Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Эжен Эмманюэль Виолле-ле-Дюк.   Осада и оборона крепостей. Двадцать два столетия осадного вооружения

Глава 9. Феодальный замок

   К 1180 г. долина вновь стала плодородным и процветающим местом. Вдоль течения реки появилось несколько деревень, а довольно заметный город, как и в старые времена, покрыл западные склоны древней крепости Юлианы и распространился и на противоположный берег. В те времена город этот называли Сен-Жюльен. Как так случилось, что цитадель, заложенная императором Юлианом Отступником, изменила свое название на Сен-Жюльен? Не станем пытаться объяснить этот факт. Достаточно будет сказать, что примерно в VIII столетии возникла легенда в отношении товарища Люциана, епископа Бове по имени Юлиан, родившегося в Валь д'Абонии, который незадолго до своего святого епископа стал великомучеником вместе с Максимилианом. Тело святого, перенесенное на место его рождения, сотворило многочисленные чудеса и тогда было захоронено в часовне церкви, построенной по его молитвам, и она стала достопримечательностью богатого аббатства, расположенного в северной оконечности плато. Посему на месте, о котором идет речь, и суждено было возникнуть городу и аббатству Сен-Жюльен, а также замку Ла Рош-Пон, который занимали феодальные сеньоры Ла Рош-Пона. Что касается долины, она практически сохранила свое древнее название – Валь д'Абония. И вот с тех пор, с IX в., сеньоры Ла Рош-Пона были владетелями долины, городка, прилегающих земель и лесов, простиравшихся на север на плато; они выдавали себя за потомков древних королей Бургундии по женской линии и были богаты и могущественны. Один из их предков ввязался в войну с королем Франции Робертом II Благочестивым (из династии Капетингов, ок. 970—1031, король в 996– 1031 гг. – Ред.) в 1005 г. и внес существенный вклад в провал похода этого государя в Бургундию. Уступая в более позднее время эту провинцию королю, хозяин Ла Рош-Пона поставил условия, благодаря которым заметно улучшил состояние своего владения. Этот сеньор был основателем Клюнийского аббатства, находившегося в северной части плато; он одарил аббатство необрабатываемыми землями в долине притока реки. Скоро монахи создали здесь центр всей жизни этой долины, воспользовавшись с выгодой для себя этим небольшим, но никогда не пересыхавшим водным потоком. С помощью плотин они делали очень продуктивные пруды, падающая вода вращала колеса мельниц, приводила в движение кузни, орошались красивые луга для выпаса крупного и мелкого скота, а на склоне с видом на юг появились виноградники, известные своей отличной продукцией.

   Временами между аббатами Сен-Жюльена и хозяевами Ла Рош-Пона возникали размолвки. Согласно дарственной, первые претендовали на полную независимость от власти феодального землевладельца Ла Рош-Пона (и в действительности признавали только власть Рима) и на полный сюзеренитет над землями, которыми владели; они отказывались платить феодальные подати замку, и в нескольких случаях споры приводили к актам насилия. И тогда аббаты обратились к герцогу Бургундскому, и в результате вассалам пришлось платить по счетам.

   Один из аббатов, неутомимый и амбициозный человек, задумал начать укреплять аббатство и упорствовал в этом деле, несмотря на неприятие этого владельцем Ла Рош-Пона. Последний то и дело опустошал владения аббатства. Тогда братство обратилось за помощью к королю Франции, который вмешался в этот спор. После многих судебных разбирательств и затрат с обеих сторон было решено, что аббатство может быть обнесено стеной без башен и что в случае войны, в которой будут затронуты интересы сюзерена, владелец Ла Рош-Пона разместит в аббатстве войска с целью его защиты, причем за счет аббатства.

   Тем не менее слуги монастыря и феодала продолжали пребывать в перманентном состоянии антагонизма; и не проходило и года, чтобы в суде герцога Бургундского не улаживались какие-то противоречия между ними.

   Замок властителей Ла Рош-Пона был построен на остатках цитадели крепости Юлианы, и примерно к 1182 г. он был очень стар и пришел в упадок.

