантов.

Королева Екатерина, которая в сентябре и октябре 1584 года жила сначала в Шенонсо, потом в Блуа, практически не обращала внимания на интриги Лотарингцев. В то время ее сильно занимали усиливающиеся разногласия между герцогом де Моиморанси и маршалом де Жуайезом по поводу правления в Лангедоке, которое последний хотел отнять у первого, даже ценой новой гражданской войны. Заразные болезни были еще одной серьезной причиной для ее беспокойства: 20 сентября она дала указания первому советнику Парижского парламента Ашилю де Арлей по оздоровлению города: «Из каждого зараженного дома вывезти больных, а потом немедля полить негашеной известью и делать это в течение нескольких дней». Такой повседневной работой она занималась, пока король находился в Лионе. Когда сын вернулся ко двору в добром здравии, Екатерина, радуясь, написала 19 октября матери Гизов — герцогине де Немур: «Король, мой сын, вернулся из своего путешествия очень здоровым: он гораздо лучше выглядит — таким я его никогда ранее не видела, и пополневшим; а королева, его жена, уже не на диете, она здорова, но слаба; со времени ее приезда она очень изменилась, а лицо, как мне кажется, округлилось, чего не было с тех пор, как она вышла замуж: если Господу будет угодно, сейчас, когда оба находятся в добром здравии, дать нам ребенка, то мы будем счастливы». Эти добрые вести давали ей возможность забыть про свои собственные болезни (уже четыре дня на левой руке у нее была подагра) и тревожные вести о случаях заболевания чумой (Мадлен де Монморен, дочь мажордома короля, заболела ею в Блуа, что вынудило двор перебраться в Сен-Жермен). Она решительно отказывалась видеть, как сгущаются черные тучи. Накануне заключения Жуанвильского договора она попыталась успокоить Юра де Месса — посла в Венеции: «Что касается слухов, распускаемых испанцами, о делах этого королевства и о сговорах, которые они якобы здесь имеют, я думаю, что это соответствует [350] тому, что они хотят; но я надеюсь, что результат будет обратный, потому что со стороны Лангедока, где только и можно заметить намек на смуту, мы приняли меры таким образом, что уверены, что все закончится добрым миром вместо войны, которую там хотели разжечь».

И, естественно, не зная пока еще хранящегося в секрете содержания договора Гизов и Филиппа II, она притворялась, что ее не волнуют проявления плохого настроения парижан. Бюрское перемирие, заключенное с Испанией 15 декабря 1584 года, как раз вошло в стадию исполнения, а новый посол Бернардино ди Мендоза внимательно выслушал ее португальские требования. 12 февраля 1585 года по настоянию матери король Генрих III на просьбу о защите, изложенную депутатами Генеральных штатов Нидерландов, ответил, что обсудит ее со своим Советом. 23 февраля он устроил блестящий прием посольству Елизаветы Английской, прибывшее вручить ему ленту кавалера ордена Подвязки и подтвердить, что если он решится на вторжение в Нидерланды, то Англия оплатит две трети расходов на эту кампанию. Церемония вручения ордена и принесения клятвы королем графу Уорвику с большой пышностью прошла 28 февраля в церкви августинцев в Париже. Есть основания предполагать, что в это время король, как и его мать, из рапортов своих шпионов прекрасно знали о конвенции, заключенной Гизами с Филиппом II.

Пока Генрих III устанавливал или укреплял связи с врагами Испанского короля или мятежниками, он послал Гаспара де Шомберга за рейтарами в Германию и попросил своего посла в Швейцарии набрать для него войска в кантонах.

Это были обычные меры предосторожности и здравого смысла, но они смогли лишь ускорить вступление лигистов в войну. В Париже усилилась подрывная деятельность. Стремясь изобличить сближение короля с Елизаветой Английской, Гизы приказали отпечатать гравюры, изображающие казнь, устроенную королевой-еретичкой, «новой Иезавелью», католикам. В этом было предвосхищение того, что случится, если Наварр сядет на престол. На перекрестках стояли люди с указками в руках и комментировали эти [351] картинки. Генрих III приказал Клоду Даррону найти типографские гранки. Поиски привели во дворец Гизов. Когда они были уничтожены, а весь тираж конфискован королевским наместником, лигисты изобразили тот же самый сюжет на большом деревянном панно, выставленном на кладбище Сен-Северен. Королю снова пришлось вмешаться и приказать церковным старостам снять крамольную картину. Все более явным становился союз между фанатично настроенной лигой, образованной парижским населением, и аристократической Святой Лигой Гизов и кардинала Бурбонского. Все в этом убедились воочию, когда выяснилось, что для поддержки бунта в провинции из Парижа передавалось оружие. 12 марта в Ланьи был остановлен корабль, шедший из столицы в Шалон: он вез 700 аркебуз и 250 нагрудных лат. Сопровождал груз де ла Рошетт — конюший кардинала де Гиза, а везли все это в Жуанвильский замок для обеспечения безопасности герцога!

Отовсюду приходили сообщения о передвижении войск. Тридцать кавалерийских рот, уволенных князем Пармским, шли на службу к герцогу де Гизу. Екатерина встревожилась — это означало новую гражданскую войну. Она не могла поверить, что это правда, писала она герцогу, «потому что это было бы крайне неразумно и дурно, и настолько не соответствовало бы тому, о чем вы мне говорили и продолжаете говорить всякий раз, когда бываете при дворе, что вы намерены и впредь служить королю и не делать ничего, что могло бы вызвать его неудовольствие или бросить тень на ваши поступки». Ей сообщили, что на 15 марта Гиз созвал всех своих сторонников.

В начале марта, получив сведения от своих шпионов, король уже нисколько не сомневался в намерениях Гизов. Он направил Гизу и Майенну приказ прекратить «передвижения войск» и изобразил удивление, ооращаясь к кардиналу Бурбонскому: «Мне даже в голову не приходит, что могло бы стать этому причиной, и я не могу предположить, кто является автором и зачинщиком этого новшества». Екатерина, которая посылала свои письма вместе с королевскими, тоже изображала удивление, что давало возможность [352] принцам на последнее раскаяние. «Племянник мой, — писала она 16 марта герцогу де Гизу, — я одинаково расстроена и удивлена дурными слухами и известиями о новой смуте, виновником которой вас называют, хотя я пытаюсь уверить себя в обратном, как я всегда говорила королю, моему сыну».

Ответом лигистов стало заявление кардинала Бурбонского, опубликованное в Перонне 31 марта 1585 года. В этом документе, заранее разосланном по всему королевству, перечислялись причины, по которым кардинал, принцы, города и католические общины решили выступить против тех, кто любыми средствами вредил католической религии и государству. Лига объявляла себя спасительницей и видела свою цель в том, чтобы не допустить прихода к власти «тех, кто по своему положению всегда преследовал католическую Церковь». Она хотела также уничтожить влияние фаворитов, подчинивших себе короля и удаливших от него его естественных советников — принцев, дворянство и саму королеву-мать. Король не сдержал обещаний, данных Генеральным штатам 1576 года: заставить всех подданных вернуться в лоно католической религии, освободить от новых налогов духовенство и третье сословие, поднять уровень жизни дворянства. Поэтому кардинал как первый принц крови, окруженный своими верными подданными, вместе с ними поклялся «прийти на помощь с оружием в руках» Церкви и возродить «ее достоинство в качестве единственной истинной религии», дворянству и восстановить его привилегии, а государственным органам вернуть их права. Он обещал освободить народ от налогов и созывать Генеральные штаты раз в три года. Этот манифест заканчивался обращением к Екатерине: «Будем смиренно молить королеву-мать нашего короля, нашу почитаемую повелительницу, без мудрости и осторожности которой королевство давно бы распалось и погибло, не покинуть нас, но употребить все свое влияние, которое она заслужила через свои труды и заботы и которое ее враги недостойно у нее похитили, вытеснив ее из окружения короля».

Екатерина понимала, какая огромная опасность угрожает королю, и решила встретиться с предводителями Лиги, [353] чтобы попытаться с ними договориться. Это решение она приняла еще до того, как узнала о Пероннском манифесте. Она села в носилки и отправилась в Шампань. 28 марта уже была в Эперне, где остановилась в аббатстве. В этой импровизированной резиденции она дала аудиенцию епископу Шалона, герцогине де Гиз и аббатисе Святого Петра Реймского — тетке герцога де Гиза. Она написала герцогу Лотарингскому, прося его о совете, и надеялась, что ее собеседники уговорят лигистов начать с ней переговоры. 1 апреля король направил к ней на помощь архиепископа Лионского, Пьера д'Эпинака, к мнению которого Гизы прислушивались. Прелат привез с собой письмо от короля, в котором подтверждались полномочия королевы-матери на ведение переговоров. «Я уверен, что вы сможете решить дело к моей чести и выгоде, о чем я вас нежно молю, и, сознавая, скольким я вам обязан за те бесконечные благодеяния, которые я получил от вас, и сколько несчастий вы отвратили от этого королевства, я буду вам еще более обязан, если вы мирным путем уничтожите корень бедствий и несчастий, еще более опасных и несущих больший вред, чем все предыдущие».

