Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама


Елена Кочемировская.   10 гениев, изменивших мир

Чарлз Дарвин

   Земная жизнь в безбрежном лоне вод

   Среди пещер жемчужных океана

   Возникла, получила свой исход,

   Росла и стала развиваться рано;

   Сперва в мельчайших формах все росло,

   Не видимых и в толстое стекло,

   Которые, киша, скрывались в иле

   Иль водяную массу бороздили;

   Но поколенья множились, цвели,

   Усилились и члены обрели;

   Восстал растений мир, и средь обилья

   Разнообразной жизни в ход пошли

   Животных ноги, плавники и крылья.

Эразм Дарвин. «Храм природы»


   Людям всегда хотелось верить в свою исключительность – и более всего в свое радикальное отличие от животных. Это желание не исчезает и по сей день. И чем больше обнаруживается научных доказательств того, что Homo Sapiens стоит в одном ряду с представителями иных видов, тем больше находится людей, отрицающих справедливость выводов теории эволюции. Человек как будто не хочет видеть достижений эволюционнной и молекулярной биологии. Он не может поверить в то, что различие геномов людей и шимпанзе на сопоставимых участках ДНК составляет лишь около 1 процента, и даже геном собаки значительно ближе к геному человека, чем это казалось раньше.

   Человечество, словно бы пытаясь спрятаться от достижений естественных наук, переживает настоящий бум креационизма – старой как мир концепции, согласно которой все сущее создано нематериальным творцом. Ее сторонники отрицают теорию эволюции в принципе и – как в старом добром XIX веке – требуют запретить преподавание дарвиновской теории в школах, дабы не смущать неокрепшие детские умы.

   Воистину, новое – это хорошо забытое старое. В 1859 году, когда вышел в свет знаменитый труд Чарлза Дарвина «Происхождение видов», научный и околонаучный мир разделился. Сторонники креационизма предавали Дарвина анафеме, их противники возносили его на пьедестал. Ученые в конце концов согласились с правотой Дарвина, и даже католическая церковь в 1950 году признала возможность происхождения человеческого тела от обезьяноподобных предков, относя акт божественного творения только к душе человека. Однако в школах США преподавание дарвинизма запрещали чуть ли не до середины XX века, а его последователей судили.

   Почему же готовность безоговорочно признать божественное происхождение мира и человека с такой силой заявила о себе сегодня, когда, казалось бы, для этого нет никаких логических оснований? Видимо, именно потому, что последнее столетие принесло с собой убежденность в превосходстве рационального знания над интуитивным, логического мышления над образным, науки над философией. Популярными – даже в социальных и гуманитарных науках – стали обездушивающие инструментальные термины вроде «людской ресурс», «человеко-час», «единица живой силы». Человеческая личность исчезла.

   Естественнонаучный подход и технократия на протяжении последних ста пятидесяти лет активно подавляли гуманистическую и гуманитарную сферы. Если утрировать, то фундаментальная наука постепенно свела чувства к гормональным колебаниям в организме, мысли – к образованию нейронных связей и электрической активности мозга, поведение – к рефлексам разной степени сложности, а людские отношения – к взаимодействию открытых систем. В почете «физики», лабораторные ученые, для которых человек – интереснейший исследовательский материал, который нужно разложить на составляющие, а потом заново собрать. И тогда раскроются все тайны бытия.

   Ну, а кому понравится чувствовать себя биороботом? И куда девать сознание человека, его творческое, созидательное начало, жизненный дух, свободу воли, талант? Разве можно принять мысль о том, что гениев будут производить конвейерным способом, путем клонирования или пересадки ума? И разве не пугает нас перспектива формализации «души прекрасных порывов»?

   В общем, как и сто пятьдесят лет назад, объективное знание вошло в противоречие с непостижимостью той части человеческой природы, которую называют душой. Ведь самые знаменитые из ученых-естественников отмечены Божьей искрой, без которой нельзя ни создать новую теорию, ни тем более совершить переворот в научном мировоззрении, как это в свое время сделал Чарлз Дарвин.

   Чарлз Дарвин был не первым ученым, который интересовался эволюцией жизни на Земле. В 1809 году свою теорию эволюции живого мира создал Жан-Батист Ламарк – французский ученый, которого принято считать создателем первого учения о развитии жизненных форм.

   Согласно Ламарку, материя, лежащая в основе всех природных тел и явлений, абсолютно инертна. Для ее «оживления» нужен первый толчок верховного творца, пускающего в ход «мировую машину». Живое возникает из неживого и далее развивается на основе строгих объективных причинных зависимостей, в которых нет места случайности. Наиболее простые организмы постоянно возникают из «неорганизованной» материи путем самозарождения, дальнейшее их усложнение и эволюция являются следствием, во-первых, внутреннего стремления к совершенствованию, присущего всему живому, а во-вторых, влиянием внешней среды.

   Ламарк сознательно разграничивал внутренние и внешние факторы эволюции, отмечая, что первому из них в организме соответствуют «способности постоянные», второму – «способности, подверженные изменению под влиянием обстоятельств». Таким образом, упражняя те или иные органы {5} (т. е. влияя на изменение способности), можно не только изменить форму данного конкретного организма, но и передать ее дальше по наследству. Положения об упражнении и неупражнении органов и о наследовании приобретенных признаков были возведены Ламарком в ранг универсальных законов эволюции.

