Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Г. А. Порхунов, Е. Е. Воложанина, К. Ю. Воложанин.   История Сибири: Хрестоматия

Государственная власть и земледельческое освоение Сибири

Государственная власть и мирские организации сибирских землепашцев тесно взаимодействовали в процессе сельскохозяйственной колонизации огромного края – в создании и расширении земледельческих поселений, в освоении все новых пахотных участков, сенокосных и иных угодий. Хотя сначала Сибирь интересовала Москву в первую очередь как безбрежный резервуар ценнейшего экспортного товара – пушнины, центральному правительству было совершенно ясно, что для извлечения этого товара абсолютно необходимо другое древнее мерило всех ценностей – хлеб. Важнейшей заботой как московских приказов, так и сибирских воевод в XVII в. было снабжение продовольствием сибирских служилых и некоторых других категорий местного населения. Понятно, что сначала хлеб и соль доставлялись из Европейской России, но с первых же лет освоения Сибири власть выражала энергичное желание создать местные источники снабжения продовольствием. И правительственная политика во многом (хотя и далеко не во всем) совпадала здесь со стихийными тенденциями вольной крестьянской колонизации. Именно в этом совпадении одна из самых важных причин успеха всего дела: с каждым десятилетием роль сибирского хлеба в продовольственном балансе региона возрастала, и уже к 1680-м гг. отпала необходимость ввозить хлеб из Европейской России. В «наказах» отправлявшимся в Сибирь воеводам на видном месте значились меры по развитию земледелия. Уже в 1596 г. тобольским воеводам Федору Ивановичу Шереметеву и Остафию Михайловичу Пушкину приказывалось «служилых людей в пашню вваживать, чтобы себе пашню пахали и впред бы с Руси хлебных запасов посылати меньше прежнего, и велети пашенных и посадцких людей призывать из Перми, с Вятки, с Солей Вычеготцких на льготу Охочих людей». Подобные требования повторялись и в других воеводских наказах, где детализировались обязанности администрации по стимулированию земледелия – отвод удобных участков для крестьянской пашни, дворов, огородов, угодий, поощрение новых земледельцев (крестьян, служилых, посадских) налоговыми льготами и т. д.

Воля и неволя причудливо перемешивались в ходе земледельческого освоения Сибири, но воли на далекой окраине оказалось все же гораздо больше, чем в Европейской России, что и определило масштабы миграционных потоков. Присылаемые из Москвы сибирские воеводы, устанавливая условия землепользования для крестьян, исходили как из указаний давать новым поселенцам льготу (право не платить налоги с нового хозяйства первые 3–5 лет), так и из старых феодальных традиций Московского государства. Предполагалось, что когда минуют льготные годы, силами крестьянского двора на каждую десятину сибирской земли, возделываемой для себя, будет обрабатываться одна десятина «государевой пашни» (иногда в сибиреведческой литературе это называли «государственной барщиной», однако в сибирских условиях реальной свободы перемещения крестьян этим отношениям было весьма далеко до московского крепостничества). В жизни указанный норматив сразу же оказался нереальным. Москва советовала воеводам налагать на один крестьянский двор повинность по обработке одной десятины «государевой пашни», но признавала за ними право действовать «смотря по тамошнему делу». Проверки начала 1620-х гг. показали, что у крестьян на одну десятину «государевой пашни» приходится по четыре – шесть собственной запашки. Именно этот фактический показатель умелый тобольский администратор князь Ю. Я. Сулешев (1623–1625) и положил в основу своей удачной реформы сибирских повинностей и финансов. С земледельцев других категорий (служилых, посадских, оброчных крестьян) государство в Сибири взимало натуральный оброк в близких к этому нормативу размерах: «пятый сноп» (20 % собранного урожая). Такой уровень налогового бремени был характерен тогда и для Русского Севера, и для оброчных земель Центральной России. Сами земледельцы, по-видимому, считали его довольно справедливым, и весьма нередкие их конфликты с воеводской администрацией обычно возникали не из-за «государевой пашни» и «пятого снопа», а из-за многочисленных иных поборов и повинностей. Многие их виды шли из глубокой старины, даже из времени «Русской Правды» (XI–XIII вв.); например, строительные повинности по возведению и ремонту мостов, позднее также – городских укреплений и т. д. Но было здесь и немало новаций, а также воеводского произвола, против которого активно выступали мирские (земские) организации сибиряков. Нередко они добивались успеха.