   В то время его хозяином был Ансерик де Ла Рош-Пон. Он был молодым человеком пылкого темперамента и честолюбивого нрава, был женат на племяннице графа Неверского, скончавшегося в 1176 г., – этот союз приумножил его владения. Он с трудом терпел свою зависимость от герцога Бургундского и в стремлении сбросить это иго в качестве своего первого шага произвел перестройку старого замка, который теперь был уже в состоянии отразить любое нападение. Ансерика Ла Рош-Пона в этих идеях независимости поддерживал один из его дядей, старый сеньор, который, проведя пятнадцать лет в сражениях в Сирии, вернулся в Бургундию измученным и обнищавшим. Ансерик предоставил тому на склоне лет кров, и скоро дядя обрел влияние на образ мыслей своего племянника и даже племянницы. Долгими зимними вечерами его рассказы о заморских приключениях возбуждали дух в груди юного сеньора. Часто в таких случаях молодой человек вскакивал и мерил шагами зал, сверкая очами и сцепив руки, уязвленный стыдом за свое собственное бездействие, обуреваемый желанием найти какое-нибудь более благородное занятие, чем охота на кабанов да споры с монахами из-за мельницы либо прав на рыболовство. В такие моменты старый барон, вовсе не стремившийся охладить пыл своего племянника, старался направить его на более достижимые цели, нежели завоевание городов в Сирии. Барон Ги был личностью с приметной внешностью – пожилой человек, высокий и угловатый и несколько согбенный под грузом своих лет; голова его, все еще покрытая жесткими седыми локонами, квадратная на макушке, выступающие скулы и – под косматыми бровями – глаза темно-зеленого цвета, глубоко посаженные в свои орбиты. Его широкий рот с тонкими губами показывал, когда он смеялся – что случалось редко, – ряды острых белых зубов. Когда он рассказывал свои долгие истории (сидя, положив руки на колени и наклонив голову), свет от тонких восковых свечей падал лишь на его густые волосы, выступающие челюсти да нос. Иногда в захватывающих местах повествования голова барона медленно поднималась и, все еще пребывая в тени, глаза излучали вспышки, напоминавшие отдаленные молнии.

   В моральном отношении барона Ги не так легко описать. Он ненавидел монахов (но это не имело значения) и обожал детей, что является свидетельством доброго нрава. Но барон повидал так много людей и вещей, что не стоит удивляться тому, что его мысли носили налет скептицизма, если такой термин можно применить к разочарованию дворянина в конце XII столетия. Барон, как мы уже говорили, обрел значительное влияние на образ мыслей своего племянника, но к двоим детям Ансерика их двоюродный дедушка был беспредельно снисходителен. Не менее обходителен он был и со своей племянницей, только ей одной удавалось осветить его суровое лицо лучами веселья.

   Очень важная и благородная дама, Жанна Элеанор де Ла Рош-Пон была женщиной среднего роста. Когда она была оживлена, ее почти овальное лицо отражало живой ум; глаза ее в эти моменты принимали оттенок лазурита, а обычно бледное лицо обретало яркий румянец. У нее была очаровательная улыбка, хотя рот был слегка вялым; лебединая шея и совершенные очертания фигуры придавали всем ее движениям идеальное изящество и живость, которые были предметом восхищения старого барона.

   А поэтому барон готов был часами не сводить глаз со своей племянницы, как будто желал изучить мельчайшие жесты госпожи де Ла Рош-Пон и открыть тот восхитительный механизм, в котором зарождались ее грация и красота. Иногда воодушевляясь, Элеанор была способна на величайшую преданность и абсолютное самопожертвование ради тех, кто был ей дорог. Вассалы любили свою госпожу и обычно называли ее Аристократка.

   Представляется необходимым уделить внимание описанию лиц, которые сыграют важную роль в этом рассказе.

   В феодальные времена события на самом деле более управлялись отдельными личностями, чем в какой-либо другой период. Личный характер дворянина оказывал доминирующее влияние на все, что его окружало, как в отношении добра, так и в отношении зла.