   Уже в конце XIX – начале XX века благодаря открытиям генетики несостоятельность обоих «законов» Ламарка была доказана экспериментально. А в СССР законы Ламарка продолжали процветать вплоть до 50-х годов – правда, в качестве «мичуринской агробиологии». Генетику заклеймили как «продажную девку империализма», и знаменитый «народный академик» Трофим Лысенко с пеной у рта доказывал возможность наследования приобретенных признаков и направленного влияния внешней среды на наследственность – ель у него порождала сосну, пшеница превращалась в рожь, а злаки можно было перевоспитать!

   Итак, идеи Ламарка сегодня общеизвестны. Значительно менее известно, что за шестнадцать лет до французского ученого свою теорию возникновения и развития жизни на Земле создал Эразм Дарвин – знаменитый врач, натуралист и поэт своего времени и родной дед Чарлза Дарвина (так что, можно сказать, интерес к эволюции жизни на Земле передался ему по наследству).

   Во многом теория Эразма Дарвина предвосхитила идеи Ламарка, но были и существенные различия. Дед Чарлза Дарвина считал, что жизнь в целом происходит от некоего исходного организма – капли или первичного волокна, которые порождают все типы существ посредством трансмутаций. «Будет ли слишком смелым, – спрашивал он в книге «Зоономия» (1794), – представить, что в невообразимо огромном временном интервале, в течение которого существует земля, может быть, за миллионы веков до истории человечества, – будет ли слишком смелым представить, что все теплокровные животные появились из одного зародыша?»

   Объяснение, предложенное Эразмом Дарвином, было попыткой следовать духу Просвещения с его крайним рационализмом и простотой. Намного проще, считал ученый, объяснить жизнь как происшедшую из единого живого зародыша, чем прибегать к более «сложному» объяснению – вмешательству Бога, который и создал всех тварей земных. Эволюционистская теория Дарвина-старшего включала в себя и первые мысли о естественном отборе – термин «дарвинизм» первоначально относился именно к ней. Свои идеи Эразм Дарвин изложил в книге «Зоономия, или Законы органической жизни» и в поэмах «Ботанический сад» и «Храм природы». Несмотря на всю свою умозрительность, эта гипотеза несомненно стала одной из отправных точек в теории его внука, хотя тот никогда не признавал влияния деда.

   Отец Чарлза, Роберт Уоринг Дарвин, был преуспевающим врачом с обширной практикой. К своим пациентам он относился чрезвычайно внимательно, и часто между врачом и больными устанавливались очень доверительные и даже дружеские отношения. Успех медицинской практики Роберта Дарвина кажется удивительным, если учесть, что он на протяжении всей своей жизни не выносил вида крови и даже мысль о хирургической операции вызывала у него отвращение. В молодости Роберт Дарвин ненавидел свою профессию и утверждал, что непременно бросил бы ее, если бы имел другой источник доходов.

   Семья Роберта была многодетной: у него родилась два сына и четыре дочери. Мать великого ученого, Сусанна Дарвин, в девичестве носила фамилию Веджвуд. Ее отец, Джосайя Веджвуд, был потомственным гончаром. Он не только посвятил себя семейному делу, но и совершил в нем целый ряд важных открытий, в основном связанных с использованием новых материалов. Веджвудам принадлежал знаменитый и по сей день керамический завод. Семейства Дарвин и Веджвуд на протяжении нескольких поколений были связаны между собой матримониальными отношениями. Впоследствии и сам Чарлз Дарвин женился на своей кузине Эмме Веджвуд.

   Чарлз Дарвин родился 12 февраля 1809 года в небольшом английском городке Шрусбери. Сам он писал, что его воспоминания не проникают в глубины раннего детства и первое отчетливое воспоминание относится к четырехлетнему возрасту, когда семья ездила на морское побережье. Также Чарлз очень смутно помнит свою мать, которая умерла летом 1817 года.

   Незадолго до смерти матери мальчик пошел в подготовительную школу Шрусбери. До того он учился дома – его образованием занималась старшая сестра Каролина, но занятия эти едва ли принесли какую-то пользу невнимательному и непослушному ребенку, каким был Дарвин. В школе дела пошли не лучше: ученый вспоминает о себе как о заурядном сорванце, который овладевал знаниями с грехом пополам. Значительно больше его привлекало воровство фруктов в соседских садах, а также коллекционирование: он собирал раковины, печати, монеты, минералы, старался выяснить названия всех встречающихся растений. Как пишет сам Дарвин, еще до начала учебы в школе у него «отчетливо развился вкус к естественной истории и особенно к собиранию коллекций», но это никак не отражалось на его оценках. Родня Чарлза его увлечений не понимала и не разделяла, и как-то отец в минуту раздражения сказал своему непутевому отпрыску: «Ты ни о чем не думаешь, кроме охоты, собак и ловли крыс; ты опозоришь себя и всю нашу семью!»