Действительно, в Сибири было очень нелегко установить крепостнические начала, конституированные в Европейской России Соборным уложением 1649 г. В обстановке пионерного освоения огромного края рабочих рук остро не хватало и на пашне, и в войске, и в ремесленных мастерских, и на промыслах. Несмотря на все общерусские законы, сибиряки на деле имели значительную свободу передвижения, миграций. Относительно слабый аппарат государственного насилия вынужден был считаться с мирскими организациями и даже сотрудничать с ними при выполнении своих функций. К тому же далеко не все московские распоряжения устраивали сибирских воевод.

Поэтому, например, Москве не удалось осуществить в Сибири строго предписываемый в каждом воеводском наказе принцип такого контроля за миграционными потоками, текущими за Урал, который позволял бы отстаивать интересы феодальных душевладельцев и государственной казны в Европейской России. Воеводам приказывалось следить, чтобы среди переселенцев в Сибирь не было беглых крестьян, а из государственных деревень разрешалось принимать и поселять не дворохозяев-налогоплателыциков, а только лиц, для казны несамостоятельных: «от отца сына, от брата брата и от дядь племянников». Но действительность сразу же оказалась весьма далекой от этих предписаний. Не без основания считая, что ловить на широких сибирских просторах крестьян, бежавших из Европейской России, будет очень трудно и хлопотно, Москва уже в средине XVII в. пытается перегородить заставами основные дороги через Урал на восток. Особенно участились предписания о таких заставах с 1670-х гг., в связи с восстанием С. Разина. Но на деле оказалось, что заставы легко обходятся многочисленными окольными путями. «Незаконных» переселенцев пытались ловить и в самой Сибири, особенно интенсивно опять же в 1670-х гг. До этого «сыски» беглых за Уралом предпринимались, как правило, лишь по индивидуальным жалобам душевладельцев и в весьма ограниченных размерах. Но и более широкие «сыски» 1670-х – 1725 гг. давали крайне скромный результат, лишь иногда более влиятельным вотчинникам вроде Строгановых удавалось побудить сибирские власти к более энергичным «розыскным мероприятиям». Так, в 1701 г. Строгановы вернули из Западной Сибири около 600 своих беглых крестьян, а в 1725 г. – даже около 1500. Сами сибирские воеводы не были заинтересованы возвращать за Урал своих крестьян, посадских, служилых из числа беглых, поэтому зачастую даже обнаруженные незаконные переселенцы под разными предлогами оставались в Сибири или опять бежали с дороги. А в Восточной Сибири подобные «сыски» вообще не производились. Такая реальная свобода передвижения землепашцев накладывала свой отпечаток и на характер колонизации Сибири, и на складывающиеся здесь поземельные отношения. Сибирские земли за небольшим исключением церковных владений, принадлежали не частным феодалам-вотчинникам, а непосредственно государству. Да и на церковных землях отчетливо ощущалась реальная свобода передвижения пахаря: в Сибири он мог вполне законно (не говоря уже о побеге) уйти со своего надела, оставив вместо себя другого «охочего человека», что в условиях все увеличивавшегося потока переселенцев из-за Урала проблемы не составляло. Поэтому, например, Тобольский архиерейский дом в своих быстро богатеющих Ницынских вотчинах широко применяет практику значительных денежных и хлебных займов своим «новоприходцам», стремясь удержать их экономической выгодой, а не феодальным насилием. Крестьяне сохраняли при этом свой социальный статус и не становились холопами. Поэтому Далматовский и другие зауральские монастыри становились для «законных» и «незаконных» переселенцев своеобразной базой, где они, экономически окрепнув за несколько лет, могли планировать дальнейшее перемещение на восток. Подобная «ползучая миграция» внутри самой Сибири была весьма распространенным явлением.