   Барон Ги, уставший от жизни, обнищавший и бездетный, относился в основном к тем чувствительным душам, получившим ушибы от столкновения с людьми и событиями, которые, утратив уже свою гибкость в тех моментах, когда речь идет об их собственных интересах, направляют всю свою энергию и потребность в привязанности к чему-то – часто к предмету явно отдаленному или хрупкому. Барон определенно питал слабость к своей племяннице, но, насколько дело касалось его племянника, барон бы удовлетворился, предоставив тому возможность мирно охотиться в своих владениях и, в случае нужды, помогая ему; но вот племянницу и ее двоих детей – симпатичных мальчишек пяти и восьми лет соответственно – барон любил любовью, граничащей с обожанием, и она составляла главный интерес его жизни. Ему казалось, что для этих существ, столь дорогих его взору, замок Ла Рош-Пон и его поместье были слишком жалким наследством; и мы можем даже задаться вопросом: а не считал ли он, что владение герцогством Бургундским не соответствует их высоким достоинствам?

   Амбиции этой неоднозначной личности, как ее можно охарактеризовать, были самыми неутолимыми и самыми настойчивыми; они были того рода, что стимулируют самые дерзновенные предприятия, потому что они бескорыстны и безответственны.

   Когда барон Ги говорил о крепостях, построенных крестоносцами в Палестине и Сирии, он никогда не упускал возможности перечислить их башни, описать их высокие стены, их внушительные и мощные укрепления; и, неизбежно проводя сопоставление между великолепными крепостями Маргат, Крак-де-Шевалье, Тарсус, Лаодикея, Антиохия, Аскалон, Жибле и многими другими и крепостью Ла Рош-Пон, он изображал последнюю как сарай, пригодный лишь для того, чтобы крепостные слуги прятали там свои головы.

   Когда рассуждения барона принимали такой оборот – а это бывало часто, – лицо Ансерика мрачнело. Элеанор бросала высокомерный взгляд, покрывалась румянцем и отправлялась на поиски детей.

   Однажды вечером, когда барон любезно распространялся на тему о выгодном месте и мощных стенах крепости Крак-де-Шевалье, строительство которой началось незадолго до его отъезда из Сирии и которая должна была превзойти по размерам и мощи другие сирийские крепости, Ансерик вдруг прервал повествование. «Дядюшка, – произнес он, – положение замка Ла Рош-Пон мне представляется таким же хорошим, как и у заморских рыцарей; и если вопрос состоит лишь в том, чтобы соорудить более крепкие башни и более высокие стены, чем те, что у нас имеются, так это дело нетрудное. Что вы на это скажете?» Барон не поднял головы. «Да, – отвечал он, – но вы должны на это решиться». – «Ну и если я решусь на это?» – «Вероятно, вы сможете, мой дорогой племянник; но тот, кто строит крепкий замок, должен ожидать нападения на него». – «Ну и что тогда?» – «Тогда вам придется его защищать, мой дорогой племянник». – «А разве у нас нет воинов, да и мы сами разве не в счет?» – «Да, нам действительно понадобятся воины – люди, привыкшие сражаться; и нам понадобится оружие и баллисты; кроме того, дело надо делать быстро, если хотите избежать нападения до того, как крепость будет закончена; и помните, герцогский двор не так далеко отсюда, и, возможно, у него возникнет любопытство, и он захочет приехать сюда и лично взглянуть, что собой представляет сир Ла Рош-Пон». – «Герцог! Герцог! Да какое дело герцогу, чтоб задаваться вопросом, перестраиваю ли я свой замок? Это мое дело, не его!» – «Монахи аббатства также пойдут и нажалуются моему господину герцогу (хотя он не выказывает особого уважения к этим белым, черным или серым рясам) и убедят его, что, сооружая более мощную крепость, вы ставите цель с большей легкостью наложить руки на богатства церкви, тогда как герцог предпочитает приберечь монастырские сокровища для себя самого». – «Что касается монахов, – произнесла Элеанор, – вам о них нечего тревожиться; оставьте это дело мне, и я постараюсь, чтобы они впредь не причиняли вам беспокойств». – «Так-так! И что же вы собираетесь делать, мой прекрасный друг? – вопрошал Ансерик. – Вы мне позволите поступать, как я сочту нужным?» – «Конечно, пожалуйста, мой прекрасный друг!»

   Следует заметить, что Элеанор – как супруга и как госпожа высокого происхождения – разделяла убеждения барона, хотя и внешне не проявляла этого, а ее самым заветным желанием было оставить своему первенцу лучшее поместье в провинции. Поскольку она принадлежала к Неверскому дому, то не питала симпатий к герцогу, а феодальные узы, что соединяли ее владения с герцогством Бургундским, вызывали в ней, пожалуй, еще большее раздражение, чем в ее муже.