   Дарвин отзывался очень тепло о своем старшем брате – Эразме. Он высоко оценивал его способности и жизненные интересы. Эразм много читал и хорошо разбирался в литературе, увлекался искусством, занимался химией и интересовался другими естественными науками. До конца своих дней Дарвин сохранил и самое теплое отношение к своим сестрам.

   Проучившись год в подготовительной школе, Чарлз поступил в частную школу доктора Батлера, где учился до шестнадцати лет. Школа давала классическое образование: основное внимание уделялось латыни, греческому, грамматике и другим гуманитарным дисциплинам. Чарлз, мягко говоря, не был создан для языкознания, и учеба давалась ему с трудом. О школе он отзывался нелицеприятно, но и свои способности и достижения не переоценивал. В автобиографии Дарвин дает подробную характеристику своим тогдашним склонностям и интересам: «Восстанавливая в памяти <…> черты моего характера в школьные годы, я нахожу, что единственными моими качествами, которые уже в то время подавали надежду на что-либо хорошее в будущем, были сильно выраженные и разнообразные интересы, большое усердие в осуществлении того, что интересовало меня, и острое чувство удовольствия, которое я испытывал, когда мне становились понятными какие-либо сложные вопросы или предметы. С Евклидом меня познакомил частный учитель, и я отчетливо помню то глубокое удовлетворение, которое доставили мне ясные геометрические доказательства. Так же отчетливо помню я, какое наслаждение мне доставил мой дядя (отец Фрэнсиса Гальтона), объяснив мне устройство нониуса в барометре. Что касается различных интересов, не имеющих отношения к науке, то я любил читать разнообразные книги…

   В ранние годы школьной жизни я зачитывался принадлежавшей одному моему товарищу книгой «Чудеса мироздания» и обсуждал с другими мальчиками достоверность различных сведений, содержавшихся в этой книге; думаю, что она-то впервые и заронила во мне желание совершить путешествие в дальние страны, что в конце концов и осуществилось благодаря моему плаванию на «Бигле». В конце пребывания в школе я стал страстным любителем ружейной охоты, и мне кажется, что едва ли кто-нибудь проявил столько рвения к самому святому делу, сколько я – к стрельбе по птицам…

   Что касается моих научных интересов, то я продолжал с большим усердием коллекционировать минералы, но делал это совершенно ненаучно, – вся моя забота сводилась только к отыскиванию минералов с новыми названиями, но едва ли я пытался классифицировать их. С некоторым вниманием я, вероятно, наблюдал насекомых… Я почти настроился на то, чтобы собирать всех насекомых, которых мне удастся найти мертвыми, потому что, посоветовавшись с сестрой, пришел к заключению, что нехорошо убивать насекомых только для того, чтобы составить коллекцию их. Прочитав книгу Уайта «Селборн», я стал с большим удовольствием наблюдать за повадками птиц и даже делал заметки о своих наблюдениях. Помню, что в простоте моей я был поражен тем, почему каждый джентльмен не становится орнитологом.

   Когда я заканчивал школу, мой брат усердно занялся химией и устроил в саду, в сарае для рабочих инструментов, неплохую лабораторию с соответствующими аппаратами; он позволил мне помогать ему в качестве служителя при производстве большей части его опытов. Он приготовлял всевозможные газы и многие сложные соединения, и я внимательно прочитал несколько книг по химии… Химия сильно заинтересовала меня, и нередко наша работа затягивалась до поздней ночи. Это составило лучшее, что было в образовании, полученном мною в школьные годы, ибо здесь я на практике понял значение экспериментального знания. О том, что мы занимаемся химией, каким-то образом проведали в школе, и так как факт этот был совершенно беспримерным, меня прозвали «Газ». Однажды директор школы д-р Батлер сделал мне даже выговор в присутствии всех школьников за то, что я трачу время на такие бесполезные дела, и совершенно несправедливо назвал меня «росо curante» (легкомысленным)…»

   Когда Чарлзу исполнилось шестнадцать лет, стало понятно, что его дальнейшее пребывание в стенах школы не имеет смысла. Его брат к тому времени получал медицинское образование в Эдинбургском университете, и отец решил, что Чарлз тоже должен унаследовать его профессию. Роберт Дарвин забрал сына из школы и в октябре 1825 года отослал его в Эдинбург. Он надеялся, что под присмотром Эразма Чарлз возьмется за ум и получит достойное образование. Казалось, отец, решив направить сына по своим стопам, забыл о том неприятии, которое когда-то вызывало у него самого врачебное ремесло. На самом же деле Роберт Дарвин пошел навстречу склонностям сына – тому нравилось врачебное дело. Он охотно наносил визиты больным беднякам и даже лечил их, руководствуясь советами отца.

   Педагогическая идея Роберта Дарвина не оправдала себя: учеба в университете отвратила юношу от медицины. Она быстро перестала интересовать Чарлза и как наука, и как ремесло. А поскольку молодой Дарвин был уверен, что отец оставит ему достаточное для безбедного существования наследство, то он забросил учебу.

