Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Геогрий Чернявский.   Лев Троцкий. Революционер. 1879–1917

1. Ленинский адепт

   Первое впечатление, которое произвела на пришельца из сибирской ссылки Вена, можно определить как шоковое. Были две причины такого состояния. Одна, быстро преодоленная, относилась ко всем людям, которые попадали в чужую страну впервые, наивно полагая, что знают язык этой страны, но, как оказывалось, не могли понять почти ни слова из того, что говорили прохожие. Вторая, более существенная причина, была связана с австрийской и вообще центрально-европейской ментальностью, которая отличалась спокойствием, упорядоченностью, правильным режимом, неизменным распределением времени, отводимого на работу и на отдых. Троцкий с его бурным темпераментом никак не мог ожидать, что такое свойство может относиться не только к мещанским слоям – к ним он испытывал чувство презрения, но и к социал-демократам, к их лидерам, даже к тому человеку, который не только в его представлении, но во всем 2-м Интернационале рассматривался как общепризнанный «вождь» австро-венгерского рабочего движения, к 50-летнему Виктору Адлеру[204], с которым Троцкий решил встретиться во что бы то ни стало немедленно по прибытии в Вену в полной уверенности, что Адлер забросит все дела, чтобы обеспечить ему дальнейшее продвижение в швейцарский Цюрих, где проживал видный русский марксист Павел Борисович Аксельрод[205], один из основателей группы «Освобождение труда». Собственно говоря, Лев мог бы просто купить билет на поезд до Цюриха, ибо на австро-швейцарской границе документы проверялись лишь формально, но у него не было достаточной суммы денег, а рисковать безбилетным проездом через границу он не решался. Аксельрод же, в свою очередь, должен был помочь Троцкому добраться до Лондона, где находился Ленин.

   С большим трудом Троцкий разыскал помещение центральной австрийской социалистической газеты Arbeiter Zeitung («Рабочая газета»), для чего на часть сэкономленных денег был куплен у уличного мальчишки свежий ее номер с адресом. Лев, разумеется, был потрясен, когда воочию увидел (по рассказам и из прессы он, разумеется, об этом знал), что «подрывной» печатный орган свободно продается вместе с респектабельными изданиями. С первых дней пребывания за границей он начинал привыкать к завоеваниям «буржуазной» демократии, которую в своих печатных выступлениях всячески чернил. Помещение редакции оказалось почти пустым, и портье не желал пускать незваного посетителя внутрь. Случайно оказавшийся там редактор Фриц Аустерлиц, спускавшийся по лестнице, резко и безапелляционно заявил, что в воскресный день господин Адлер отдыхает и беспокоить его не следует ни в коем случае. Все же, употребив все свое красноречие, проявив настойчивость и наглость, Лев добился адреса Адлера.

   Адлер принял его вначале не намного приветливее, но постепенно смягчился и, главное, выдал Троцкому небольшую необходимую сумму 25 крон, на следующий отрезок пути[206]. Из Цюриха, где с Аксельродом сразу же установились теплые взаимоотношения, хотя Лев посреди ночи бесцеремонно вторгся в его квартиру, да еще попросив заплатить таксисту, путь лежал через Париж в Лондон. (Неформальные отношения между Троцким и Аксельродом продлятся вплоть до 1917 г. В середине 20-х гг. Сталин в своих усилиях по разгрому троцкизма и дискредитации Троцкого будет весьма активно спекулировать тем, что одну из своих работ последний посвятил «дорогому учителю Павлу Борисовичу Аксельроду».)