   На следующий день Элеанор послала за аббатом под тем предлогом, что у нее есть нечто важное, что нужно сообщить ему. Аббат был невысоким человеком с бледным цветом лица, острыми черными глазами, и он всегда был элегантно одет, насколько это позволялось монахам-клюнийцам – в отношении стиля в одежде клюнийцы были тогда весьма терпимы. Он приехал в замок на стройном муле с богато украшенной попоной, в сопровождении двух монахов, которые тоже были верхом. По приезде им были предложены вино и засахаренные фрукты, а когда аббат оказался в присутствии Элеанор, она ему заявила следующее:

   «Господин аббат, вы знаете, какое благоговение испытываю я по отношению к вашему святому монастырю и как страстно я желаю каким-то образом приумножить его великолепие; если мой господин и я сама до сих пор не сделали этого, то лишь потому, что ждали благоприятной возможности. Мой господин и я сама счастливы, что такая возможность появилась сама собой, пока вы управляете аббатством, поскольку мы питаем особенное и глубокое уважение к вам лично. И то, что мы предполагаем сделать, имеет своей целью обеспечить себе еще более особенное покровительство святых апостолов Петра и Павла, а также побуждается желанием вознаградить вас за ваши достоинства и мудрое управление.

   Наш замок очень стар, и он разваливается; мой господин намеревается заняться его ремонтом; и чтобы навлечь на эти стены благословение небесное, он хочет построить во внутреннем дворе достойную молельню, которая будет обслуживаться вашим братством, как вы этим распорядитесь, и которая, следовательно, будет зависеть от монастыря. На содержание этой часовни будет пожертвован годовой доход в сто ливров, который будет собран с нашего поместья в Тре. Кроме того, ваша пристройка во Вьель-Буа так неприглядна и так обветшала; мой господин хочет ее перестроить и добавить в ее поддержку, которая на данный момент недостаточна, двадцать пять рабочих дней на тех виноградниках нашего имения, которые ближе к тому наделу».

   При каждом из этих заявлений аббат наклонял голову в вежливом послушании. «Госпожа, – отвечал он, – монастырь Сен-Жюльен, основанный одним из предков моего господина, будет в восторге от новых пожертвований, которые вы столь щедро пообещали. Хотя ему с печалью приходилось иногда быть свидетелем разногласий, время от времени возникавших между господами Ла Рош-Пона и его аббатами, он никогда не переставал обращать свои молитвы к Богу, к Пресвятой Деве и святым апостолам Петру и Павлу за прославленный дом его основателей; и в словах, которые сошли сегодня с ваших великодушных уст, что он ценит превыше объявления о ваших предназначаемых дарах, есть заверение, что его привилегии и его независимость получат новые гарантии такой защиты, какая ему оказывалась в прошлом».

   «Совершенно верно, – отвечала Элеанор. – Мы позаботимся, чтобы никакого зла не причинялось вам или вашим вассалам, а дарственная, которую мы вам дадим, однозначно говорит о нашем желании уважать неприкосновенность монастыря, а если надо, то внушить это уважение и другим. Более того, сир аббат, вам наверняка известно, что в эти несчастные времена собственность церкви не всегда уважается даже теми, кому положено ее защищать. Вы знаете, какие испытания пришлось претерпеть аббатству Везле: в наши намерения как раз входит уберечь монастырь Сен-Жюльен от подобных оскорблений; и нет более надежного средства защиты для вашего монастыря, чем привести замок в состояние обороны».

   На обратном пути аббат задавал себе вопрос, что же могло стать причиной этого нового поворота дел. Однако в монастырь он вернулся тем не менее удовлетворенным; и после вечерни была спета Te Deum (благодарственная молитва).

   «Завтра, мой дорогой господин, – сказала Элеанор своему мужу, когда они встретились за ужином, – вы можете приняться за перестройку своего замка; аббат Сен-Жюльена не почувствует себя оскорбленным». – «Несомненно, вмешалась добрая фея, – произнес барон Ги, – мы обязаны приступить к делу».