   К тому же выяснилось, что Чарлз унаследовал от своего родителя отвращение к виду ран, вскрытых трупов и прочих малопривлекательных составляющих изучения медицины. Он испытывал глубокое страдание, когда встречался с тяжелобольными во время клинической практики, а пребывание на операциях оказалось и вовсе невыносимым. Дарвин посетил операционный зал Эдинбургского госпиталя всего дважды, но память об этих «визитах» преследовала его долгие годы. Понять «излишне чувствительного» студента несложно – описываемые события происходили до появления хлороформного наркоза. Позднее ученый сожалел, что в Эдинбурге «никто не побудил его заняться анатомированием», и признавался, что вполне мог бы преодолеть отвращение и смириться со своими страданиями.

   Но не только относительное финансовое благополучие и неприятные физиологические подробности стали причиной того, что Дарвин учился в Эдинбурге спустя рукава. Стиль преподавания в университете совершенно не подходил к темпераменту юноши: основным методом преподавания были лекции, которые действовали на нерадивого студента усыпляюще. О лекциях по медицине и анатомии Дарвин вспоминал с ужасом. И даже геология, которой он много интересовался до университета, вызвала у него такое отвращение, что юноша решил более никогда ею не заниматься (к счастью для геологии, Дарвин это решение позже изменил). Единственного положительного отзыва Чарлза удостоился профессор Эдинбургского университета Хоп, который преподавал химию и вносил толику практики в теоретические рассуждения. Таким образом, можно сказать, что именно университетские годы отвратили Дарвина от медицины.

   Но пребывание в Эдинбурге не было бесполезным. На втором году учебы Чарлз познакомился и подружился с несколькими молодыми людьми, разделявшими его интерес к естествознанию. Двое из них, доктор Колдстрим и доктор Грант, изучали зоологию моря, и Дарвин часто составлял Гранту компанию в его прогулках вдоль берега моря. Они бродили по пляжу после отлива, когда в лужах оставалось множество морских обитателей, и с увлечением беседовали о них. Грант с восторгом рассказывал своему молодому коллеге об эволюционной теории Ламарка. Но на Дарвина, который уже был знаком с «Зоономией» собственного деда, взгляды французского эволюциониста не произвели должного впечатления. Также Дарвин познакомился с Эйнсуортом – впоследствии известным путешественником и геологом.

   Ко второму году обучения в Эдинбурге относятся и первые открытия, сделанные Чарлзом Дарвином. Изучая ранние стадии развития мшанок[1] и морских пиявок, он показал ошибочность некоторых бытовавших в то время взглядов. С докладами о результатах своих исследований Дарвин выступил перед Плиниевским обществом под председательством профессора Джеймсона. Надо заметить, что Чарлз очень аккуратно посещал собрания Общества – не в пример занятиям в университете. Не менее пунктуален он был и в отношении заседаний Королевского медицинского общества, но на них он присутствовал скорее из соображений престижа, так как медицинские вопросы его мало занимали.

   Там же, в Эдинбурге, Дарвин познакомился с чернокожим таксидермистом (чучельником), участвовавшем в экспедиции Уотертона в Южную Америку. Негр был настоящим мастером своего дела, и молодой человек брал у него платные уроки. Дарвин не пишет, как звали его учителя, в те времена имя представителя африканской расы было несущественно для представителя «цивилизованного» человека. Тем не менее, Чарлз испытывал уважение к нему и «засиживался у него подолгу, так как это был очень приятный и умный человек».

   Летние каникулы и часть осени Дарвин проводил в праздности. Он не упускал ни единой возможности предаться своей главной страсти – охоте. Готовясь к выезду, молодой человек настолько боялся потерять драгоценные минуты, что, ложась спать, ставил у самой кровати охотничьи сапоги. Дарвин все же «полусознательно стыдился своей страсти» и убеждал себя в том, что охота – своего рода умственное занятие, требующее сноровки и умения. Насколько серьезно он относился к охоте, хорошо демонстрирует следующий его рассказ: «Я аккуратно записывал каждую птицу, застреленную мною в течение сезона. Как-то раз, охотясь в Вудхаусе с капитаном Оуэном, старшим сыном хозяина, и с его двоюродным братом майором Хиллом, впоследствии лордом Берик, которых я очень любил, я стал жертвой шутки: каждый раз, когда я, выстрелив, думал, что это я застрелил птицу, один из них делал вид, что заряжает ружье, и восклицал: «Эту птицу не принимайте в расчет, я стрелял одновременно с вами!». Слова их подтверждал лесник, который понял, в чем заключалась шутка. Через несколько часов они рассказали мне, как они подшутили надо мной, но для меня это не было шуткой, потому что я застрелил очень много птиц, но не знал, сколько именно, и не мог внести их в свой список, что я обычно делал, завязывая узелок на куске веревки, продетой сквозь пуговичную петлю. Это-то и заметили мои коварные друзья».

   Совершал Дарвин и познавательные путешествия. Летом 1826 года Чарлз предпринял пеший поход по Северному Уэльсу, проходя с рюкзаком за спиной около 30 миль ежедневно. В другой раз он отправился в конную прогулку по Северному Уэльсу вместе со своей сестрой Каролиной.

   Так, в праздности, которая время от времени прерывалась нерегулярными попытками взяться за ум и получить хоть какое-то образование, Дарвин провел два года. Постепенно его отец стал понимать, что врача из парня не выйдет.