   В Швейцарии, являвшейся в конце XIX – начале XX в. подлинным центром российской политической эмиграции разных направлений, своего рода Меккой марксистов многих стран, где кроме Аксельрода жили Плеханов, Вера Фигнер и другие выдающиеся личности[207], Троцкий решил не задерживаться. На рассвете одного из дней поздней осени 1902 г. в квартире на окраине Лондона, где жили Ленин и Крупская (Хелдорф-сквер, 30), раздался условный громкий стук дверным кольцом три раза (так постучать Троцкого проинструктировал Аксельрод). Едва проснувшаяся Крупская подошла к двери и поинтересовалась, кого занесло в такую рань. Услышав, однако, имя Перо, она сразу же впустила Троцкого в дом и разбудила своего мужа словами: «Приехало Перо».

   Крупская рассказывала, что, оставив их вдвоем, она пошла объясняться с извозчиком, так как у Троцкого опять не было денег, чтобы расплатиться. «Когда я вернулась, я застала Владимира Ильича уже сидящим на постели и оживленно толкующим с Троцким на какую-то довольно отвлеченную тему. И горячие рекомендации «молодого орленка», и первый их разговор заставили Владимира Ильича особенно внимательно присматриваться к приезжему». Особенно Ленина интересовала оценка Троцким полтавского «Южного рабочего». «Определенность формулировок», его оценка разногласий с редакцией этой газеты, осуждение им стремления сохранить обособленность полтавской группы Ленину весьма импонировали[208]. Точно так же Ленин был явно удовлетворен весьма критическими оценками организационной расхлябанности социал-демократов в Харькове, тем, что на русско-австро-венгерской границе явка находится в ненадежных руках. Скорее всего, это было своеобразное прощупывание Пера, его проверка на лояльность, и проверку тот на данном этапе выдержал.

   Так состоялось знакомство Ленина с Троцким. Между ними, правда ненадолго, установились деловые отношения, основанные на взаимопонимании, сходной оценке ситуации в России и задач российской социал-демократии. Ульянов показал Бронштейну достопримечательности Лондона. Троцкий комментировал свои впечатления от Ленина во время этой прогулки достаточно абстрактно: «Незримая тень господствующего класса как бы ложилась в его глазах на всю человеческую культуру, и эту тень он ощущал всегда с такой же несомненностью, как дневной свет»[209].

   Как-то Ленин завел Троцкого в церковь, где проходило социалистическое собрание. Через 12 лет Троцкий рассказывал: «Рабочий-наборщик… говорил речь, по тем временам довольно революционную, против господствующих классов, за революцию и проч[ее], а затем все поднимались и пели хором гимн или псалом на такую тему: праведный Боже, помоги, чтобы не было ни богачей, ни королей, ни угнетателей»[210].

   В ходе этих внешне экскурсионных прогулок недоверчивый Ленин продолжал экзаменовать Троцкого, задавая ему массу вопросов. Речь шла о его отношении к современным философским и экономическим спорам, к махаевщине, то есть взглядам сибирского ссыльного Махайского, отрицавшего роль интеллигенции и склонявшегося к анархизму, о бернштейнианстве, то есть попытке пересмотреть учение Маркса, о тактике социал-демократов. Троцкий счел нужным польстить Ленину по поводу огромного статистического материала, включенного в его книгу «Развитие капитализма в России» (хотя эта книга казалась ему скучной). Ленин воспринял эту похвалу как должное; он вновь убеждался, что в Троцком он нашел преданного ему и ценного сотрудника.

   Троцкий был поселен неподалеку, в доме, в котором проживали известные члены группы «Освобождение труда» – Вера Ивановна Засулич и Юлий Осипович Мартов. О своем лондонском жилище Троцкий вспоминал: «Квартира эта, по обычному английскому типу, располагалась не горизонтально, а вертикально: в нижней комнате жила хозяйка, а затем друг над другом жильцы. Была еще общая комната, где пили кофе, курили и вели бесконечные разговоры и где, не без вины Засулич, но и не без содействия Мартова, царил большой беспорядок. Плеханов после первого посещения назвал эту комнату вертепом»[211].