   «Клянусь телами всех святых! – воскликнул Ансерик, когда узнал об условиях, на которых было получено согласие аббата. – Вы так много предложили построить для церкви, мой друг, что ничего не остается для крепости!» – «По правде говоря, – ответил барон, – я не очень-то рад, что эти монахи получат опору среди нас». – «Тьфу! Да мы построим часовню на внешнем дворе, и, если придется защищать крепость, монахи останутся снаружи». – «Но почему, уважаемый дядюшка, вы всегда столь суровы к добрым монахам?» – «Ах, милая фея, если бы вы их видели столько же, сколько я в заморских землях, вы бы согласились со мной, что это самое худшее отродье». – «Ладно, ладно, не богохульствуйте, уважаемый дядюшка; мы же в христианской стране – не среди сарацин же!»

   Спустя несколько дней Ансерик и в самом деле прислал работников. Городок с деревнями его имения должны были предоставить людей вместе с тягловым скотом и телегами; в материалах в окрестностях замка недостатка не было. Для обжига известняка были построены печи, а лес в избытке давал древесину. Барон Ги в силу своих военных знаний взял на себя пост руководителя. Он тайно послал за мастером по строительным работам – уроженцем Труа, с которым он познакомился в Палестине. Этого человека тепло приняли в замке, его хорошо снабжали и одели во все новое, но за ним внимательно следили, чтобы ему не взбрело в голову сбежать. План нового замка был составлен им самим и бароном. Было решено использовать часть римских укреплений, которые все еще уцелели до сих пор. Но чтобы понять, что должно следовать из этого, читатель должен представлять себе положение строений, занимавших плато в те времена (рис. 35).

   В точке А находился замок ла Рош-Пон, воздвигнутый на римских развалинах и состоящий из неправильной формы зданий, требующих ремонта; в точке Б располагался монастырь аббатства, а в В – его церковь, и в точке Г – дом аббата.

   На западе монастырь ограничивался руинами древней римской стены, а по остальным трем сторонам стояли зубчатые стены с несколькими башенками.

   В пункте Д располагался парк аббатства, а в Е – парк замка[7]. Две превосходные мельницы – пристройки к замку – стояли в точке Ж; а в З располагался пруд, наполнявшийся водами речки.



   Рис. 35. Старый замок Ла Рош-Пон



   Верхний город, построенный на западном склоне плато, имел две приходские церкви, И и Л. В точке М находился деревянный мост с мельницами, принадлежавшими замку, еще один мост был построен в Н, а римский каменный мост – в О.

   На правом берегу стояло несколько домов с садами. В пункте П дорога вдоль плато раздваивалась: одна вела к въезду в аббатство, а другая – к въезду в замок. В Р находилась полоса обрабатываемой земли, а в Т раскинулся лес, простиравшийся в северном направлении более чем на две тысячи шагов. От древней наклонной стены У, построенной римлянами, и стены Ф остались только груды обломков. Эти развалины, поросшие растительностью, тем не менее образовывали некую возвышенность, которую можно было оборонять.

   Основываясь на этом наброске общей топографии, приступаем к разъяснению диспозиций, принятых в строительстве нового замка (рис. 36)[8]. В точке П существовал ров, который был вновь отрыт. В точке А стоял барбикан (сторожевая башня), имевший вход на левой стороне.

   Главный вход в замок с его подъемным мостом просто неминуемо должен был находиться в Б. Эти ворота пришлось защитить двумя башнями. Над частью древней римской стены было намечено пять башен, чьи куртины должны были соединиться с двумя старыми башнями, Щ, которые были отремонтированы и вновь обрели крышу. По этой причине позади этого самого передового оборонительного сооружения обширное пространство В неизбежно оставалось. А во внешнем дворе на руинах римских времен была заложена часовня Д, обещанная аббату, конюшни Г и надворные постройки Е. По линии Р был выкопан еще один ров для защиты замка, чьи ворота были размещены в точке Ж. Выход на поверхность по подземному ходу из крепости оказался в точке З. Древняя римская стена, Н, была надстроена, а к ее мощи добавились три новые башни.

   В точке И был заложен фундамент под донжон (главную башню) – частично на древней каменной кладке, – которая защищалась невысокой каменной стенкой и рвом. Предназначенные для жилья здания располагались в точке Л, а часовня – в Д. На концах рва Р, в двух римских куртинах были сделаны разрывы – для того, чтобы, если понадобится, перехватить всякую связь между оборонительными сооружениями внешнего двора и замка. Этот хитроумный план был также принят на двух куртинах, граничащих с главной башней (донжоном).