Без всякого сомнения, такое нежное ободрение сына бесконечно утешило Екатерину. В Эперне, где она ждала приезда герцога де Гиза, она не выходила из своей комнаты. Она не могла спать. Ее терзали постоянный кашель и лихорадка. При ней постоянно находились два врача — пьемонтец Леонар Боталь (или Буталь) и француз Ле Февр. Они сообщали о состоянии ее здоровья первому врачу короля Марку Мирону. Наконец, 9 апреля, помучив ее ожиданием, герцог де Гиз соблаговолил ответить на приглашение королевы, которое ему привез барон д'Ассунвиль.

Рассказ об этой встрече чрезвычайно занимателен: «Государь сын мой, я пишу к вам специально, чтобы сообщить вам, что сюда, на ужин, приехал мой племянник — герцог де Гиз, оказавший мне этим честь, и что я нашла его меланхоличным; заговорив об этом деле, он даже всплакнул, желая показать, насколько он опечален. Потом я осыпала его приличествующими случаю упреками и уверила, что вы [354] вернете ему ваше расположение, когда он снова станет достоин его, а потом, когда я призвала его говорить со мной совершенно откровенно, он сказал, что исповедуется передо мной во всем. Но так как уже было поздно, я ответила, что сначала ему подадут ужин, он снимет сапоги, а потом придет ко мне поговорить».

Гиз, озадаченный любезным приемом Екатерины, начал с того, что выразил неудовольствие миссией д'Эпернона у короля Наваррского и обещаниями Генриха III, данными Франсуа де Колиньи по поводу наследства его дяди — кардинала-еретика Оде де Шатильона. Под нажимом королевы «перейти к первому и главному пункту их претензий — религиозному» он осудил договор Генриха III с Женевой и Лигу, а также союз, заключенный с королевой Английской. Королева ему возразила, что это не может быть причиной, позволяющей лигистам «обрушивать на страну великие беды»: опыт показывает, что мир приносит протестантам больше вреда, нежели война. Но герцог отказался сообщить, «какую цель» ставила перед собой Лига.

Не имея возможности узнать целей лигистов, королева заговорила о двух спорных пунктах. Первый касался того, что лигисты задержали в Шалоне деньги казны — жалованье гарнизонам, стоящим вокруг Меца, и выплаты, обещанные частным лицам — парижским рантье. Екатерина выступила в качестве адвоката, «тревожащегося за многочисленных бедных вдов и сирот, ожидающих своих пенсий». Второй пункт касался факта захвата Гизом конвоя с порохом, направлявшегося в Париж к королю. Но Гиз снова ушел от ответа. Он не хотел брать на себя какие бы то ни было обязательства, не выяснив, насколько далеко Генрих III может зайти в своих уступках: Екатерина этого не знала и решила направить архиепископа Лионского за указаниями к своему сыну. Она посоветовала королю «не медлить и собирать силы и деньги и другие вещи, необходимые для войны», так как, как она ему ранее говорила, «я согласна с вами, что «палка несет с собой мир», поэтому нужно как можно быстрее собрать все ваши силы, потому что ничто более так не способствует установлению мира». [355]

13 апреля приезд герцога Лотарингского в Эперне вернул Екатерине некоторую надежду. Ее зять прибыл как примиритель. По дороге он встретил Гиза, ехавшего от королевы. По его словам, герцог и его братья «сожалели о великой ошибке, которую они совершили». «Они, — добавил он, — твердо намерены отказаться от всего этого, лишь бы из-за всего, что произошло, их не обвинили в оскорблении величества, доказывая, что речь шла только о нашей религии и их горячем стремлении ее защитить и что, поступая так, они хотели послужить вам и готовы загладить свою вину». Но зная натуру и всепоглощающее тщеславие сильных мира сего, Екатерина не могла обмануться в этом лицемерном раскаянии.

16 апреля архиепископ Лионский вернулся в Эперне. Он привез заявление, в котором король отвечал на каждый пункт Пероннского манифеста. Генрих III восхвалял самого себя. Он уверял всех в своей преданности католической религии. Он высказывал сожаление, что Блуаские штаты не предоставили ему финансовых средств на продолжение войны против еретиков, но так как он осознает, каким благом мир является для «бедного пахаря», он не спешит его нарушать.

Он напоминал, что он сам «своим примером призвал своих подданных изменить нравы и взывать к милости и состраданию Господа молитвами и воздержанием». Он издевался над теми, кто беспокоился по поводу его наследников, ведь он был «в расцвете лет и сил, в добром здравии, как и королева, его жена». Он надеялся, что Господь даст ему детей. В заключение он призывал лигистов сложить оружие.

Екатерина была поражена этими словами: она на месте убедилась в твердости и могуществе Гизов, скрывающимися за их притворным унижением. Однако она не осмелилась высказать свое разочарование и похвалила своего сына: «Ваше послание, отправленное во все ваши провинции, во многом послужит тому, чтобы утвердить ваших добрых подданных в сознании их долга, а тем, кого они (лигисты) смогли увлечь, о нем напомнить». Но она попросила короля задержать его отправление до окончания новой конференции, [356] которую она готовила с Гизами. Пока следовало попытаться завязать диалог: герцог постоянно уходил в сторону. На все попытки королевы он отвечал, что прежде всего следует решить «пункт о религии». Несмотря на это требование, больше похожее на стремление уйти от ответа, Екатерина придерживалась своей линии, мужественно сопротивляясь гиперемии. Она кашляла, сносила боль в боку и на бедре, не могла спать, но несмотря на усталость, она оставалась внимательной и следила за малейшими жестами противника. Особенно ее тревожил внезапный отъезд герцога де Гиза из Шалона в Верден. Не вставая с постели, она продиктовала письмо, которое с трудом смогла подписать. Врач Мирон постоянно ездил из Парижа в Эперне. 22 апреля он был вынужден пустить больной кровь перед тем, как отвезти ее послание королю. Он «выпустил из нее восемь унций крови, и он и другие врачи сказали, что эта кровь была плохой». Мирон отправил королю свой диагноз: «Сир, у королевы, вашей матери, не прекращается кашель, и постоянно болит бок, поэтому сегодня утром мы пустили ей кровь не из подозрений на плеврит, потому что эта боль другого происхождения, а чтобы легкие не перегрелись: но это не значит, что она прекратила заниматься делами Вашего Величества».

Чтобы успокоить своего сына, Екатерина шутливо описывала свои лекарства: микстура из «александрийского листа и манника», которая, как она надеялась, избавит ее от кашля, и другие лекарства, чтобы ослабить «боль в боку», как она говорила, — «все еще опухшем». Она приписала собственноручно: «Государь, сын мой, я только что приняла лекарство: меня так тошнит, что я не могу вам писать и могу сказать только, что незамедлительно прикажу поговорить с королем Наваррским. Я вижу, что нет другого способа избежать войны: не теряйте на это время. Будьте по-прежнему ко мне милостивы».

Она потеряла надежду договориться с Лигой. Возможно, боясь ее сближения с Наварром в тот момент, когда лигисты терпели неудачи в Марселе и Бордо, Гизы и кардинал Бурбонский решили возобновить переговоры. [357]

Становясь все более печальной, страдая с 21 апреля, помимо сильных ревматических болей, от «боли за левым ухом», не дававшей ей ни писать, ни вставать, среди неприятностей нескончаемых переговоров, королева бдительно охраняла собственность Короны. Так, по ее приказу, из Реймса, до вступления туда кардинала Бурбонского, вывезли 6000 экю, принадлежавших королю. Она послала своих собственных мулов и одеяла, чтобы перевезти эти деньги в Париж королю, «под охраной прево и нескольких стрелков маршала де Реца, чтобы в пути не случилось неприятностей: слишком много разбойников на дорогах».

Превозмогая нервное напряжение и огромную слабость, королева занялась решением проблем неспокойного семейства Наваррского. 27 апреля она писала государственному секретарю Вильруа и верному Бельевру найти сколько-нибудь денег и послать ее дочери, королеве Маргарите, потому что, как она говорила, «насколько я знаю, она в большой нужде и у нее нет денег, чтобы купить себе мяса». Политическое урегулирование, на которое Екатерина потратила столько сил, оказалось недолгим.