   Из крохотного сибирского Верхоленска Троцкий попал в самое гнездо крайне левой российской политической оппозиции, в своего рода директивный центр социалистического движения, в среду противоречивых, но весьма заметных личностей. Их превосходства над собой он, однако, не ощущал. С первых дней пребывания в Лондоне Лев, несмотря на разницу в возрасте, в опыте, в знаниях, стал вести себя с ними на равных. Он стал выступать с небольшими сообщениями перед русской социалистической эмиграцией, в которой были представлены социал-демократы, народники (они начали формироваться в Партию социалистов-революционеров, которую сокращенно называли эсерами) и анархисты, отвергавшие централизованное государство и выступавшие за самоуправление местных общин. Он внимательно читал «Искру» и сопутствовавший ей журнал «Заря», выпускавшийся той же редакцией, в которой главную роль играли Плеханов, Мартов и Ленин. После «пробных» рефератов в Лондоне Троцкого решили «испытать» на эмигрантской аудитории в Бельгии и Франции. Его доклад был посвящен защите исторического материализма от так называемой «субъективной» школы, то есть тех социологов, которые отстаивали значительно бо?льшую роль личности, мыслительной деятельности, критического анализа в социальной эволюции.

   Ленин просмотрел тезисы доклада Троцкого, одобрил их и посоветовал ему подготовить на эту тему статью для «Зари». Троцкий утверждал, что он не отважился выступить с чисто теоретической статьей «рядом с Плехановым и другими»[212]. Может быть, именно из-за этой не написанной Троцким статьи с самого начала между Троцким и Плехановым отношения не сложились. Правда, имеется версия, что невольным виновником этого была восторженная, несмотря на свой немолодой возраст (в 1902 г. ей исполнилось 53 года), Вера Засулич. Согласно этой версии, пущенной в ход Анатолием Васильевичем Луначарским[213], Засулич сказала Плеханову: «Этот юноша, несомненно, гений». Плеханов ответил: «Я никогда не прощу этого Троцкому»[214].

   Вряд ли Засулич могла дать столь напыщенную оценку Троцкому, с которым она только познакомилась и который еще не имел серьезных теоретических работ; вряд ли Плеханов мог столь серьезно отнестись к суждению Засулич. Сам Троцкий отмечал «высокомерно-насмешливый тон Плеханова»[215], и Плеханов, даже если он и произнес эти слова, скорее всего, шутил. Несколько позже, 25 февраля 1903 г., Мартов, сообщая А.Н. Потресову[216], что собирается послать ему статью Троцкого о Горьком, комментировал: «Статья хорошая, ее одобряет даже Вера Ив[ановна], которая не любит писательской манеры автора»[217]. Так что Засулич к Троцкому относилась неоднозначно.

   В действительных причинах нелюбви Плеханова к Троцкому разобраться очень трудно, но тот факт, что юного 23-летнего революционера Плеханов сразу же невзлюбил, бесспорен, и это враждебное отношение сохранилось до конца жизни Плеханова. Сам Троцкий находил «социологическое», экстраполирующее объяснение отношения Плеханова к нему, считая, что это было отношение не только к его личности как таковой, но вообще ко всему молодому социал-демократическому поколению: «Для Плеханова в эти годы уже начиналась… пора упадка. Его подкашивало как раз то, что придавало силу Ленину: приближение революции. Вся деятельность Плеханова носила идейно-подготовительный характер. Он был пропагандистом и полемистом марксизма, но не революционным политиком пролетариата. Чем более непосредственно надвигалась революция, тем более явственно Плеханов терял почву под ногами. Он не мог не чувствовать этого сам, и это лежало в основе его раздраженного отношения к молодым»[218].