   Не желая, чтобы его сын стал бездельником, Роберт Дарвин предложил Чарлзу сменить профиль и стать священником. С одной стороны, молодому человеку понравилась мысль стать сельским пастырем, однако он «не мог без колебания заявить, что верит во все догматы англиканской церкви», и попросил отца дать ему некоторое время на раздумье. Взвесив все «за» и «против» и ознакомившись с богословской литературой, Дарвин пришел к выводу, что его взгляды ни в чем не противоречат догматам англиканской церкви. В результате он принял предложение отца и решил поступить на богословский факультет Кембриджского университета.

   Но и тут без трудностей не обошлось. Для того чтобы получать богословское образование, необходимо было знание латыни и греческого. Не обладавший лингвистическими талантами Чарлз еще в школе плохо справлялся с этими предметами, а за время, проведенное в Эдинбурге, забыл и то немногое, что знал. Теперь Дарвину пришлось наверстывать упущенное с помощью частного репетитора. Поэтому в университет он прибыл не к началу семестра, а после рождественских каникул, в начале 1828 года.

   Но переход в Кембридж тоже не принес желанного эффекта. Дарвин писал: «Три года, проведенные мною в Кембридже, были в отношении академических занятий настолько же полностью потрачены впустую, как годы, проведенные в Эдинбурге и в школе». Он снова пропускал занятия, не ходил на лекции, но вполне успешно сдал первый экзамен на степень бакалавра. Экзамен этот был на втором году обучения, и Дарвин готовился к нему весьма основательно. Летом 1828 года Чарлз пытался дополнительно заниматься математикой под руководством частного учителя. Безуспешно! Он так и не осилил азов математической науки, о чем впоследствии глубоко сожалел.

   Как и прежде, Дарвин много времени тратил на развлечения. Будучи страстным охотником, он вошел в кружок любителей спорта. Члены кружка немало выпивали, играли в карты – в общем, прожигали жизнь. Лишенный впоследствии из-за болезни возможности предаваться светским развлечениям, Дарвин писал: «Знаю, что я должен стыдиться дней и вечеров, растраченных подобным образом, но некоторые из моих друзей были такие милые люди, а настроение наше бывало таким веселым, что не могу не вспоминать об этих временах с чувством большого удовольствия».

   Впрочем, в Кембридже Дарвин завел знакомства и совсем другого рода. Он подружился со многими молодыми людьми, всерьез увлеченными наукой, посещал художественную галерею, музыкальный кружок.

   Не оставлял Чарлз и своего страстного увлечения коллекционированием насекомых. Вот какой случай описывает сам ученый: «Однажды, сдирая с дерева кусок старой коры, я увидел двух редких жуков и схватил каждой рукой по одному из них, но тут я увидел третьего, какого-то нового рода, которого я никак не в состоянии был упустить, и я сунул того жука, которого держал в правой руке, в рот. Увы! Он выпустил какую-то чрезвычайно едкую жидкость, которая так обожгла мне язык, что я вынужден был выплюнуть жука, и я потерял его, так же как и третьего».

   Предметом особой гордости юного Дарвина стала его иллюстрация к книге энтомолога Стивенса «Изображения британских насекомых». Рисунок одного из жуков был подписан: «Пойман Ч. Дарвином, эсквайром». Но даже коллекционирование насекомых сам ученый позже оценивал не как научную работу, а именно как страсть.

   В общем, студенческие годы Дарвина не давали никаких оснований предполагать, что из молодого шалопая вырастет создатель одной из фундаментальных теорий биологии. Однажды кто-то из товарищей, увидев, как Чарлз возится со своей коллекцией жуков, сказал, что ему суждено стать членом Королевского научного общества. Это замечание показалось нашему герою абсурдным.

   Кембридж славился традицией публичных лекций. Немалая их часть была посвящена темам, которые могли бы заинтересовать Чарлза Дарвина. Но эдинбургский опыт настолько отвратил его от любой лекции, что он практически не посещал их. Единственным исключением были доклады профессора Генсло[2], которые он в аристотелевском стиле часто проводил на свежем воздухе. Слушатели отправлялись в путь «…пешком, в отдаленные места – в каретах и вниз по реке – на баркасе, – и во время этих экскурсий читал лекции о более редких растениях и животных, которых удавалось наблюдать. Экскурсии эти были восхитительны».

   Раз в неделю профессор собирал в своем доме студентов, интересующихся естествознанием. Троюродный брат Чарлза Дарвин-Фокс, «способный и чрезвычайно приятный человек», участвовал в заседаниях этого импровизированного научного общества, и через него Дарвин получил приглашение присоединиться к кружку Генсло. Скоро Чарлз стал самым преданным слушателем Генсло, и у них установились дружеские отношения. Энциклопедически образованный и беззаветно преданный естественным наукам, профессор сыграл в жизни будущего ученого роль, которую трудно переоценить.