Наконец, 29 апреля ее долгое ожидание было вознаграждено: в Эперне приехал кардинал Бурбонский в сопровождении герцога и кардинала де Гизов. Королева даже позволила Бурбону себя поцеловать. Он принялся плакать и вздыхать, «показывая, насколько он сожалеет, что дал себя втянуть в это», и признал, что совершил великое безумство, говоря, что если он и должен был его совершить в своей жизни, то это только его вина, но побудило его к этому исключительно его религиозное рвение.

Если с прелатом Екатерина была приветлива, помня об их старой дружбе, то герцога де Гиза встретила весьма холодно. Она упрекнула его в том, что он вынудил ее ждать его приезда целых две недели, а сам за это время захватил несколько городов, и один из них — Верден. Тем не менее 30 апреля она согласилась начать переговоры. Гиз заявил королеве и советникам короля, находившимся рядом с ней, что то, что лигисты сделали, было сделано для защиты [358] религии и что на это они использовали их личные деньги — более 200000 экю. Он соглашался на двухнедельное перемирие, в течение которого отправит своих уполномоченных представителей к своим сторонникам в Нормандии, Бретани, Гиени, Бургундии и Дофине, «чтобы они доверили ему и поручили вести переговоры по этому делу и подумали бы, в какой форме король должен сделать заявление о запрещении так называемой протестантской религии во всем королевстве». А суверен в течение этого двухнедельного перемирия мог бы «послать к королю Наваррскому и предводителям так называемой протестантской религии, чтобы заставить их отказаться от отправления их религии, — сказал де Гиз, впрочем, достаточно холодно, — и что если они согласятся, то он сложит оружие».

В начале мая Екатерина уже знала, что нужно делать. По ее мнению, королю следовало воздержаться от союза с лигистами, потому что так он станет пленником де Гизов, «которых любят и уважают солдаты и дворяне-военные» и которые ни за что не согласятся заключить мир. Чтобы сорвать с них маску, надо обмануть их, заставив поверить, что король решил «заявить в парламенте о своем желании видеть только одну религию — его собственную, и что в соответствии с законами королевства и клятвой, которую короли дают во время их коронации, у Короны может быть единственный наследник — католик». Сделав такое заявление, Генрих III призовет лигистов присоединиться к нему, чтобы уменьшить количество тех, кто откажется выполнить его волю. Предложенная «комбинация» была достойна Макиавелли. Возглавив своих противников, король использовал бы их, чтобы уничтожить гугенотов, оставшись, в конечном итоге, единственным хозяином.

Но у Генриха III была своя гордость. Он согласился принять эдикт, запрещавший любую религию, кроме католической, но отказался заявить, что его преемником может быть только католик: «Потому что этого нет в клятве королей, которую они дают во время коронации, и они не могут заявить это по своей личной воле в ущерб своим преемникам». [359]

В Жалоне, около Шалона, королева объявила о скором принятии эдикта, не упоминая, однако, о королевских преемниках. Кардинал Бурбонский выразил безграничную радость по поводу того, что король хочет «вырвать ересь с корнем». В восторге он так часто повторял одно и то же, «что, — писала королева своему сыну, — я попросила его прекратить, потому что у нас не было времени, тем более, что мне надо было возвращаться на ночь сюда, а им — в Шалон». Екатерина хотела заручиться согласием Гиза на формулировку, уточняющую, что религиозно единство будет восстановлено мирным путем, но герцог,%) недовольный несвоевременным проявлением эмоций со стороны кардинала Бурбонского, заговорил о захваченных гугенотами городах. Он дал понять, что «надо было также подумать об их безопасности и о безопасности лигистов».

То, что католики потребовали безопасные города, говорило об их недоверии к королю. Генрих III этому воспротивился, насколько мог, поддерживаемый д'Эперноном, но 7 мая фаворит заболел в Сен-Жермен «от язвы в горле», а его повелитель, не выдержав, разрешил начать переговоры о предоставлении лигистам безопасных городов. Конференция состоялась в епископском поместье Сарри недалеко от Шалона. Больная Екатерина, едва в состоянии двигать правой рукой, разместилась в «этом достаточно красивом доме, но почти совсем непригодном для жилья». Там она получила требования руководителей Лиги, чье бесстыдство теперь уже не знало границ.

Они ждали от короля «эдикта, вечного и неизменного, по которому любое отправление новой религии будет запрещено, а министры-священники — изгнаны». Как только эдикт будет опубликован, все подданные должны перейти в католическую религию. Те, кто откажется это сделать, будут высланы из королевства: они оставят свою собственность своим наследникам-католикам, которые выплатят пошлину в размере трети или четверти от стоимости наследства в зависимости от степени родства. Протестанты вернут занимаемые ими города и будут обязаны передать свои должности католикам. Даже если они отрекутся от своей [360] веры, то будут смещены со своих должностей в течение трех лет, пока не докажут искренность своего раскаяния. Будет считаться, что принцы и города, вступившие в Лигу и захватившие города, королевские деньги, продовольствие и оружие, набиравшие солдат в королевстве и за его пределами, сделали это, состоя на службе у короля и для «безопасности религии» во исполнение клятвы, данной королем во время коронации. Провозглашение эдикта будет обставлено с большой торжественностью, и все высшие сановники Короны обязаны поклясться его соблюдать. В доказательство своего стремления полностью уничтожить ересь, король должен отказаться от защиты Женевы, «тем более что из этого источника расходится ересь по всему христианскому миру».

Все это было изложено в форме ультиматума. Лигисты пугали Генриха III нашествием 3800 рейтар и 3000 ландскнехтов, за которыми последует резервная армия из 8000 швейцарских католиков, которых герцог де Гиз готовил на тот случай, если король пошлет своих собственных швейцарцев в Шампань.

После непродолжительной конференции в Сарри Екатерина снова переехала в Эперне. Она попыталась урезать, насколько смогла, список уступленных безопасных городов и попросила короля высказать свое мнение. 29 мая король направил с Вилькье ответ. Когда письмо было получено, королева пригласила кардинала Бурбонского и Гизов. Явился также герцог Лотарингский. Екатерина зачитала им письмо короля. Генрих III высказывал критические замечания по каждому городу. Так, он заметил, что старый Руанский дворец, который потребовал для себя кардинал Бурбонский, был королевским складом боевых припасов — пороха и ядер, а также оружия, — следовательно, и речи не может быть о его передаче. Меркеру, который хотел получить Нант и Сен-Мало, он предлагал Брест и Койке или Фужер. По совету Екатерины, он уменьшил число уступленных городов: герцогу де Гизу он предложил Сен-Дизье и Сент-Менеуль, а герцогу де Майенну — Бон и Оксонн. Он обещал созвать Генеральные штаты. Но королева промолчала [361] по поводу этого обещания: она заметила, что несмотря на то, что лигисты говорили об этом в начале переговоров, теперь больше они не требовали созыва штатов — по недосмотру или по забывчивости.

Несмотря на сдержанность, проявленную королем, такой ответ вывел кардинала Бурбонского из себя. Екатерина описала эту сцену своему сыну: «После чтения вашего письма он поднялся и сказал нам в гневе, сильно покраснев, что это значит, что их отдают на съедение волкам, потому что вы им не даете никаких особых гарантий, которых они просят не для себя, а для религии». Гизы были согласны с кардиналом и настолько разгневаны, что королева с трудом уговорила их вернуться на следующий день с ответом. На этот раз она совершенно отчаялась: «Государь сын мой, в следующую субботу будет два месяца, как я здесь, и вот что я смогла сделать: мне неприятно не столько то, что надо мной посмеялись, сколько проявленное к вам неуважение». 30 мая, когда лигисты заявили, что не намерены ничего изменить в своих первоначальных требованиях, она дала волю своему гневу: «Я надеялась, что Господь отомстит за меня, за унижение, которое я испытала, когда они так долго обманывали меня и притворялись».