   Скорее всего, в отношении Плеханова к Троцкому сказывались одновременно оба момента: и раздражение по отношению ко всем «молодым недоучкам», и особая неприязнь к «наглому», по мнению Плеханова, Перу. В определенной мере это мнение подтверждают воспоминания Крупской, которая писала, что Плеханов сразу взял Троцкого «на подозрение», увидев в нем сторонника «молодой части редакции «Искры»[219]. Совершенно иным было восприятие Троцкого Лениным. Убедившись, что Бронштейн полностью разделяет его взгляды о необходимости создания четко структурированной подпольной социал-демократической партии с твердой дисциплиной и единым руководством, находящимся в руках небольшой группы профессиональных революционеров, Ленин стал добиваться включения Троцкого в состав редколлегии «Искры», полагая, что это укрепит его собственную позицию в редакции газеты по отношению к Плеханову и Мартову, которого Ленин считал слишком мягким. Редколлегия в это время состояла из шестерых: троих «старых» – Плеханова, Засулич и Аксельрода и троих «молодых» – Ленина, Мартова и Потресова, и было совершенно очевидно, что появление Троцкого в ней решающим образом изменит соотношение сил в пользу «молодых», прежде всего твердокаменного Ленина. 18 декабря 1902 г. Ленин писал Аксельроду, забыв, вероятно, что тот уже был знаком с Троцким: «Может быть нам удастся вскоре послать к Вам на подмогу молодого и очень энергичного и способного товарища отсюда (кличка «Перо»)»[220].

   В названных качествах Пера Ленина убеждали не только личные впечатления, но и первые публикации Троцкого, появившиеся в «Искре». Поначалу их посылал для публикации сам Ленин в качестве редактора. Дебют Льва в зарубежной социал-демократической газете произошел 1 ноября 1902 г., когда увидели свет сразу два его материала. Одним из них была небольшая, посвященная второстепенному вопросу заметка[221], пронизанная духом непримиримости и отмщения: «Не раскрыл ли вам очей страх перед зловещим для вас завтрашним днем? Если так, то вы должны видеть, что по крепостным стенам Шлиссельбурга до сего дня бродят неотмщенные тени замученных вами рыцарей свободы. Они взывают о мести, эти страдальческие тени. Не о личной, но о революционной мести. Не о казни министров, а о казни самодержавия».

   По всей видимости, этот довольно пустой материал импонировал Ленину своими интонациями. Правда, Троцкий завершил статью цитатой из «Илиады» Гомера, которую читал в поезде по дороге из Сибири, и это Ленину совсем не понравилось. «Но это же Гомер», – пытался настаивать Троцкий. Ильича древний авторитет не убедил, и строки Гомера были вычеркнуты[222].

   Вторым материалом явилась несколько бо?льшая по объему статья «Бобчинские в оппозиции». Ни глубиной, ни широтой охвата проблемы она не блистала. Но статью отличал весьма задиристый, почти непримиримый настрой по отношению к русским либералам, которые как раз в это время начинали формирование своих организационно-политических структур. С 1902 г. за пределами России выходил либеральный журнал «Освобождение», который редактировал бывший марксист П.Б. Струве. Его и других либеральных оппозиционеров Троцкий призывал к решительной поддержке автономии земств, но тут же высказывал твердое убеждение, что это совершенно нереально, ибо «земское холопство и оппозиционное лакейство» сходятся в единый курс. «Какие же египетские казни, какие российские скорпионы нужны еще для того, чтобы выпрямить, наконец, угодливо согнутую спину либерального земца, чтобы заставить его почувствовать себя не подручным «представителей русского правительства», но уверенным в себе работником народного освобождения!»[223]

   Вслед за этим в «Искре» был опубликован еще ряд статей и заметок Троцкого. Они посвящались разнообразным темам – все той же земской оппозиции и безрезультатности ее деятельности, программной речи правого деятеля – нового министра внутренних дел и шефа Отдельного жандармского корпуса Вячеслава Константиновича Плеве, взяточничеству чиновников и другим проявлениям коррупции, верноподданническим заявлениям местных деятелей, «идеалистической гамме» русских философов и литераторов, «славянофильскому шарлатанству» правящих кругов. Отдельные печатные выступления касались попыток самодержавия навязать финнам русский язык и отменить их автономию, исключения М. Горького из Императорской академии и пр.[224]