   Практически каждый день профессор естествознания и молодой богослов совершали длительные прогулки, изучая природу окрестностей университетского городка. Вскоре Дарвин даже получил среди студентов кличку, – на русский язык ее можно перевести, как «тот, который гуляет с Генсло». Дарвин часто бывал в доме у профессора, который был настоящим кладезем знаний по ботанике, энтомологии, химии, минералогии и геологии. К тому же он в совершенстве владел методами дедукции и из известных ему научных сведений умел делать далеко идущие выводы. Все эти свойства в Генсло удивительным образом сочетались с ортодоксальной религиозностью. Вот как Дарвин описывал своего наставника: «Он был глубоко религиозен и до такой степени ортодоксален, что, как он однажды заявил мне, он был бы страшно расстроен, если бы в Тридцати девяти догматах было изменено хотя бы одно слово. Нравственные качества его были во всех отношениях изумительно высоки. Он был совершенно лишен даже какого бы то ни было оттенка тщеславия или другого мелкого чувства; никогда не видел я человека, который так мало думал бы о себе и своих личных интересах».

   Тем не менее, несмотря на близость к одному из ведущих натуралистов своего времени, систематически заниматься естествознанием Дарвин начал только в последний год своего пребывания в Кембридже. В то время он начал штудировать книги Александра Гумбольдта и других известных ботаников. Это чтение пробудило в Дарвине «пылкое стремление внести хотя бы самый скромный вклад в благородное здание наук о природе».

   Летние каникулы Чарлз продолжал посвящать экскурсиям и коллекционированию жуков, осень – охоте. Несмотря на неудовлетворенность получаемым образованием, период своего пребывания в Кембридже он называл самыми счастливыми годами своей жизни.

   В начале 1831 года Дарвин сдал свой последний экзамен. Но поскольку он начал обучение позже срока, ему нужно было провести в Кембридже еще два семестра. Генсло порекомендовал молодому человеку заняться изучением геологии, и благодаря этому Чарлз сошелся с еще одним замечательным человеком – профессором Седжвиком.

   Седжвик был одним из ведущих геологов своего времени. К сожалению, Дарвин игнорировал его лекции в Кембридже, но теперь по рекомендации Генсло стал сотрудничать с ним. Летом 1831 года, проводя летние каникулы в Шрусбери, Дарвин занялся изучением геологии окрестностей своего города. В начале августа Седжвик собирался совершить экспедицию в Северный Уэльс и взял с собой Чарлза. Исследователи собирали образцы пород и наносили на карту места их залегания. Пожалуй, первый раз в жизни Дарвин занимался систематической научной работой. Вообще, он многому научился во время поездки. Часть экспедиции Дарвин даже проделал самостоятельно, расставаясь с Седжвиком и двигаясь с ним параллельными курсами. Но даже такая живая наука не завладела интересами молодого исследователя целиком. Он писал: «…я вернулся в Шрусбери и Мэр, чтобы приступить к охоте, ибо в те времена я счел бы себя сумасшедшим, если бы пропустил первые дни охоты на куропаток ради геологии или какой-нибудь другой науки».

   Вернувшись из Северного Уэльса, Дарвин обнаружил дома письмо от Генсло. В нем говорилось, что капитан Фиц-Рой готов уступить часть своей каюты какому-нибудь молодому человеку, который согласится без всякого вознаграждения выполнять обязанности натуралиста в экспедиции на корабле «Бигль». Легкомысленный Чарлз был готов тут же принять предложение, но это не согласовывалось с планами его отца. Впрочем, к счастью для науки, Роберт Дарвин не был деспотом. После долгих споров он сдался, поставив единственное условие: если Чарлз найдет хотя бы одного здравомыслящего человека, который одобрит путешествие, то Дарвин-старший даст свое благословение.

   Видимо, отец надеялся, что такого человека не найдется. Бесперспективными считал поиски поручителя и сам Чарлз, поэтому с легким сердцем написал Генсло об отказе и отправился на охоту. Неожиданно в дело вмешался дядя Чарлза, который прислал за племянником и предложил ему помощь в переговорах с отцом. Дядя оказался достаточно солидным и респектабельным рекомендателем, чтобы Дарвин-старший решился отпустить сына в путешествие.

   Уже на следующий день после семейного совета Чарлз отправился в Кембридж к Генсло, а оттуда в Лондон, чтобы встретиться с капитаном Фиц-Роем. Вице-адмирал Фиц-Рой – личность сама по себе крайне примечательная. Помимо обязанностей военно-морского офицера он занимался гидрографией, метеорологией и основал в Великобритании первую регулярную метеорологическую службу. Характер его соединял в себе необычайную порядочность, щедрость, смелость, энергичность и крайнюю вспыльчивость. Он очень хорошо отнесся к молодому натуралисту, но, тем не менее, несколько раз соседи по каюте серьезно ссорились. Причиной этих ссор была необычайная раздражительность Фиц-Роя. Дарвин приводит несколько эпизодов, характеризующих свои взаимоотношения с капитаном. Вот один из них: «…В самом начале путешествия, когда мы были в Байе в Бразилии, он стал защищать и расхваливать рабство, к которому я испытывал отвращение, и сообщил мне, что он только что побывал у одного крупного рабовладельца, который созвал (при нем) своих рабов и спросил их, счастливы ли они и хотят ли получить свободу, на что все они ответили: «Нет!» Тогда я спросил его, должно быть не без издевки, полагает ли он, что ответ рабов, данный в присутствии их хозяина, чего-нибудь стоит? Это страшно разозлило его, и он сказал мне, что раз я не доверяю его словам, мы не можем больше жить вместе. Я думал, что вынужден буду покинуть корабль, но как только известие о нашей ссоре распространилось, – а распространилось оно быстро, поскольку капитан послал за своим первым помощником, чтобы в его присутствии излить свой гнев, всячески ругая меня, – я, к величайшему своему удовлетворению, получил приглашение от всех офицеров обедать с ними в их кают-компании. Через несколько часов Фиц-Рой проявил обычное свое великодушие, послав ко мне офицера, который передал мне его извинения и просьбу по-прежнему обедать с ним».