Бездеятельность короля вынуждала Екатерину остаться в Шампани. Она видела, как мимо Эперне проходили рейтары и ландскнехты лигистов. Живя в постоянной тревоге, она, наконец, получила от своего сына полномочия возобновить переговоры, не выставляя при этом никаких условий. Вскоре она направила в Шалон врача Мирона, архиепископа Лионского, Пьера д'Эпинака и Гаспара де Шомберга подготовить ее встречу с руководителями Лиги. 19 июня, несмотря на сильную зубную боль и болезненную опухоль щеки, она приняла в Эперне во время обеда кардинала Бурбонского, кардинала и герцога Гизов. Кардинал Бурбонский сказал королеве, что не знает, какого дьявола он влез в это дело, и что он хочет из всего этого выпутываться. После трапезы и вечерни Екатерина приказала Вилькье вместе с Гизами разработать основы соглашения. На следующий день она с радостью сообщила королю и своим [362] верным корреспондентам — Бельевру и Брюлару о заключении «мира» между Короной и Лигой, что было нечем иным, как утверждением требований лигистов. Наконец, 28 июня она смогла уехать из Эперне. Три последних месяца оказались для нее более тягостными, чем предыдущие двадцать пять лет со всеми переговорами и сделками, которые она вела. Жалкий полномочный представитель, больная, отодвинутая в сторону неуверенным в своей власти королем, она имела дело, будучи безоружной и лишенной поддержки, с мощной, богатой и организованной партией, способной навязать ей свою волю. Чудо было в том, что она смогла, несмотря на оскорбления и унижения, сохранить за навязанным противником соглашением видимость мирного договора, дарованного ею именем короля. Но, разумеется, речь шла о полной капитуляции. За все время гражданских волнений впервые суверен действительно, а не фиктивно, оказался политическим пленником одной из партий. Явным признаком этой потери власти было официальное предоставление безопасных городов лигистам: до этого никогда группировка, добившаяся присоединения короля, не имела необходимости требовать от него залога.

Подписание договора должно было состояться в Сансе, но городские власти уведомили о вспышках заболевания чумой в городе, и Екатерина переехала в Немур, куда 30 июня прибыли кардинал Бурбонский и герцог де Гиз. В ожидании приезда братьев и считая, что можно получить еще какие-нибудь выгоды, Гиз попытался получить обещание королевы, что король будет использовать только тех швейцарцев, которых он сам нанял, и отошлет тех, которые были рекрутированы по приказу Короны — в большинстве своем это были гугеноты. Но Екатерина выдержала это нападение. Лигисты набрали иррегулярные войска, не имея, кроме того, королевского приказа: поэтому войско должно было быть распущено. В самом лучшем случае Генрих III поможет Лиге выплатить часть жалованья этому войску.

7 июля 1585 года были подписаны и зачитаны под звуки фанфар по приказу королевы-матери статьи этого мирного договора, названного «Немурским». Король обещал, [363] что этот эдикт будет вечным и неизменным и запретит навсегда новую религию. Протестантские священники-министры должны покинуть королевство через месяц после опубликования эдикта, необращенные гугеноты — через шесть месяцев под угрозой конфискации имущества и лишения свободы. А лигисты, напротив, получили полное прощение за все действия, которые они совершили, покушаясь на королевскую власть. Кроме потребованных ими безопасных городов, их руководители получат личную охрану на жалованье у короля: кардинал Бурбонский — 70 всадников и 30 аркебузиров; герцог де Гиз — 30 конных аркебузиров, и такую же охрану — Майенн, д'Омаль, Эльбеф и Меркер. Взятые Лигой на службу ландскнехты будут уволены, а рейтары — отосланы к границе, чтобы отбить возможное вторжение других рейтар, которых позовут на помощь протестанты.

Когда мир был заключен, Екатерина отправилась в Париж, чтобы быть рядом с сыном в момент принятия эдикта. 15 июля купеческий старшина и городские советники вышли ее встречать вместе с горожанами к заставе Сент-Антуан. Приветственная речь была очень теплой: «Мадам, три сословия города Парижа воздают хвалу Господу за ваше счастливое возвращение, сознавая, чем это королевство, и даже этот город, вам обязаны за то, что в течение двадцати пяти лет вы, насколько это было в ваших силах, его оберегали и, можно сказать, вызволили из множества бед; и сегодня, благодаря вашим осторожным замечаниям и мнениям, не щадя своего отдыха, вы спасли его от уничтожения и полного разрушения с помощью святого союза принцев с Его Величеством королем, нашим сувереном и Богом данным сеньором, чтобы, как и прежде, царствовала римская апостольская католическая религия. Мы возносим наши молитвы к Господу продлить вам жизнь настолько, чтобы вы могли увидеть наследников нашего короля в том возрасте, когда они смогут править нами, их подданными, после него... Говорим вам: добро пожаловать, вам — несущей нам мир во славу Божью, удовольствие нашим повелителям, утешение и покой народу». [364]

Это похвальное слово, приветствовавшее победу Лиги, было и данью уважения трудам старой королевы. Наивная надежда, что как по волшебству в королевстве, наконец, прекратятся смуты благодаря «святому союзу» католиков, отражала мнение огромного большинства парижского населения.

Через три дня, 18 июля, король представил свой эдикт для регистрации в парламенте. Церемония происходила в абсолютной тишине, в присутствии всех председателей и советников в красных мантиях, пораженных, как и большинство чиновников, тем, что король позволил навязать ему закон. На выходе специально собранные лигисты кричали: «Да здравствует король!»

«Эдикт короля о воссоединении его подданных с католической церковью», в преамбуле которого содержалось уведомление королевы-матери, перечислял все уступки, сделанные ранее протестантам, в том числе смешанные палаты. Он буквально воспроизводил положения, записанные в Немурском мире, об изгнании для тех, кто не перейдет в католичество. Против протестантов была брошена настоящая военная машина. Их реакция была следующей: 10 августа в Сен-Поль-де-Кадежу, в Лораге, король Наваррский, принц Конде и герцог де Монморанси, ставший их союзником из ненависти к Лиге и семье Жуайезов, издали манифест, в котором объявили лигистов врагами государства. Они начали активно вооружаться в Гиени и Лангедоке, и формальное посольство Генриха III, которое он направил, чтобы уведомить об эдикте, ничего не изменило в их решениях.

Но Генрих предпочел, следуя совету своей осторожной матери, остаться союзником лигистов. Он потребовал от парламента повиновения и 16 октября 1585 года заставил его зарегистрировать декларацию, в которой ужесточил положения июльского эдикта, уменьшив до двух недель срок, предоставляемый гугенотам, чтобы обратиться в католичество или покинуть королевство.

Война с протестантами началась с разрозненных операций и, следовательно, совершенно нелогичных. Начинать [365] крупномасштабные действия можно было, только располагая необходимыми для этого средствами: рассчитывали на ассамблею французского духовенства, но свою помощь в размере 100000 экю они пообещали только 7 октября. Нужно было время, чтобы собрать эту сумму. Правда, после этой первой выплаты, священнослужители пообещали до конца военных действий ежемесячно перечислять крупные суммы, в общей сложности — 600000 экю.

В сентябре католики и протестанты уже стояли друг против друга на Луаре. Но здесь, в отличие от восточных районов, находившихся под властью Лотарингцев, позиции короля были настолько сильны, что он мог руководить военными действиями. Майенн в Гиени командует королевскими войсками, а с флангов его контролирует маршал де Матиньон. В Анжу принцу Конде противостоит брат одного из королевских фаворитов — Анри де Жуайез, граф дю Бушаж, позже он станет сначала капуцином, потом маршалом Франции. После того как 24 сентября 1585 года католики захватили замок Анжера, Конде вынужден бежать через Мэн и Нормандию: ему придется сесть на корабль на побережье Ла Манша и через Гернси пробираться в Англию.

Пока король полностью контролировал развитие военных действий. Его авторитет возрождался. Об этом свидетельствует один весьма показательный факт: 1 ноября жители Оксонна в Бургундии захватили наместника-лигиста Жана де Со-Таванна. Лига остановлена Немурскими уступками, король одерживает победы — может быть, наступил конец полосе неудач? Екатерина в это верит настолько, что пишет Гизу два письма подряд — 8 и 15 ноября, любезно советуя ему выказывать больше покорности королю. «Кузен мой, Господь любит нас гораздо больше, чем мы того заслуживаем, потому что он сражался на нашей стороне».

Больше того, отвратительные личные отношения между Генрихом III и королем Наваррским в период появления июльского эдикта 1584 года, значительно улучшились после того, как Сикст V отлучил Беарнца от церкви. Осторожный король не позволил себе публично проявить негодование [366] по поводу вмешательства понтифика. Он даже одобрил новые суровые меры по просьбе Лиги. Но он косвенно продемонстрировал свое доброе расположение, став на сторону своего шурина против его супруги, Маргариты, сбежавшей из Наварры, чтобы присоединиться к лигистам. 25 сентября 1585 года король приказал маршалу де Матиньону выгнать ее из Ажана. Екатерину очень огорчило поведение ее дочери. Она говорила, что та была ее наказанием за грехи и бедствием в этом мире. Тем не менее она предложила дочери пристанище в принадлежавшем ей замке Ибуа около Иссуара: возможно, она намеревалась держать там свою дочь под арестом. Недоверчивая Маргарита скрылась и спряталась в Карла, недалеко от Орийака, где в течение года — до 13 октября 1586 года — жила совершенно беззаботно, предаваясь всевозможным удовольствиям ума и тела, если верить хронике.