На государственных землях Сибири крестьяне быстро воссоздавали привычные для их родных мест на Русском Севере поземельные отношения относительной свободы. (С конца XVI в. и на протяжении XVII–XVIII вв. основу переселенцев составляли северорусские государственные – «черносошные» – крестьяне, хотя были и выходцы из других регионов.) «Попадая в Сибирь, северорусский крестьянин сохранял свои привычные представления о том, что земля принадлежит великому государю, а община – естественный и необходимый орган как в устройстве хозяйственной жизни, так и во взаимоотношениях с государственными властями. Поэтому воссоздание общины не месте нового поселения отражало норму общественного мышления… в сознании поселенца… она оставалась элементом постоянным».

В возникавших на государственных землях общинах сами землепашцы-дворохозяева избирали из своей среды главу общины – старосту. В больших общинах в помощь старосте избирали сотского и десятских, делопроизводство вел обычно земский дьячок, находившийся на жаловании у общины. Важную для государства функцию выполняли выборные целовальники. В сельских общинах они помогали в организации сбора и хранения налогов назначенным от воеводской администрации приказчикам; в городских общинах функции целовальников были гораздо более широкими, государство перекладывало на них немало имущественных и денежных проблем, с которыми само не могло справиться без помощи «мира». Все выборные лица отвечали своим имуществом за исполнение общиной своих обязательств перед государством, поэтому все мирские выборные должности были делом не только почетным, но и весьма обременительным. Должностные лица «мира» должны были регулярно (раз в один-два года) отчитываться перед общинным сходом и переизбираться. Это выполнялось не всегда, и воеводской администрации случалось напоминать о необходимости перевыборов, требуя каждый раз, чтобы кандидаты на связанные с имущественной ответственностью должности выдвигались из числа зажиточных дворохозяев. Как и на Русском Севере, в Сибири существовала иерархия общин: деревенские общины подчинялись сельской.

Воеводская администрация и земские «миры» в Сибири находились в обстановке постоянного сотрудничества и постоянного противостояния. Они неизбежно должны были сотрудничать в главной профессиональной сфере жизни пахаря – в сфере сельскохозяйственного производства. Организация полевых работ и сбора урожая на «государевой пашне» лежала как на мирских старостах, так и на воеводских приказчиках. Воеводская власть должна была помогать крестьянским общинам (особенно новым) в обзаведении лошадьми, инвентарем, иногда и семенами. Без общины невозможно было организовать сбор налогов и т. д. Но мирские организации Сибири имели определенные возможности противодействия воеводским притеснениям и незаконным поборам.

Крестьянские общины зачастую выступали здесь вместе с мирскими организациями служилых, посадских. Они имели право жаловаться царю на воеводские «неправды», и карьера многих сибирских воевод заканчивалась суровым розыском московских следователей по общинным челобитьям. Особенно значительные вспышки подобного противостояния, перераставшего в «бунты», происходили в 1648-1649 гг. в Томске, в конце XVIII в. – в городах и острогах Восточной Сибири. Однако эти богатые яркими эпизодами события не должны заслонять от нас будничного, повседневного сотрудничества общинных и воеводских властей в профессиональной сфере.