   В обществе вот такого человека Дарвину предстояло проделать более чем четырехлетнее путешествие. Но положительные качества Фиц-Роя компенсировали неудобства, связанные с его дурным характером. И если не считать нескольких подобных ссор, в целом взаимоотношения между натуралистом и капитаном были вполне дружественными.

   Экспедиция Фиц-Роя отправилась в путь на судне «Бигль». Это был небольшой военный корабль водоизмещением 235 тонн и с командой в семьдесят человек. Само название корабля (Бигль – от английского beagle – ищейка) указывало на то, что он выполнял исследовательскую работу. Цели его плавания были в основном географическими: картографирование побережья Южной Америки и хронометрические измерения в различных точках земного шара. Привлечение к экспедиции натуралиста было личной инициативой Фиц-Роя и никак не финансировалось. Более того, Дарвин должен был сам оплатить свое содержание на корабле и за свои средства купить научное оборудование и книги.

   Более двух месяцев Дарвин лихорадочно готовился к экспедиции. В это время он жил в Лондоне, а также в Девенпорте и Плимуте – портовых городах на берегу бухты, в которой стоял «Бигль». Будущий исследователь закупал книги, оборудование, охотничьи принадлежности, в спешном порядке устранял пробелы в образовании (например, изучал астрономию).

   24 октября 1831 года Дарвин, предварительно навестив родных в Шрусбери и надолго попрощавшись с ними, прибыл в Плимут. Но начать экспедицию мешала плохая погода. Дважды «Бигль» пытался выйти в море, но сильный штормовой ветер вынуждал капитана Фиц-Роя вернуться в порт. Наконец 27 декабря корабль покинул Англию с тем, чтобы вернуться почти через пять лет. Особого морального подъема Чарлз не испытывал. Его печалила предстоящая разлука с родными, вызывала тоску погода.

   Были и проблемы со здоровьем. Они начались до отплытия «Бигля». Еще в юности у Чарлза наблюдались приступы болей в животе. Это его очень тревожило. Насколько эти опасения были обоснованными, сказать сложно. Вполне возможно, что их единственный источник состоял в ипохондрических наклонностях и мнительности юноши.

   Чарлз вновь обеспокоился состоянием своего здоровья, когда начал готовиться к путешествию. Он даже «нашел» у себя сердечную болезнь, но диагноз оказался необоснованным. Во всяком случае, сам ученый позже приписывал свои треволнения обыкновенной мнительности: «Меня беспокоили сердцебиение и боль в области сердца, и, как это часто бывает с молодыми, несведущими людьми, особенно с теми, которые обладают поверхностными медицинскими знаниями, я был убежден, что страдаю сердечной болезнью. Я не стал советоваться с врачами, так как нисколько не сомневался, что они признают меня недостаточно здоровым для участия в путешествии, а я решил поехать во что бы то ни стало».

   Вскоре также выяснилось, что неопытный мореплаватель Дарвин очень чувствителен к качке. Морская болезнь отравляла его существование на протяжении всего плавания, но особенно тяжело дались молодому ученому первые два месяца путешествия, когда «Бигль» плыл в Бразилию. Тем не менее, несмотря на все свои мучения, Чарлзу ни разу не пришла в голову мысль прервать поездку, хотя он вполне имел такую возможность, а периодические ссоры с Фиц-Роем могли стать благовидным предлогом.

   Что касается путешествия, то маршрут экспедиции был таков. Из Девенпорта «Бигль» отправился к восточному побережью Южной Америки. По пути он сделал остановки у островов Зеленого Мыса и скал Св. Павла. 28 января 1833 года путешественники прибыли в южноамериканский порт Баия, где начались работы по картографированию, длившиеся до мая 1834-го. За это время Дарвин совершил несколько сухопутных поездок по Аргентине и Уругваю. Далее экспедиция приступила к картографированию западного побережья Южной Америки, а Дарвин путешествовал по Чили и совершил переход через Кордильеры. Осенью 1835 года, покинув берега Южной Америки, «Бигль» отправился к Галапагосскому архипелагу, а затем к островам Товарищества[3]. Оттуда экспедиция двинулась в Новую Зеландию и Австралию, куда «Бигль» прибыл в середине января 1836-го. Здесь Чарлз опять смог совершить сухопутную вылазку. Затем «Бигль» посетил Тасманию, Кокосовые острова, остров Маврикий и, пройдя близ южного берега Мадагаскара, сделал остановку в бухте Симонса у мыса Доброй Надежды. После этого корабль, доплыв до островов Св. Елены и Вознесения, вновь взял курс к побережью Бразилии. 1 августа 1836 года «Бигль» вошел в порт Баия, завершив тем самым кругосветное путешествие. Отсюда путь судна лежал домой, в Британию. 2 октября путешествие было закончено.