   Троцкий обрушивался на только что сформировавшуюся партию социалистов-революционеров, в особенности в связи с террористическими актами, которые начала предпринимать ее боевая организация. Он даже высказал предположение, что полиция идет на прямую провокацию – создает марионеточные подпольные террористические организации, которые оттягивают молодежь из политического подполья. Это его утверждение вызвало волну негодования не только среди эсеров, но и среди либералов, которые в значительно большей степени симпатизировали народническим террористам, видя в них заблуждавшихся героев, нежели марксистским теоретикам. Летом 1902 г. лидер либералов П.Н. Милюков[225] посетил в Лондоне редакцию «Искры», в целом сдержанно похвалил газету, но выразил недовольство ее кампанией против терроризма[226].

   Троцкий публиковал в «Искре» и статьи, посвященные рабочему движению и политике властей в рабочем вопросе. Среди них выделялась статья «Зубатовщина в Петербурге»[227], о движении, названном по фамилии начальника Московского охранного отделения полковника Сергея Васильевича Зубатова[228]. Зубатов попытался создать сеть легальных рабочих организаций – «обществ», чайных, читален и т. п., находившихся под надзором полиции. Он считал, что экономические выступления рабочих закономерны, так как порождены естественным стремлением улучшить материальное положение, но видел свою задачу в лишении рабочих выступлений политической направленности. Троцкий был в числе первых, обративших внимание на то, что он назвал хождением правительства «в народ». Издеваясь над «чисто русским духом», который приписывала одна из столичных газет «Утро» рабочей «сословной самодеятельности и взаимной помощи» под контролем полиции, Троцкий утверждал, что патент на этот дух выдан Департаментом полиции и состоит из «смеси полицейского самодержавия, полицейского православия и полицейской народности»[229].

   Надо сказать, что Лев переоценил «хождение властей в народ» – правительство, и особенно министр финансов СЮ. Витте, с глубоким подозрением относилось к зубатовским экспериментам. Решающее слово осталось за предпринимателями, которые засыпали власть имущих жалобами на нетривиального жандарма. В конце концов деятельность зубатовцев была ограничена только лекциями и чайными.

   Еще одной теме, связанной с рабочим движением, посвящалась статья «Фабричная инспекция и децентрализованная помпадурия»[230]. Здесь кратко прослеживалась история фабрично-заводской инспекции в России, признавалась прогрессивность ее введения. В то же время, используя сатирическое выражение М.Е. Салтыкова-Щедрина из повести «Помпадуры и помпадурши», Троцкий указывал на противоречие между насущными нуждами промышленности (ей необходим работоспособный, по возможности культурный пролетарий) и самодержавия (ему нужен темный, забитый и запуганный подданный). Именно этим автор объяснял несогласованность в действиях административных органов – стремление подчинить фабричную инспекцию Министерству внутренних дел и в то же время подготовку закона о фабричных старостах (он был утвержден Государственным советом империи менее чем за месяц до опубликования статьи – 10 июня 1903 г.), который вводил институт фабричных старост как посредников в переговорах между предпринимателями и рабочими. Вывод состоял в том, что при каждом новом правительственном эксперименте «острые железные зубья» самодержавия «впиваются в живое тело русского народа»[231].