   Барон проводил на стройке все свое время, а решения принимались его племянником, совместно со строительным мастером – Аленом из Труа. Вначале рабочие требовались для расчистки площадки и разравнивания римских руин, на место доставлялись в большом количестве камни, песок, гравий и лес, а рвы и траншеи для фундаментов копались местными жителями (в порядке повинности).

   Барон запланировал построить напротив плато (места возможного штурма) мощную, слегка выпуклую стену ЦЦ. Ему хотелось построить в середине этой стены большую сторожевую башню (барбикан), в которой можно было бы собирать войска, назначенные для вылазок, и укрывать их в случае отхода.



   Рис. 36. Замок Ла Рош-Пон. XII в.



   Барон обратил внимание на то, что во всех надежных оборонительных сооружениях, воздвигнутых христианами в Сирии, входы располагались так, что нападавшей стороне приходилось подставлять защитникам свой правый бок – по очевидной причине, поскольку левый бок воина защищен щитом. Местоположение ворот В замка стало предметом тщательного изучения и дискуссий со стороны барона и его строительного мастера. Последний хотел разместить их параллельно фронту, но барон настаивал на том, чтобы они образовывали угол по отношению к входу во внешний двор. Строительный мастер утверждал, что башня Ж, слева от этих ворот, в таком случае образует выступ, который недостаточно хорошо защищен и открыт для нападения; но барон утверждал, что если осаждающие осмелятся штурмовать или делать подкоп под эту башню, то они окажутся наискосок от башни Т; что, придавая извилистость этой оборонительной стене, мы получаем господство над всеми точками внешнего двора, а главные ворота окажутся хорошо прикрытыми; что ничего больше не требуется, кроме как придать стенам значительную толщину, а входным башням больший диаметр; и, наконец, если врагу удастся захватить выступающую башню справа, все еще можно будет соорудить баррикаду от У до Ф, и оборона продлится с учетом благоприятного факта, что если башня Ж на выступе будет разрушена, то другие останутся невредимыми и будут господствовать над этой брешью.

   Подземный выход из крепости, З, также оказался предметом продолжительных размышлений с обеих сторон. Этот выход был нужен для того, чтобы обеспечить снабжение замка, не загромождая главного входа. Размещенный возле угловой башни Х, которую враг не мог атаковать из-за крутого склона плато, этот ход был хорошо защищен этой башней; кроме того, выход должен быть увенчан квадратным сооружением с двойной опускающейся решеткой и двойными дверями; наконец, подходы защищала фоссебрея (нижний вал)[9] Ш. Вдобавок стороны пришли к согласию, что большая центральная жилая часть замка, построенная на остатках квадратных римских башен, должна быть зубчатой и должна господствовать над куртиной и, следовательно, над двумя входами. В точках p уже существовали или были дополнительно выкопаны колодцы.

   После того как каждый элемент был, таким образом, тщательно продуман, энергично приступили к работам. Барон был всегда под рукой и настаивал на том, что должен видеть все сам. Начали с северной стороны внешнего двора и часовни Д. Эти работы не очень изменили внешний вид объектов, но затем начали строительство главной башни. И когда эта башня, диаметр которой составлял 90 футов, достигла высоты 30 футов, вид ее стал весьма внушительным. Городские жители обозревали с удаления это гигантское сооружение, поднимающееся над плато, и начинали ломать голову, что же их хозяин задумал делать с такой огромной башней. Аббат был в некотором роде обеспокоен; но его так приятно угостили в замке, что он не проявлял признаков недовольства, особенно потому, что большая часовня во внешнем дворе обещала быть очень красивой.

   К счастью для Ансерика, герцог Бургундский в то время был занят более важными делами – распрями с королем Франции. Филипп II Август создавал герцогу значительные неудобства, и в такое время он не хотел отталкивать от себя свое дворянство. Таким образом, прошло свыше двух лет без каких-либо серьезных последствий для владельца замка. К тому времени строительство было почти завершено. Его вид с высоты птичьего полета и со стороны северовосточного угла дается на рис. 37.