Вот как тобольский воевода Ю. Я. Сулешев представлял себе в 1624 г. создание нового земледельческого поселения – Чубаровой слободы государственных крестьян на р. Нице, в будущем весьма преуспевающего центра сельскохозяйственной округи. Местный туринский воевода С. Д. Апухтин должен был «называти на государя пашенных крестьян на Чубарово, охочих людей», выплачивая желающим немалую «подмогу»: по 12 руб. за каждую десятину будущей «государевой пашни»; а также рожь и овес на семена (лошадь пахаря стоила тогда рубля 4, крестьянский двор со всеми постройками и инвентарем – рублей 25). «Подмога» выдавалась одновременно с оформлением новой крестьянской общины, все члены которой давали на себя «поручные записи» в целевом расходовании денег и зерна. Община проводила выборы своих должностных лиц, которые тут же отправлялись с «сыном боярским» из числа воеводской администрации на место. Здесь же сообща обе стороны выбирали, где «пригоже устроити церковь и около церкви кладбище, и слободу, крестьяном под дворы, и под огороды, и под гуменники, и животине на выпуск, и чтоб вода была и лес были блиско, где б устроити государевы пашни „50 десятин“ и крестьянские поля. Затем новопоселенцы должны были „всем миром“, сообща лес рубити, хоромы рубити и ставити всем крестьяном». Пионерное сельскохозяйственное освоение леса и девственных земель осуществлялось обычно подобным совместным трудом «всего мира»; но затем вскоре устанавливался «захватно-заимочный» порядок землепользования, когда каждая крестьянская семья в соответствии со своими трудовыми возможностями осваивала пустующие территории, зачастую распространяя при этом свои «отхожие пашенки» на десятки верст от первоначального поселения.

География и темпы распространения в Сибири русского земледелия зависели от ряда важных причин, как почвенно-климатических, экономических, так и, особенно, военно-политических. Как уже говорилось, земледельческой колонизации Сибири предшествовало торгово-промысловое ее освоение, когда главной целью была ценная пушнина. Продвижение шло вдоль речных путей, первоначально – в таежной и тундровой зоне в нижнем течении Оби и Енисея, их притоков. Здесь возводились первые города и остроги, а для обеспечения их населения продовольствием и возникали первые пашни. Плодородные степи юга Западной Сибири были для русского пахаря практически недоступны почти весь XVII в. из-за постоянных набегов кочевников, и лишь в XVIII в. начинается их успешное освоение.

Процесс сельскохозяйственного освоения Сибири привел к складыванию в XVII в. пяти земледельческих районов: древнейшего Верхотурско-Тобольского и затем Томско-Кузнецкого, Енисейского, Ленского и, начиная с 1650-х гг. Забайкальско-Амурского.

Освоение земель по среднему течению р. Туры и ее притоку Нице началось с создания в 1600 г. Туринского острога, куда по указу Москвы было переведено несколько крестьянских семей из слишком северного для успешного земледелия Пелыма. Процесс вольнонародной и государственной колонизации шел в этом районе чрезвычайно быстро, сельскохозяйственные слободы, села, деревни, заимки распространялись на восток и на юг – на нижнюю Туру и ее приток р. Пышму вплоть до устья Туры у Тюмени. А после ослабления в средине XVII в. военной угрозы со стороны кочевников, русские пашни стали энергично умножаться по берегам р. Исети и по ее притоку Миасу. С возникновением в 1659 г. на берегу р. Тобола Ялуторовской слободы стали осваиваться удобные земли вверх по Тоболу, и к концу XVII в. южная граница земледелия проходила здесь по верховьям Миаса через Утятскую слободу на Тоболе к Абацкой и Коркиной слободам на нижнем Ишиме и далее к г. Таре на Иртыше. В XVII в. в Верхотурско-Тобольском регионе возникло 80 крупных земледельческих слобод, и он надолго стал основой всего сибирского хлебопашества. К концу XVII – началу XVIII в. здесь было более 10 тыс. дворов землепашцев, из них почти 8300 дворов крестьянских (хлеб сеяли также многие служилые, посадские).

С начала XVII в. начинается развитие второго земледельческого района Сибири – Томско-Кузнецкого. Уже в царском наказе 1604 г. первым томским воеводам Г. И. Писемскому и В. Ф. Тыркову подчеркивалась необходимость скорейшего заведения пашни под новым «Томским городом». Вскоре возникли первые пашни по берегам близким к новой крепости речкам Ушайки, Басандайки и др., а строительство в 1618 г. Кузнецкого острога позволило начать продвигать земледелие на юг, по притокам Томи, Сосновки, Искитиму, Паче, Лебяжьей. Пашни стали возникать и севернее Томска по Томи и ее притоку Поросе и по Оби севернее и южнее впадения в нее р. Томи, а в конце XVII в. – в бассейне р. Ини, правого притока Оби (после откочевки оттуда к югу телеутов).