   Ленин был явно доволен первыми зарубежными печатными выступлениями своего подшефного Пера. Он отверг требования партийных товарищей о возвращении Троцкого в Россию[232], в январе 1903 г. написал в Россию Кржижановскому, что «Перу» не хочется уезжать»[233], подключил к делу Льва Григорьевича Дейча, который очень хорошо относился к Троцкому[234], и 2 марта 1903 г. формально обратился к Плеханову (как к неофициальному руководителю издания) с предложением включить Троцкого в состав редколлегии газеты «Искра» в качестве седьмого редактора: «Я предлагаю всем членам редакции кооптировать «Перо» на всех равных правах в члены редакции (думаю, что для кооптации нужно не большинство, а единогласное решение). Нам очень нужен седьмой член и для удобства голосования (6 – четное число) и для пополнения сил. «Перо» пишет уже не один месяц в каждом номере. Вообще работает для «Искры» самым энергичным образом, читает рефераты (пользуясь при этом громадным успехом). По отделу статей и заметок на злобу дня он нам будет не только весьма полезен, но прямо необходим. Человек, несомненно, с недюжинными способностями, убежденный, энергичный, который пойдет еще вперед. И в области переводов и популярной литературы он сможет сделать не мало»[235].

   Далее Ленин пытался парировать возможные доводы против включения Троцкого в состав редколлегии: его молодость, возможность скорого отъезда в Россию, следы фельетонного стиля с чрезмерной вычурностью. Признавая эти недостатки, Ленин считал, что «чутье» члена партии – дело наживное, что отъезд Троцкого в Россию остается под вопросом, что недостатки стиля – дефект не важный. «Выровняется. Сейчас он принимает «поправки» молча (и не очень-то охотно). В коллегии будут споры, голосования и «указания» примут более оформленный и настоятельный вид».

   Не удовлетворившись сказанным выше, Ленин добавил к этому письму постскриптум, в котором прямо-таки ставил чуть ли не ультиматум, ссылаясь на «изрядное недовольство» Троцкого, которому казалось, что его все еще «третируют… как «вьюношу». Если мы не примем «Пера» сейчас, и он уедет, скажем, через месяц в Россию, то я убежден, что он поймет это, как наше прямое нежелание принять его в редакцию. Мы можем «упустить», и это было бы весьма скверно»[236].

   По воспоминаниям Троцкого, «вьюношей» его шутливо называл Л.Г. Дейч, и никто другой[237], но Ленин заострял это почти непроявлявшееся недовольство Троцкого в своих собственных целях. Как оказалось впоследствии, Троцкий не соответствовал тем качествам послушного последователя, которые вначале приписывал ему Ленин, и все эти хвалебные словеса весьма скоро – как только Троцкий проявил самостоятельность – сменились у Ленина злобными и презрительными репликами.

   К мнению Ленина в тот момент полностью присоединился Мартов, который, хотя в то время стоял на тех же организационно-политических позициях, что и Владимир Ильич, был не столь прагматичен, более гибок и, главное, более человечен. 10 марта 1903 г. Мартов со своей стороны сообщил Аксельроду о предложении Ленина включить Троцкого в редколлегию «Искры» «на полных правах». Характеристика литературных и ораторских качеств Пера была у Мартова еще более высокой, нежели несколько сдержанная характеристика Ленина. В письме говорилось: «Его литературные работы обнаруживают несомненное дарование, он вполне «свой» по направлению, целиком вошел в интересы «Искры» и пользуется уже здесь (за границей) большим влиянием благодаря недюжинному ораторскому дарованию. Говорит он великолепно – лучше не надо. В этом убедились и я, и Вл[адимир] Иль[ич]. Знаниями он обладает и усиленно работает над их пополнением. Я безусловно присоединяюсь к предложению Владимира] Щльича]»[238].

   Ранее, 4 марта, Мартов писал члену редколлегии «Искры» Александру Николаевичу Потресову, что Ленин предложил включить Перо в редакцию, что он, Мартов, безусловно за прием, что Засулич колеблется. «Она не имеет ничего против, но опасается, что из этого предложения вырастет новый конфликт с Плех[ановым]»[239]. Уже после политического разрыва с Троцким Мартов подчеркивал, что теория народнического социализма и его политика были подвергнуты критике в «Искре», в частности в статьях Троцкого, ставшего постоянным сотрудником газеты с конца 1902 г. Однако вопрос о включении Троцкого в редколлегию «Искры» не был тогда решен положительно. Возражал Плеханов, который, правда, пошел на компромисс, предложив отложить решение до съезда партии[240].