15 февраля 1586 года Гиз прибыл в Париж, чтобы воодушевить и поддержать боевой дух своих сторонников, пока его брат Майенн топтал землю Перигора. Гиз должен был там остаться на три месяца — до 18 мая, чтобы, используя любые средства, изобразить короля гнусной личностью и осудить его бездеятельность. Но Генрих III доказал свое желание начать крупномасштабные операции. Он направил епископа Парижского Пьера де Гонди просить Сикста V разрешить продажу имущества церкви на сумму 50000 экю ренты, что должно было принести доход в размере 1200000 экю. Прелат сумел быть красноречивым. 30 января 1586 года он получил разрешение на исключительное двойное налогообложение в форме двух последовательных продаж собственности духовенства, каждая на 50000 экю ренты: одна из этих продаж должна была быть произведена немедленно, а другая — в случае продолжения военных действий против протестантов. Когда епископ предстал перед ассамблеей духовенства, чтобы получить одобрение, ответом было всеобщее негодование: его назвали Иудой. Пришлось торговаться. В марте 1586 года ассамблея предложила королю немедленно выплатить вознаграждение в размере 300000 экю, если он пообещает ограничиться только первой продажей, [367] то есть — 1200000 экю. Но чтобы собрать эту сумму, потребовалось несколько месяцев. А пока надо было искать иные источники финансирования: под предлогом святой войны было конфисковано имущество еретиков. 26 апреля король принял суровый эдикт, в котором приказал осуществить продажу их движимого имущества и доходов. 16 июня он использовал еще одно средство, к которому обычно прибегал в случае острой нехватки денег: на заседании парламента приказал зарегистрировать двадцать семь эдиктов о продаже новых должностей — среди них были, например, должности продавцов свежей морской рыбы, продавцов скота и сменяющихся приемщиков пряностей.

Заботясь о снабжении своей армии, Генрих не забывал молить о помощи Небо. 26 марта все видели, как он покинул Париж вместе с двумя сотнями кающихся грешников и пешком направился на богомолье в Шартр. Когда он оттуда вернулся, то заперся в монастыре капуцинов до первого вторника после Пасхи. Размышляя о покое собственной души и о войне с еретиками, он не интересовался несчастьями народа, хотя они могли бы ему дать пищу для размышлений о ближайшем будущем королевства. Начиная с марта 1586 года, необычайно суровая зима, поздняя и холодная весна стали причиной для повторения великого голода, какой страна уже пережила в год Варфоломеевской резни и в 1573—1574 годы. Оставшись без продуктов питания, бедные крестьяне и батраки шли в города. В Париже они осаждали ворота домов горожан и монастырей, требуя подаяния и хоть какой-нибудь еды. Не было никаких сомнений, что все это предвещало страшный голод, если из-за плохой погоды погибнет еще и будущий урожай. Как в таких условиях можно надеяться еще больше задушить поборами королевство, чтобы выдержать расходы по ведению войны? Предполагалось, что эти расходы окажутся значительными, потому что король пообещал лигистам, что с начала лета 1586 года в поход против гугенотов выступят, по крайней мере, три армии.

Первая — под командованием герцога де Жуайеза должна была действовать в Оверни и Лангедоке; вторая — отправиться [368] в Сентонж под командованием Бирона; третья — под началом д'Эпернона — в Прованс. Королевский фаворит только что получил наместничество в этой провинции, сменив бастарда Генриха II — великого приора Генриха Ангулемского, убитого Филиппом Альтовити, мужем мадемуазель де Шатонеф — бывшей любовницы Генриха III. А Екатерина передала освободившийся титул великого приора Мальтийского своему внуку Шарлю — внебрачному сыну Карла IX и Мари Туше.

23 июля 1586 года король, наконец, выехал из Парижа в Лион — поближе к своим фаворитам. Там он впал в полную апатию, забросил бильбоке — свою давнюю страсть, и вспомнил о своей любви к собачкам, к которым пристрастился лет десять назад: современники говорили, что он якобы потратил на покупку этих крошечных животных до 100000 экю. Он выносил собачек на прогулку в муфте или корзинках, украшенных лентами, на подушках из дорогих тканей. Екатерина не принимала участия в этих экстравагантных выходках. Она отправилась в Шенонсо с твердым намерением начать переговоры с королем Наваррским. 10 августа он сообщил ей, что готов принять ее предложение. Этот ответ воодушевил Екатерину. В результате перемирия, заключенного с Наварром через маршала де Бирона, когда последний снял осаду с Марана около Ла Рошели, становилась возможной встреча королевы с зятем. Но Беарнец не особенно торопился соглашаться. Он знал, что германские князья-протестанты требовали от короля предоставления свобод своим французским единоверцам, угрожая вторжением. С другой стороны, слабость фронта короля и лигистов со временем только усилилась бы: в армиях не хватало денег, а обнищание населения не позволяло через новые налоги найти средства на ведение войны. После холодной весны лето 1586 года оказалось «гнилым». Постоянные дожди погубили жалкий урожай, полученный из небольшого количества семян, переживших заморозки. Голод принимал ужасающие размеры. Парижский буржуа Пьер де Л'Этуаль писал о нем: «Бедные поденщики, умирая от голода, группами шли в поле срезать недозрелые колосья пшеницы и тут [369] же их съедали, чтобы хоть как-то притупить свой отчаянный голод: они даже не обращали внимания на землепашцев или тех, кому пшеница могла принадлежать, если только те случайно не оказывались сильнее. Эти бедные люди даже угрожали съесть их самих, если они не разрешат им съесть колоски своей пшеницы».

За бедствиями лета 1586 года, еще больше увеличивая нищету, последовали большие холода: в декабре Сена покрылась таким толстым слоем льда, что пришлось связать канатами все корабли, чтобы они не сломали мосты во время оттепели.

Обострение кризиса осенью 1586 года доказывало правоту Екатерины: единственным выходом в политическом плане был бы договор короля и протестантов, который освободил бы Корону и народ от финансового гнета военных расходов, ставших совершенно невыносимыми. Так как с лета Генрих Наваррский, несмотря на все свои правильные высказывания, уклонялся от встречи, королева решает последовать за ним — в самое сердце провинций, захваченных гугенотами. Несмотря на плохое самочувствие, возраст — ей шестьдесят семь лет, постоянные боли — ее мучают катар и ревматизм, Екатерина садится в носилки и отправляется в путь. Она останавливается на отдых в самых жалких харчевнях, пользующихся дурной славой. 7 ноября она рассказывает, что четыре разбойника следили за местом, где она ужинала: «Я узнала об этом, только когда уехала». Грабители останавливают ее почту. Изголодавшиеся бедняки растаскивают ее продукты. Наконец, она приезжает в замок Сен-Брис, расположенный между Каньяком и Жарнаком, на берегу Шаранты. Наварр находится там вместе с Конде и Тюренном. Екатерина беседует с ними 13 декабря. С ней приехали герцоги де Невэр и де Монпансье, небольшая группа советников, ее придворные дамы и дамы ее внучки Христины Лотарингской.

Уставшая королева не скрывает своего дурного настроения. Она недовольна, что ее вынудили долго ждать, и объясняет, что июльский эдикт 1585 года должен послужить как спасению королевства, так и личному благу короля Наваррского, [370] «если он захочет сделать то, что он обязан сделать», то есть обратиться в католичество. Генрих III протягивает ему руку: он должен ему довериться. Беарнец отвечает, что против него были посланы армии. Он говорит, что решил использовать крупные силы рейтар. Но королева ему доказывает, что это ошибка, «которая только вызовет ненависть к нему католиков, а ему следует искать их дружбы».

Разговор был оживленным и пылким. Оказавшись в затруднении и стремясь отделаться от красноречивой посредницы, король Наваррский заявил, что должен посоветоваться с протестантскими церквами и своими сторонниками. Перед тем как откланяться, в ответ на сетования Екатерины, что вот уже полгода, как он причиняет ей огорчения, он резко возразил ей: «Мадам, эти огорчения вам нравятся и вас питают: если бы вы бездельничали, вы не смогли бы прожить долго». Он и Конде попросили два месяца на переговоры с протестантскими церквами и их союзниками — государями Англии и Германии: королеве пришлось стерпеть и это требование.

Но в последней беседе она твердо заявила своему зятю, что у него есть только один выход — подчиниться королю и перейти в католичество. Кажется, она даже воспользовалась тогда особым аргументом, способным убедить Беарнца: она ему пообещала, что больше не будет противиться его разводу с Маргаритой де Валуа.