В этот второй земледельческий район Сибири власти перевели немало крестьян из более западных сибирских уездов, были и ссыльные. Но сюда же начинают направляться и потоки вольнонародной крестьянской колонизации, которая в следующие столетия будет все усиливаться. Однако к началу XVIII в. этот регион еще нельзя назвать крестьянским: в 1706 г. в Томском уезде насчитывалось лишь 543 крестьянских двора (из них 42 – монастырских), что составляло лишь 30 % от

1800 земледельческих дворов региона. Запашка служилых и посадских существенно превосходила здесь по размерам крестьянскую.

Более значительным по масштабам сельскохозяйственного производства, вторым по этому показателю в Сибири XVII в., стал Енисейский район. Земледелие здесь развивалось под защитой основанного в 1619 г. Енисейского и через 9 лет Красноярского острогов. Границы запашек по Енисею на юге и севере определялись именно этими двумя городами весь XVII в., лишь на севере осваивались земли и несколько ниже Енисейска, до впадения в него справа р. Пит. Но одновременно земледелие здесь интенсивно развивалось на восток, особенно вдоль основного сибирского пути по Верхней Тунгуске, Илиму и Ангаре (где возникли в 1631 г. Братский острог и в 1651 г. Иркутское зимовье) до самого Байкала. Первыми земледельцами здесь стали ссыльные, а также крестьяне, переведенные правительством из Западной Сибири, но уже в 1640-х гг. появилось немало вольных переселенцев. Позднее, с 1660-х гг. начали возникать деревни по енисейскому левобережью: рекам Кемь, Белая, Кеть. Но южнее, на плодородных землях Минусинской котловины, русское земледелие смогло распространиться лишь в XVIII в., когда прекратились набеги киргизских князцов. В начале XVIII в. на землях Енисейского земледельческого района занималось хлебопашеством более 2500 дворохозяев разных сословий (из них крестьян – немногим более 900).

Первые попытки завести пашню в Ленском бассейне относятся к 1630–1640 гг. В районе Якутского острога они окончились понятной неудачей из-за вечной мерзлоты, но в гораздо более южных местах близ правого притока Лены р. Кут опыты оказались вполне успешными. Когда в 1641 г. воевода П. Головин приехал туда по государеву наказу выбирать места для возможной пашни, он обнаружил процветающее хозяйство «опытника» Ерофея Хабарова, в будущем знаменитого землепроходца. Это было довольно значительное хозяйство, которое в 1640 г. дало 1300 пудов хлеба при урожайности, эквивалентной 12 ц с гектара, что считалось вполне приличным и для колхозных хозяйств Новосибирской области в последнее десятилетие советской власти. У Хабарова было, по крайней мере, еще одно хозяйство на Лене, близ устья р. Киренги. В 1640–1690-х гг. пашни возникли и ниже по Лене, у устьев Чечуя, Витима и Пеледуя; несколько земледельческих деревень появилось и выше Усть-Кута по р. Лене, а также западнее, между Илимом и Леной. Но в целом в начале XVIII в. в Ленском земледельческом районе занимались хлебопашеством лишь немногим более 600 дворохозяев разных сословий.

Еще меньшим был тогда Забайкальско-Амурский район. Земледельческое освоение этих мест началось во второй половине XVII в., когда стали возделывать землю близ многих острогов от Байкала до Нерчинска на р. Шилке, затем восточнее, на реках Аргуни и Селемдже (Аргунский, Албазинский, Селембинский остроги). Наиболее значительными были пашни в низовьях р. Селенги и на р. Уде. В начале XVIII в. правительство насчитывало за Байкалом более 500 дворов русских пахарей.