   Плеханов считал Троцкого выскочкой, недоучкой, фразером. Он полагал, что статьи Троцкого с их цветистой риторикой снижают уровень газеты, что его стиль – вычурный и напыщенный. По поводу статей Троцкого Плеханов как-то заявил Ленину: «Перо вашего «Пера» мне не нравится». Ленин, судя по воспоминаниям Крупской, ответил: «Стиль – дело наживное, а человек способен учиться, будет очень полезен»[241].

   Троцкий раздражал Плеханова прежде всего тем, что демонстративно держался с ним на равных. Плеханов нередко буквально саботировал публикацию статей Троцкого, задерживал их у себя в течение долгого времени – до тех пор, пока они не устаревали. Потресов писал Мартову 4 апреля 1903 г.: «Рукопись «Пера» я давным-давно передал Г[еоргию] В[алентиновичу]. Она у него находится и теперь, но прочел ли он, не знаю»[242]. Спросить же авторитетного Плеханова с замашками барина напрямую о статьях Троцкого Потресов не решался.

   Сам Троцкий утверждал, что предложение Ленина, поддержанное Мартовым, стало основой острого недоброжелательства Плеханова, который справедливо полагал, что Ленин стремится к созданию в редакции твердого большинства, направленного именно против Плеханова. Большинство же членов редколлегии высказывались за привлечение Троцкого на ее заседания по крайней мере с правом совещательного голоса. Плеханов, однако, возражал и против этого. Засулич, осмеливавшаяся вступать с Плехановым в прямой спор, в связи с этим драчливо заявила: «А я его приведу». И действительно привела Бронштейна на ближайшее заседание, которое проходило в Лондоне при участии Плеханова. «Не зная закулисной стороны дела, я был немало озадачен, когда Георгий Валентинович поздоровался со мной с изысканной холодностью, на которую был большой мастер»[243], – вспоминал Троцкий. Думается, однако, что Троцкий слегка лукавил, когда писал, что не знал закулисной стороны дела.

   В ходе подготовки ко II съезду РСДРП, который рассматривался социал-демократами как фактический учредительный съезд, Троцкий совершил новое агитационно-пропагандистское турне, на этот раз выступая в основном в колонии русских эмигрантов в Париже, по свидетельству Крупской – «с необычайным успехом»[244]. Очевидно, что это было и мнение ее мужа.

   Это была вторая поездка Троцкого в прекрасную французскую столицу, куда он стремился попасть как можно скорее не только по соображениям, связанным с политическими поручениями. Когда Троцкий впервые приехал в Париж осенью 1902 г., его прежде всего надо было устроить на квартиру. Примкнувшая к «Искре» бывшая народница Е.М. Александрова поручила это дело юной студентке Наташе Седовой. Наталья была невысокой, в целом спокойной, но иногда весьма темпераментной девушкой с высокими скулами, выдававшими восточные корни. Она посещала в Сорбонне лекции по истории искусства. Крохотная свободная комната, подходящая Льву, оказалась именно в том доме, где жила сама Наталья, на улице Лаланд. В этой комнате и был поселен Лев.

   На следующий день Александрова поинтересовалась у Седовой, чем занимается приезжий лектор, готовится ли он к докладу. «Не знаю, верно, готовится, – ответила Наташа, – вчера ночью, поднимаясь по лестнице, я слышала, как он насвистывал в своей комнате». «Скажите ему, чтобы он не свистел, а хорошенько готовился», – строго сказала Екатерина Михайловна[245] и попросила показать гостю недорогие рестораны.