В октябре 1586 года Маргарита покинула Карла и уехала в Ибуа — овернский замок, подаренный ей матерью. Она отправилась туда со своим любовником — одним из своих конюших, Жаном, сеньором д'Обиаком — простым дворянином с великолепной выправкой. Как только Екатерина узнала эту скандальную новость, она потребовала, чтобы сын остановил принцессу, не дав ей опозорить королевскую семью. Необходимо было немедленно прекратить «эту невыносимую муку». Ненавидевшего сестру Генриха III не надо было ни о чем просить. Он приказал правителю Верхней Оверни де Канийяку схватить королеву Наваррскую и заключить ее в крепость Юссон, окруженную тройными [371] крепостными стенами. По его приказу в официальных документах должно было быть выражено его презрение: «Я желаю называть ее только «сестрой», без «милая и любимая» — уберите это». Он приказал повесить д'Обиака: «И пусть это произойдет в присутствии этой несчастной во дворе замка Юссона». Но Канийяк не осмелился этого сделать. Он отправил дворянина в Париж. Прево резиденции короля, который его сопровождал, казнил его без суда в Эгперсе.

Новость об аресте преступницы была передана Екатерине во время встреч в Сен-Брисе, и она тут же использовала ее в переговорах: если король Наваррский обратится в католичество, она заключит Маргариту в монастырь, а когда брак будет расторгнут, устроит союз Беарнца со своей внучкой Христиной Лотарингский. Но Генрих III не поддержал ее затею: «Не следует, чтобы он ждал, что мы будем к ней бесчеловечно относиться, ни того, чтобы он развелся и тут же женился на другой. Я хотел бы, чтобы ее отправили туда, где он сможет ее видеть, когда захочет иметь детей. Следует сделать так, чтобы он принял решение не жениться на другой, пока она жива, и что, если он забудет об этом или решит поступить иначе, его потомство будет считаться сомнительным, а в моем лице он найдет своего злейшего врага».

Обещание официально освободить короля Наваррского от супружеских уз, практически уже давно разорванных, не стало для него решающим аргументом, чтобы взамен пообещать обращение в католичество. Участники переговоров разъехались, пообещав друг другу встретиться позже вместе с делегатами протестантских церквей: перемирие было продлено еще на два с половиной месяца без всяких условий. Это был ничтожный результат. Но, по крайней мере, диалог был возобновлен. Он продолжался после окончания встреч в Сен-Брисе.

В январе 1587 года король предложил одногодичное или двухлетнее перемирие, чтобы можно было созвать Генеральные штаты, но взамен требовал обращения короля Наваррского. Он обещал ему содержание в 100000 турских ливров, «сколько обычно дают французскому наследному принцу». [372] Беарнец не отказался, но ответ дал не сразу. Он назначал встречи Екатерине, на которые сам не являлся. Через виконта де Тюренна он представил план общих с королем действий для уничтожения Лиги. Екатерина, наконец, поняла, что он ее просто обманывает, чтобы дождаться подхода немецких рейтар: 7 марта 1587 года она прекратила встречи в Ниоре с виконтом де Тюренном.

К этому времени она лишилась своего козыря — обещания развода с Маргаритой. В середине февраля правитель Юссона и тюремщик ее дочери де Канийяк сговорился с несколькими руководителями Лиги — Пьером д'Эпинаком, архиепископом Лионским, де Мандело, королевским наместником в Лионе, и де Ранданом, правителем Оверни. Он пообещал им освободить королеву Наваррскую. Впрочем, она покорила его своей красотой и подкупила звонкой монетой. Поэтому в одно прекрасное утро Канийяк приказал вывести своих швейцарцев из города и передал Юссон Маргарите. Из тюрьмы крепость превратилась в место удовольствий: даже не имея больших средств, королева Наваррская жила там спокойно, писала свои мемуары и занималась любовью с мужчинами, которых она выбирала по своему вкусу, нимало не заботясь об их происхождении.

Освобождение Маргариты Екатерина восприняла как подвох. Она об этом узнала в тот момент, когда, потеряв надежду, возвращалась в Париж. Со всех сторон горизонт был затянут черными тучами. За семь с половиной месяцев, пока королева отсутствовала, положение короля значительно ухудшилось. В октябре 1586 года на собрании в аббатстве Урском около Нуайона руководители Лиги решили потребовать от короля выполнения эдикта об объединении — пункт за пунктом. Участники дали клятву не повиноваться суверену, если он заключит соглашение с еретиками. Зимой Гиз атаковал герцога де Буйона, захватил Рокруа и Рокур и осадил Седан и Жамец. Эти города были базой для беглых протестантов, угрожавших Лотарингии. В Пикардии Омаль захватил Дулленс и Ле Кротуа. Попытка захвата лигистами Булони провалилась: этот порт очень хотел заполучить Филипп II, чтобы использовать его в качестве места [373] остановки и отступления во время большой морской экспедиции в Англию.

Ободренные возвращением Майенна в столицу, парижские лигисты решили захватить власть в городе. Их план предусматривал взятие Бастилии, Арсенала, Городской ратуши, Шатле и Тампля. Четыре тысячи аркебузиров должны были перекрыть подходы к Лувру. Король чудом раскрыл этот заговор. Он немедленно собрал все свободные войска, расставил охрану у всех застав и на мостах Сен-Клу и Шарантон, доверил командование преданным офицерам. Майенну пришлось поспешно покинуть Париж. Но Генрих III не на шутку встревожился.

Самые фанатичные члены Лиги не считали себя побежденными. Они разъехались по провинциям, чтобы организовать нечто вроде федерации верных Лиге муниципалитетов, и хотели, чтобы принцы руководили только военными операциями: принимать решения и контролировать финансы должны Генеральные католические штаты. Предполагалось на деньги городов Парижа, Руана, Лиона, Орлеана, Амьена, Бове и Перонна собрать армию в 20000 пехотинцев и 4000 всадников. Затем просить короля назначить ее главнокомандующего, но если он откажется, тогда войсками будет командовать один из принцев Лиги. В случае, если Генрих III умрет, не оставив детей, будут созваны Генеральные штаты и их попросят избрать королем кардинала Бурбонского, чтобы не допустить на престол еретика «принца Беарнского». Назначение нового короля станет прелюдией к восстановлению монархии и сословий «по древним фундаментальным законам»: здесь речь шла об организации федеральной структуры с правительствами на местах — в каждом городе это будет совет из шести человек, постоянно поддерживающих связь с Парижем. В результате Парижская коммуна возьмет на себя нечто вроде президентства над коммунами Франции.

Такую революционную обстановку застала Екатерина в столице, когда вернулась туда в конце марта 1587 года. В течение восьми месяцев, пока она тщетно колесила по дорогам Пуату, ее преследовали неудачи. Повсюду она видела [374] разбой, не имевший отношения к религиозному конфликту: страну грабили солдаты всех партий, воровство денег из королевского казначейства стало обычным повседневным делом. На местах ей было бесконечно трудно получить деньги для себя и своих советников и заставить выплачивать 7500 экю каждый месяц по требованию короля Наваррского для продления перемирия.

Екатерина пришла к неутешительному выводу: она поняла причины проволочек своего зятя. В январе 1587 года он заключил договор с Яном-Казимиром. За 150000 флоринов, часть из которых дала королева Английская, он обеспечил себе крупную армию наемников, которыми командовал прусский бургграф21) Фабиан де Дона. В феврале Екатерина получила подробные сведения о составе этих войск: 12000 рейтар, 8000 ландскнехтов, 6000 швейцарцев и 5000 французских пехотинцев, усиленных 22 артиллерийскими орудиями. Готовилась еще одна армия из 6000 рейтар, «чтобы освежить других».

Но тревогу вызывало не только это казавшееся неминуемым вторжение: 1 марта в Париже узнали новость, взбудоражившую умы. 18 февраля в Фотерингей по приказу Елизаветы Английской была казнена Мария Стюарт. В январе король направил Бельевра ко двору в Лондон, чтобы просить о помиловании королевы Шотландской, приговоренной к смерти 26 октября 1586 года Верховным судом за предательство. Узнав о провале этой миссии, Екатерина была потрясена. «Господин де Бельевр, я крайне огорчена, что вы не смогли ничего сделать для этой бедной королевы Шотландской. Такого еще никогда не бывало, чтобы одна королева судила другую, отдавшуюся под ее защиту, как она это сделала, когда бежала из Шотландии. Вы можете сказать, что небо, земля и бездна восстали против этого королевства: я даже не знаю, на что можно надеяться. Должно быть, Господь сильно разгневался, а мы были слишком злыми, что на нас обрушились такие несчастья и нет никакой надежды из этого выйти, если он не сделает этого умышленно. Я [375] уповаю только на то, что он хочет показать свое могущество и хочет, чтобы мы знали, что он один может нас спасти».