   По всей провинции не говорили больше ни о чем, кроме как о красоте и мощи новой крепости Ла Рош-Пон, и находились знатные люди по соседству, завидовавшие богатству и связям Ансерика, которые делали все, что могли, чтобы представить его в глазах герцога некоей амбициозной личностью, не выносящей феодальных уз, которые привязывали Ансерика к своему сюзерену. Доходило даже до таких инсинуаций, что, дескать, владелец Ла Рош-Пона в силу своего происхождения нацелился, ни много ни мало, на то, чтобы занять место герцога; и что он уже начал свои интриги на эту тему с королем Франции и Пьером де Куртене, который был женат на Агнесс, сестре последнего графа Неверского и тете Элеанор; что его арендаторы раздавлены гнетом принудительных работ; и что герцог не должен допускать, чтобы один из его вассалов так угнетал бедных людей, заставляя их строить крепость, которую в Бургундии ничто не превосходит по мощи.



   Рис. 37. Вид на замок Ла Рош-Пон с высоты птичьего полета



   Как это слишком часто случается, эта враждебность подталкивала Ансерика к курсу, которого ему следовало придерживаться, чтобы исполнить свои честолюбивые проекты.

   Герцог Бургундии (Гуго III) был защитником церковной собственности. Аббат Сен-Жюльена это знал, так что, хотя в душе он был обеспокоен оборонительными приготовлениями хозяина Ла Рош-Пона и не предвидел ничего хорошего для аббатства от соседства с такой мощной крепостью, он не осмеливался демонстрировать свои опасения или сообщать о них двору герцога, ибо он, возможно, больше боялся вмешательства герцога, чем мощи своего непосредственного соседа.

   Наконец герцог Гуго обратил внимание и прислушался ко всему, что ему доносили о характере и намерениях своего вассала. Скоро представилась возможность раскрыть его истинные намерения. У Ансерика в герцогском дворе, помимо врагов и завистников, было несколько друзей, и они не преминули сообщить ему об ужасном впечатлении, произведенном на герцога в его отношении, и герцог этого даже не скрывал. Уже слышали, как он заявил, что скоро поедет и проверит, действительно ли крепость Ла Рош-Пон столь крепка, как утверждают. Осторожность не присутствовала в числе сильных сторон герцога даже в большей степени, чем скрытность. Он отправил отряд своих тяжеловооруженных всадников, чтобы получше изучить вопрос. Надо сказать, воины герцога переняли привычки своего хозяина – это были большие грабители и разбойники. Не могу сказать, выполнили ли они свою миссию; но они определенно разграбили несколько деревень и сожгли несколько амбаров, принадлежавших аббатству Сен-Жюльен.

   Монахи пришли в большое беспокойство и тут же пожаловались владельцу Ла Рош-Пона.

   Феодальное поместье Ла Рош-Пон было обязано каждый год посылать герцогу Бургундии в виде феодальной пошлины шесть боевых коней. Существовал обычай, по которому хозяин Ла Рош-Пона по этому случаю появлялся при дворе герцога после Пасхи. На дворе шел 1185 год. Ансерик не прибыл ко двору и не отправил этих шести коней. Гуго потребовал их; Ансерик ответил, что люди герцога, грабители и разбойники, сами увели тех коней, что были предназначены для него; и что это они обязаны вернуть коней своему хозяину; что же до него самого и аббата Сен-Жюльена, то они требуют возмещения ущерба и требуют, чтобы разбойников публично казнили через повешение. Кроме того, он, Ансерик, знает, что герцог Бургундии прислушивается к злонамеренным инсинуациям врагов Ла Рош-Пона, и он мог бы выбрать время, чтобы опровергнуть все это.

   От этого высокомерного ответа раздражение Гуго возросло, и он поклялся, что не успокоится, пока не сровняет с землей крепость Ла Рош-Пон, пусть даже это будет ему стоить четверти его герцогства.

   Барон Ги не без тайной радости наблюдал нарастающий шторм; но, хотя он и любил драться и лелеял безграничные амбиции, он был осторожным человеком и – как и все, кто провел долгое время на Востоке, – знал, как вести интригу и как добиться благоприятных обстоятельств. Большинство старых рыцарей Сирии сочетали характер дипломата с нравом солдата, обретя это в ходе взаимоотношений со двором Константинополя и с сарацинами.