   Наталья родилась 5 (17) апреля 1882 г. в украинской провинции в семье чиновника среднего достатка Ивана Седова и Ольги Колчевской (Седовой). Рано лишившись родителей, она переехала в Харьков на попечение родственников, здесь окончила гимназию, причем во время обучения в старших классах неоднократно посещала тайные сходки, на которых происходило бурное обсуждение политических вопросов и распространялись листовки, живописующие страдания простых людей в России, провозглашавшие грядущее торжество свободы. Однажды Наташа смогла убедить весь класс отказаться идти на молитву, а вместо этого читать какую-то работу Чернышевского. По окончании гимназии Наталья поступила в Московский университет, но проучилась там всего несколько месяцев, а затем отправилась в Женеву изучать естественные науки в тамошнем университете, однако все более вовлекалась в студенческие диспуты. Во время одного из таких диспутов ее представили Плеханову. Найдя естествознание, в частности ботанику, в которой она уже стала специализироваться, неинтересной, Седова, тяготевшая теперь к гуманитарным наукам, переехала в Париж, где, в свою очередь, установила контакты с социалистическими кругами. Она уже имела небольшой опыт подпольной работы, так как совершила короткую поездку в Россию с партией нелегальной литературы[246]. Вскоре по возвращении и состоялось знакомство Натальи и Льва, которое почти сразу переросло в страстную любовь, а вслед за этим, во время второго посещения Троцким Парижа, в фактический брак.

   Официальный церковный брак они не заключали и просто не могли его заключить, так как Лев не развелся с Александрой. Кроме того, для этого потребовалось бы официальное отречение Льва от иудаизма, что он считал попросту лицемерием, ибо и так никакой религии давно уже не придерживался. Конечно, можно было вступить в гражданский брак во Франции, что было элементарной процедурой, но этим Лев опять-таки совершил бы нечестный поступок в отношении Александры Соколовской. В целом формальности ни Льва, ни Наталью не волновали. Так Троцкий до самого Октябрьского переворота 1917 года, после которого брачное законодательство, как и все остальные сферы общественной жизни, было в корне изменено, оставался официальным мужем А.Л. Соколовской.

   Наталья с немалым удивлением отмечала, что Париж, которым она восхищалась, не произвел на ее возлюбленного сильного впечатления. В ответ на заданный ему вопрос Лев шутливо отмахнулся, заявив, что Одесса гораздо лучше. Все же Лев соизволил как-то пойти вместе с Натальей на могилу известного поэта-символиста Шарля Бодлера на кладбище Монпарнас. О том, что именно происходило потом, Наталья Ивановна прямо не рассказывает, но многозначительно сообщает: «С этого времени наши жизни были неразделимы». Жить они стали вместе: «Я получала помощь в сумме двадцати рублей в месяц, и Лев Давидович зарабатывал примерно столько же своим писательством. Мы могли лишь сводить концы с концами, но зато у нас был Париж, дружеское отношение беженцев, постоянные мысли о России и великих идеях, которым мы посвятили наши жизни»[247].

   Отчасти под влиянием Наташи, отчасти в силу собственной любознательности, в какой-то мере идя наперекор Ленину, в Лондоне, а затем в Париже демонстрировавшему холодное презрение к «буржуазному искусству», Троцкий постепенно приобщался к художественным ценностям, хотя, по собственному признанию, дальше дилетантизма не пошел[248]. Все же совместные с Натальей регулярные посещения Лувра и других музеев, а также выставок, знакомство с современной живописью, скульптурой, архитектурой обогатили его интеллектуальный запас, по крайней мере внешне, и он позже любил нарочито его демонстрировать, в частности в статьях, публиковавшихся в русской либеральной прессе после революции 1905 – 1907 гг.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Хильда Кинк.
Восточное средиземноморье в древнейшую эпоху

Александр Мячин.
100 великих битв

Наталья Юдина.
100 великих заповедников и парков

Надежда Ионина.
100 великих картин

Джаред М. Даймонд.
Ружья, микробы и сталь. Судьбы человеческих обществ
e-mail: historylib@yandex.ru
X