Королева узнала о казни Марии Стюарт 7 марта из письма Бельевра, когда уже возвращалась в Париж. Ее первой реакцией было предаться искреннему огорчению и показать «свое крайнее неудовольствие по поводу жестокой смерти этой бедной королевы», но вторая реакция была иной — она решила извлечь некоторый урок из этого события. «Мне очень тяжело сознавать, насколько мало уважения выказала королева Английская к тому, что вы передали ей от лица короля, моего сына, и она показала большое презрение и нимало не испугалась того, что может из этого выйти. Вот что нам приносят несчастья и смута в королевстве; и пока они не кончатся, так и будет. И именно поэтому я говорю, что раз Господь не хочет дать нам отдохнуть от них, хотя мы так нуждаемся в мире, значит, он все еще гневается на нас, и мы должны молить его сжалиться над этим бедным королевством, которое так измучено; если бы вы видели, как там, откуда я возвращаюсь, все огорчены, что я уехала, а им не смогла оставить ни мира, ни надежды, что он наступит, вы бы тоже были огорчены. И если король не проявит свою силу, чтобы прекратить это зло, я обещаю вам, что есть опасность, что не желая так жить, все найдут решение без него».

Но этот печальный вывод не сломил ее, а только придал сил, чтобы служить своему сыну. 29 марта она писала Бельевру: «Несмотря на все мои болезни, я отправляюсь в путь и со всей поспешностью, на которую я способна, чтобы как можно скорее оказаться рядом с королем, моим повелителем и сыном, чтобы служить ему по мере своих сил. Сердце с трудом выдерживает все это, но Господь мне его укрепляет и дает ему силы выдержать дела, к которым мое женское сердце не привыкло. Я верю, что скоро король одолеет все свои несчастья, ему будут верно служить и давать мудрые советы и только от него будет зависеть, чтобы все шло так, как должно. Для этого нужны сила, терпение, время».

Возвращение королевы-матери придало королю храбрости. В это же время вернулся герцог д'Эпернон, въехавший [376] в Париж с большой помпой в окружении трехсот всадников, что потрясло лигистов. Спустя некоторое время из Нормандии приехал и герцог де Жуайез, но доверие к нему было утрачено, потому что Генрих III находил, что у него слишком уж сердечные отношения с партией Гизов. В результате последовавших за этим встреч король потребовал принудить лигистов к повиновению и прежде всего заставить их вернуть города, которые они незаконно захватили в Пикардии и герцогстве Буйонском. Но чтобы навязать свою волю как лигистам, так и протестантам, Генриху III нужна была поддержка крупных военных сил, а следовательно — много денег.

Финансовые трудности не позволяли Генриху III спешить с началом военных действий. Определив тактическую роль каждого, он впал в набожность и апатию. В июле он участвовал в многочисленных процессиях в Париже, одетый белым раскаявшимся грешником, нимало не волнуясь из-за народных бунтов, во время которых чернь грабила булочные, чтобы добыть хлеб, на который у них не было денег. В августе без особых волнений он воспринял яростные нападки фанатичных проповедников на себя лично и на герцога д'Эпернона: он над ними просто посмеялся, отпраздновав 23 августа в Венсенне свадьбу этого фаворита и Маргариты де Фуа, графини де Кандаль. Новобрачный получил от своего повелителя 400000 экю, а новобрачная — жемчужное ожерелье стоимостью в 100000 экю. Именно в этот период бездеятельности пришла новость о том, что в Страсбурге концентрируются войска, собранные курфюрстом Саксонским и Бранденбургским и Яном-Казимиром.

К 8000 рейтар присоединились 16000 швейцарцев-протестантов, 2000 пехотинцев под командованием герцога де Буйона, сопровождаемые 300 всадниками; еще 4000 швейцарцев шли в Дофине. Король осознал опасность и приказал, чтобы его главная армия шла в Шампань. Он бросил Жуайеза против короля Наваррского. А сам с герцогами де Невэр и д'Эпернон направился 12 сентября 1587 года в лагерь под Этампом, где концентрировались войска. Накануне он вызвал в Лувр купеческого старшину, городских [377] советников и командиров ополчения: в свое отсутствие он приказал им повиноваться королеве, его матери и монсеньору де Вилькье — правителю и королевскому наместнику Парижа и Иль-де-Франса.

Екатерина снова взялась за работу интенданта, которую она так хорошо выполняла в 1552 году при жизни своего мужа. Она следила за фортификационными работами в Париже и во всех маленьких городах соседних провинций: Манте, Мелане, Пон-де-л'Арше, Верноне, Компьене, Мо и Мелене, торговалась с поставщиками сукна, шляп и обмундирования для солдат. Как она писала сыну 9 октября, «не проходит ни минуты, чтобы не было сделано все возможное, чтобы найти деньги». Она предлагала две новые возможности: использовать на оплату жалованья гарнизонам «доход от земель новых верующих, которые окажутся наиболее близко расположенными к этим гарнизонам».

Королева не только интендант. Она еще и военный инженер. По ее приказу тысяча двести землекопов укрепляют Париж. Она отвечает за резервы и тыл. В октябре отдает приказ выступить в поход подкреплению из Бретани и соединиться с королем на Луаре. Она приказывает бальи Иль-де-Франса, Нормандии и Турени начать мобилизацию армий; заказывает и отправляет на фронт палатки, пики и артиллерийские повозки; приказывает занять замки, расположенные вдоль нормандского побережья и следить за возможным нападением англичан; организует наблюдение за мостами и переправами через реки недалеко от Компьеня и в округе Иль-де-Франс. Она неутомима в своей деятельности. Но, несмотря на все свои заботы, она находится в постоянной тревоге, представляя опасности, подстерегающие ее сына. 15 октября она пишет Брюлару, находящемуся возле Генриха III, чтобы он сообщал ей новости как можно чаще: «Самым большим удовольствием для меня будет, если вы каждый день мне будете посылать хоть одно словечко. Когда вы сможете написать только о хорошем самочувствии, это будет для меня большим счастьем». Будет достаточно очень сухого бюллетеня: «Он в таком-то месте, а враги — в таком-то, и он в добром здравии». «Поверьте, [378] это значит — возвращать меня к жизни, потому что я должна исповедаться в моей слабости, которой я очень боюсь. Мне необыкновенно тягостно сознавать, что он зависит от прихотей боя или чьего-нибудь злого умысла». Она постоянно молит Бога о своем сыне. Правящая королева — нежная Луиза де Водемон ходит к причастию за спасение своего супруга каждые три дня.

Король ничего не знал о намерениях герцога де Гиза, который преследовал армию немцев и швейцарцев, не атакуя ее. Дело в том, что руководитель Лиги получил от своих парижских сообщников новое предложение — заключить под стражу Генриха III и захватить правительство. Пока он не дал этому хода и решил, что выгоднее увеличить свою славу с помощью нового боя.

Не зная подробностей этих махинаций, но подозревая о них, король решил договориться с наемниками. Он отправил герцога де Невэра к швейцарским протестантам с предложением 400000 дукатов за их отступление: у них оставалось только 7 или 8 тыс. солдат, а 5 или 6 тыс. погибли в боях или от болезней. Каждый должен был получить два экю и пропитание до достижения границы королевства. Им была назначена сумма в 6000 экю и разноцветное кисейное полотно, из которого можно было сделать шелковые штаны, а также на 1500 экю башмаков и шляп. Королева Екатерина занялась заказом и поставкой. Нагруженные парижскими изделиями и купленными в Труа шелковыми простынями солдаты-гельветы вернулись восвояси. Счета поставщиков были переданы духовенству, которые должны были их оплатить с дохода от продаж своей собственности. Эта своего рода капитуляция была подписана 27 ноября, и король не ответил на предложения о военной помощи герцога Лотарингского и герцога Пармского — правителя Нидерландов. Разъединение сил наемников было выгодно Гизу. Рейтары барона де Дона, поняв, что их бросили швейцарские союзники, объединились с гугенотами графа де Колиньи и спустились к Луаре. Гиз преследовал их и застал врасплох 24 ноября в местечке Оно между Шартром и Дурданом. Он убил две тысячи человек и захватил девять знамен, [379] которые с триумфом отправил королю. 8 декабря оставшиеся рейтары покорились и пообещали больше никогда не служить во Франции без разрешения короля и покинули королевство со свернутыми знаменами.