   После ответа Ансерика уже не было иной альтернативы, кроме подготовки к войне, и войне беспощадной. Но как бы ни был укреплен Ла Рош-Пон, барон Ги хорошо знал, что всякая осажденная крепость в конце концов должна пасть перед осаждающими, если не удастся снять осаду. У Ансерика не было армии, чтобы вывести ее в чистое поле для сражения с герцогом; он мог собрать двести пятьдесят тяжеловооруженных воинов – что привело бы в общей сложности к численности в тысячу двести бойцов, поскольку каждого тяжеловооруженного воина сопровождали три-четыре бойца. Если добавить к этому войску мужчин в городе, которые должны были служить своему сеньору, то можно было бы набрать гарнизон из тысячи пятисот – тысячи восьмисот воинов.

   Поэтому барон Ги долго совещался вечером с Элеанор и Ансериком, прежде чем отправить герцогу ответ. Было решено, что хозяйка Ла Рош-Пона с достаточной свитой отправится ко двору короля Франции, обещая ему принести феодальную присягу от владельца Ла Рош-Пона и просить защиты от посягательств герцога Бургундского, который опустошает земли своего вассала и грабит поместья аббатства Сен-Жюльен без какой-либо на то причины или оправдания. У барона Ги были некоторые основания полагать, что эти авансы будут благоприятно восприняты; но он воздержался от того, чтобы изложить все, что знал по этому вопросу. Он посоветовал своей племяннице захватить с собой, если можно, аббата либо кого-нибудь из братства с разрешения аббата.

   Дама Элеанор восприняла это поручение без малейшего возражения и с внешним спокойствием, хотя сердце ее готово было разорваться под корсетом, подчеркивавшим ее стройную фигуру.

   Ночь она использовала вместе со своими служанками для приготовлений к путешествию, а рано утром послала за аббатом. Аббат, слишком ясно предвидевший – что бы ни произошло – опустошение владений монастыря, дал волю многократным вздохам, протестовал и осуждал варварство нынешнего времени, но к решению так и не пришел. «Господин аббат, – сказала ему наконец Элеанор, – с вами или вашими монахами или без, но я собираюсь в путь сегодня утром; хотели бы вы защищать свои интересы сами или позволить их защиту женщине?» – «Ах! Благороднейшая сеньора! – ответствовал аббат. – Могу ли я покинуть свою паству, когда волк готовится пожрать ее?» – «Тогда дайте мне трех ваших монахов». – «Да, вы правы; так надо, так должно быть». – «Пусть они будут здесь верхом через час». – «Хорошо, благородная леди, они будут здесь под защитой Господа и Святой Девы!» – «Но прежде всего, господин аббат, ни слова об этой поездке, и чтобы братья не знали, куда я их забираю». – «Да, конечно; братья должны полагать, что их посылают в какое-нибудь имение или в соседнее аббатство». – «Отлично, но поторопитесь!» Дама Элеанор, плача, обняла своих детей, мужа и дядю; но, осушив слезы, взобравшись на свою лошадь, она предстала перед своим маленьким эскортом со спокойным выражением лица. «Добрая племянница, – сказал ей барон Ги, когда она уже сидела на лошади, – герцог наверняка сделает все, что в его силах, чтобы оказаться здесь как можно быстрее. Может быть, он появится здесь еще до вашего возвращения. Если случится так, действуйте с осторожностью, спрячьтесь сами и укройте свою свиту у вашего подвассала Пьера Ландри – в двух лигах отсюда, в долине; он будет знать о ваших намерениях, будет следить за вашим возвращением и сообщать мне о вас. А потом посмотрим, что можно будет сделать».

   Кортеж госпожи Ла Рош-Пон состоял из дюжины верных людей, жителей замка, которыми командовал ветеран-рыцарь, обладавший благоразумием и опытом, да двух женщин и трех монахов. Отряд, как предполагали слуги замка, отправлялся с визитом к госпоже Куртене, тетушке Элеанор.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Николай Непомнящий.
100 великих загадок Африки

Роман Светлов.
Великие сражения Востока

Дмитрий Зубов.
Всевидящее око фюрера. Дальняя разведка люфтваффе на Восточном фронте. 1941-1943

Николай Непомнящий.
100 великих загадок Индии

Дэвид Бакстон.
Абиссинцы. Потомки царя Соломона
e-mail: historylib@yandex.ru