Всего, таким образом, около 1706 г. власти России числили в пяти сибирских земледельческих регионах более 15 400 дворохозяев-землепашцев. Конечно, подобные подсчеты нельзя считать абсолютно достоверными. Сибиряки нередко имели возможность уклоняться от учета государственной налоговой статистикой. Даже в 1734–1740 гг. дотошный академик Г. Ф. Миллер обнаружил в Томском и Енисейском уездах в 1,5–2 раза больше населенных пунктов, чем упоминалось в документах ревизской статистики. Но для XVII в. нет источников для подобной корректировки.

С начала русского земледелия в Сибири здесь сложился традиционный набор сельскохозяйственных культур, в котором главное место занимала рожь, преимущественно озимая, хотя сеяли и яровую, и удельный вес ее постепенно возрастал по мере движения фронтира к югу. Но все же основной яровой культурой был овес. Имелись и посевы ярового и озимого ячменя, особенно на собственной крестьянской пашне. Сеяли также пшеницу, просо, гречиху, горох, но в значительно меньших размерах; из технических культур возделывалась конопля. На огородах более всего сажали капусту и брюкву, но не забывали и о моркови, репе, редьке, луке, чесноке; свекла встречалась гораздо реже.

Обычный в XVI–XVII вв. для центра и юга Европейской России трехпольный севооборот внедрялся в Сибири далеко не сразу и весьма медленно, несмотря на все старания Москвы. Ввиду пионерного освоения земель обширного таежного края с большим разнообразием почвенно-климатических условий здесь обычно на первых порах применялась переложная система земледелия, лишь постепенно сменявшаяся трехпольем. Сначала распахивали елани, вырубая лишь отдельные деревья и кустарник, сеяли на этой девственной земле лет 8–10, а затем участок надолго забрасывали. Но постепенно, особенно в Верхотурско-Тобольском земледельческом районе, приходилось переходить к трехполью. С середины XVII в. оно в этом районе укрепляется в передовых монастырских хозяйствах и на «государевой пашне». Навозом землю удобряли мало, но нередко по осени сжигали стерню. В других регионах был очень разнообразный набор систем земледелия, зависевший от местных условий, от движения фронтира: и степной перелог, и подсека, и двухполье (последнее – в Восточной Сибири). Урожаи были весьма неустойчивыми. Иногда не собирали и семян, но обычно в Западной Сибири урожай ржи составлял сам – 8–10 при среднем высеве 1,5 чети на десятину (четь ржи равна 65,52 кг, десятина -1,92 га; урожай сам – 10–5,1 ц/га). Но выпадали и гораздо более урожайные годы, позволявшие быстро опериться «новоприходцам». При всех немалых трудностях земледельческое освоение обширного края шло довольно интенсивно, так что к концу XVII – началу XVIII в. в Западной Сибири было 31 473 десятины пашни «в одном поле», в Восточной Сибири соответственно – 12 075 десятин, всего в Сибири -44 548 десятин (тогда учитывали только одно из трех полей трехпольного севооборота). Если подсчитать кроме пашни «одного поля» также яровые поля, подготовленные под посев паровые поля и новые земли, то общую посевную площадь Сибири к началу XVIII в. можно определить в 100–120 тыс. десятин. Зерна в то время собирали: по Западной Сибири – 2 832 570 пудов (46 397 т), по Восточной Сибири – 1 086 750 (17 801 т), всего – 3 919 320 пудов (64 198 т). Этого хватало тогда для прокормления всей Сибири, хотя часть хлеба для Восточной Сибири завозилась из регионов Западной Сибири.

(Покровский Н. Н. Земледельческая колонизация востока России. URL: http://www.zaimka.ru)

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Надежда Ионина.
100 великих замков

Надежда Ионина.
100 великих дворцов мира

Генри Бэзил, Лиддел Гарт.
Решающие войны в истории

Анна Ермановская.
50 знаменитых загадок древнего мира

Эрик Шредер.
Народ Мухаммеда. Антология духовных сокровищ исламской цивилизации
e-mail: historylib@yandex.ru