В глазах парижан единственным победителем был герцог де Гиз. Его превозносили больше, чем короля, исполняя Te Deum (Тебя, Господи, славим) во время благодарственных молебнов в Соборе Парижской Богоматери 28 ноября, а потом 14 декабря в присутствии двух королев, чтобы возблагодарить Господа, что обе армии наемников были вынуждены покинуть королевство. Восторженная Екатерина писала маршалу де Матиньону — королевскому наместнику в Гиени, что Бог доказал, что он любит короля и королевство: «Эта победа должна обратить всех гугенотов и доказать, что Господь не хочет больше от этого страдать». Но в действительности уход швейцарцев и немцев ничего не менял. Протестантская проблема по-прежнему не была решена, а Наварр, продолжавший удерживать южные провинции, был истинным победителем.

Видимость победы, которой так кичилась Лига, дала возможность устроить пышную церемонию в день возвращения короля в столицу — 24 декабря. Во время праздника были выпущены залпы из двадцати двух больших артиллерийских орудий, устроено шествие по расцвеченному огнями Парижу, пели Te Deum третий раз за несколько дней в Соборе Парижской Богоматери, а у входа в собор в шесть часов вечера был дан фейерверк. Но эти устроенные по приказу почести не могли скрыть злобу и враждебность по отношению к королю. В Сорбонне ученые доктора спорили, «можно ли лишить власти государей, которые оказались не такими, какими нужно, а также отстранить от руководства ставшего подозрительным опекуна». Генрих III созвал их, пригрозив суровым наказанием им и проповедникам, в частности Буше — кюре де Сен-Бенуа, постоянно бранившегося. Но впоследствии проявленное им снисхождение было истолковано как признание бессилия. Его авторитет был полностью уничтожен, даже если и что-то от него оставалось, когда стало известно, что папа прислал герцогу де [380] Гизу почетную шпагу, а герцогу Пармскому — свои поздравления. В отместку Генрих III осыпал самыми великими почестями своего фаворита д'Эпернона: уже бывший генерал-полковником французской инфантерии, правителем Прованса, Булони и Меца, он стал адмиралом Франции, а позже — правителем Нормандии.

Такая чрезмерная награда вызвала резкое ожесточение лигистов. В Париже герцогиня де Монпансье, сестра де Гиза, напоказ носила на своем поясе ножницы, для того чтобы, как она говорила, дать «третью корону брату Генриху де Валуа» — две первых были короны Франции и Польши, а последнюю — монашескую — она хотела выстричь на голове короля перед тем, как заточить его в монастырь по примеру Меровингов.

В Лотарингии в середине февраля 1588 года Гизы и другие предводители собрались в Нанси на тайные совещания. Они составили статьи, в которых повторялись и уточнялись их требования: предоставление безопасных городов, смещение д'Эпернона и его брата Ла Валетта, издание постановлений Тридентского собора, учреждение «святой Инквизиции», по крайней мере, «в добрых городах», содержание в Лотарингии вооруженных дворян для наблюдения за границами, продажа имущества еретиков, обращенных после 1560 года, немедленная казнь всех заключенных протестантов, если только они не поклянутся обратиться в католичество и выплатить наличными стоимость всего своего имущества. Они согласовали свои действия с Филиппом II, который готовился бросить свою великую Армаду против Англии. Их цель состояла в том, чтобы вынудить короля полностью передать свою власть Гизам и возобновить гражданскую войну в королевстве.

У Генриха III помутился разум. Чтобы снова бросить вызов Гизам, он решил устроить своему покойному фавориту герцогу де Жуайезу грандиозный триумф, достойный героя и короля. На эти похороны он истратил колоссальные суммы. По его приказу 8 марта 1588 года городские старшины отправились вместе с лучниками, арбалетистами и аркебузирами за телом Жуайеза и его брата де Сен-Совера в [381] церковь Сен-Жак-дю-О-Па. Нескончаемый кортеж под охраной королевских швейцарцев, состоящий из кающихся грешников всех оттенков, советников королевских трибуналов, епископов и тысячи двухсот бедняков с факелами, сопровождал катафалк до церкви августинцев, где состоялась вечерняя заупокойная служба. На следующий день в присутствии короля и всего двора состоялась пышная панихида.

Оставшийся в живых фаворит д'Эпернон стал мишенью для нападок Лиги. Архиепископ Лионский Пьер д'Эпинак, которого д'Эпернон публично обвинил в прелюбодеянии с родной сестрой, вместе с кюре-фанатиком Сен-Бенуа сделал перевод Трагической истории Гаверстона англичанина Уолсингейма. В предисловии д'Эпернона сравнивали с Питером Гаверстоном — фаворитом Эдуарда II Английского, который приобщил этого короля к содомии и чьи расточительность и высокомерие стали причиной восстания баронов, которые отрубили ему голову в 1312 году. Никогда раньше не осмеливались настолько открыто клеймить гомосексуальные наклонности Генриха III и так прямо угрожать его доверенному человеку.

Всеобщее возбуждение, поддерживаемое проповедниками и надменностью лигистов-аристократов, только разжигала война памфлетов. Король, отрезанный от народа и Гизов, оказался в трагической изоляции. Королева Екатерина, в тот момент серьезно болевшая (колики, ревматизм и сильная зубная боль), была безумно напугана и отправилась к Гизу и Майенну просить их «доставить удовольствие» королю. Они пообещали это сделать. Но уже с давних пор их слова оказывались всего лишь ложью.

Тем не менее для них было желательно успокоить королеву, потому что они рассчитывали на то, что она станет их союзницей. Она была бабушкой маркиза де Пон-а-Муссона — наследника герцогской короны Лотарингии, которого она надеялась женить на старшей дочери своего кузена Франческо Медичи — великого герцога Тосканского. Она практически удочерила Христину — одну из дочерей герцога Карла III и занималась поисками мужа для девушки. [382] Сначала она предполагала выдать ее замуж за одного из сыновей герцога и герцогини де Немур, единоутробным братом которой был Гиз; потом она ухватилась за возможность устроить брак девушки с новым великим герцогом Тосканским, экс-кардиналом Фердинандо Медичи. Он стал преемником своего брата Франческо, который, как и его жена Бьянка Капелло, 9 октября 1587 года умер ужасной смертью, причиной которой якобы был яд. К этим тесным семейным связям с Лотарингцами добавлялись дружеские отношения, связывавшие королеву с некоторыми членами семьи Гизов. Несмотря на оскорбительные речи пылкой Екатерины-Марии Лотарингской, герцогини де Монпансье, королева-мать продолжала у нее бывать. Ее дружба с мадам де Немур, непринужденность в обращении с Гизом и его братьями, давняя дружба с кардиналом Бурбонским и многое другое — например, ее тайное соперничество с великим фаворитом д'Эперноном, делали ее одной из тех, кто скрыто симпатизировал руководителям Лиги.

Вполне вероятно, что во всех этих принцах, которых она называла сыновьями, племянниками или кузенами, она видела побеги будущего от королевского корня. Раньше она возлагала надежду на короля Наваррского, но он потерял ее уважение, отказавшись обратиться в католичество, чтобы получить французский престол. Окончательный разрыв в семье Наварров и полная невозможность того, что с этой стороны может родиться ребенок, в жилах которого будет течь ее кровь, еще больше отдалили ее от легкомысленного Беарнца. Конечно, ее не могли обмануть уловки Лиги, но родственные и дружеские связи, здравый смысл и ее стремление к выгоде заставляли ее к этому приспособиться, чтобы сохранить не только Корону, но еще и жизнь своему сыну.

В связи с этими благоприятными для Екатерины заблуждениями лигистов на ее счет она могла, в определенной мере, продолжать защищать своего сына. Но этого уже не могли сделать молодые вельможи, которых король хотел сделать своей защитой и своим оружием против людей и бедствий. Похоронный звон раздавался по великим [383] фаворитам: блестящий Жуайез был мертв, впрочем, его повелитель почти лишил его милости и подозревал в тайных связях с Лигой; умного и властного д'Эпернона, окруженного смертельными врагами, глас народа приговорил к высшему возмездию.

Единственной защитой от великой ненависти дворян и народа была старая неутомимая королева, постоянно бывшая настороже. Даже не особенно надеясь на будущее, с помощью горстки верных слуг она продолжала поддерживать гибнущее дерево монархии Валуа. [384]


20) Провинциал (церк.) — духовное лицо, возглавляющее монастыри определенного ордена в округе (прим. перев.).

%) В книге «но не герцог». {OCR}

21) Бургграф (нем.) — командующий войсками крепости или города в Святой Римской империи (прим. перев.).

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Жан Ришар.
Латино-Иерусалимское королевство

Юлиан Борхардт.
Экономическая история Германии

Ю. Л. Бессмертный.
Феодальная деревня и рынок в Западной Европе XII— XIII веков

Н. Г. Пашкин.
Византия в европейской политике первой половины XV в. (1402-1438)

С. П. Карпов.
Трапезундская империя и Западноевропейские государства в XIII-XV вв.
e-mail: historylib@yandex.ru