   Экспедиция полностью изменила Чарлза. Из легкомысленного прожигателя жизни он превратился в увлеченного исследователя, ученого, готового отдать все свои силы науке. Вот как сам Дарвин оценивает изменения, произошедшие в его интересах и характере за время кругосветного плавания: «Путешествие на «Бигле» было самым значительным событием моей жизни, определившим весь мой дальнейший жизненный путь <…> Я всегда считал, что именно путешествию я обязан первым подлинным дисциплинированием, т. е. воспитанием моего ума; я был поставлен перед необходимостью вплотную заняться несколькими разделами естественной истории, и благодаря этому мои способности к наблюдению усовершенствовались… Постепенно любовь к науке возобладала во мне над всеми остальными склонностями… Я обнаружил, правда, бессознательно и постепенно, что удовольствие, доставляемое наблюдением и работой мысли, несравненно выше того, которое доставляют какое-либо техническое умение или спорт. Первобытные инстинкты дикаря постепенно уступали во мне место приобретенным вкусам цивилизованного человека».

   Но помимо таких личных достижений, как совершенствование характера и смена интересов, Дарвин привез из путешествия находки и результаты конкретных исследований, обогатившие научные знания его времени. Прежде всего, следует отдать должное геологии – науке, которой сам Дарвин уделял очень большое внимание.

   Он взял в экспедицию свежий труд «Основы геологии», написанный Чарлзом Лайелем, основателем геологического актуализма – метода, с помощью которого можно судить о геологических процессах древности, изучая современные аналоги этих процессов. В своей книге Лайель возражал против теории катастроф Жоржа Кювье, согласно которой в истории Земли время от времени происходят катаклизмы, резко меняющие расположение горных пород, рельефы, ландшафты и истребляющие все живое (так Кювье объяснял находки останков ископаемых животных и растений). Чарлз Лайель утверждал, что изменения земной поверхности случаются постоянно, под влиянием различных факторов.

   Свои изыскания Дарвин проводил в рамках взглядов Лайеля и всегда демонстрировал их превосходство над теорией катастроф.

   Он подробно исследовал геологию острова Сант-Яго (острова Зеленого Мыса), что позволило сделать выводы о природе океанических островов, и показал, что и островные, и континентальные вулканы возникают в местах поднятия горных систем и материков благодаря образующимся при этом разломам. Изучая геологию Южной Америки, ученый пришел к выводу, что материк неоднократно поднимался и опускался, описал происхождение Патагонской равнины и продемонстрировал динамику выветривания Кордильер. Изучая коралловые острова и рифы, Дарвин открыл биогенное происхождение этих объектов и объяснил механизмы их образования. Наконец, ученый собрал богатейшую коллекцию минералов и горных пород.

   В Южной Америке Дарвин сделал большое количество палеонтологических находок. В Аргентине он открыл целый ряд вымерших неполнозубых, родственников современных ленивцев, муравьедов и броненосцев. Например, найденный им мегатерий представлял собой гигантского наземного ленивца с длиной тела до шести метров. Очень поразил Чарлза обнаруженный им ископаемый токсодон – крупное травоядное млекопитающее – не столько размерами, сколько сочетанием в его строении черт, присущих разным группам современных зверей. Он писал: «Токсодон (Toxodon), быть может, одно из самых диковинных из когда-либо открытых животных: величиной он равняется слону или мегатерию, но строение его зубов неоспоримо доказывает, что это близкий родственник грызунов… многие черты приближают его к Pachydermata[4]; судя по расположению глаз, ушей и ноздрей, это было, вероятно, водяное животное… к которым он также близок. Как удивительно признаки всех этих отрядов, в настоящее время так резко разграниченных, сочетались друг с другом в различных особенностях строения токсодона!»

   Палеонтологические находки Дарвина представляли и до сих пор представляют огромный интерес. Но не менее важны и выводы, которые он смог сделать из своих открытий. Во время экспедиции ученый сопоставил результаты своих геологических исследований Южной Америки с находками ископаемых животных. Убедившись в том, что большинство найденных им млекопитающих вымерло в недавнее геологическое время, он понял: причиной их исчезновения не могла быть катастрофа, так как никаких ее следов обнаружить не удалось. Дарвин стал задумываться о причинах вымирания видов. Наконец, на примере токсодона он увидел, что современные группы животных могли иметь предков, сочетающих в себе их черты.

   Дарвин смог опровергнуть еще один довод сторонников теории катастроф. Доказательством ее среди прочих последователи Кювье считали скопление большого количества различных ископаемых животных в одном и том же месте. Дарвин нашел современный аналог событий, которые могли привести к такой локализации находок. Он выяснил, что в 1827–1830 годах в Аргентине была сильная засуха, привычные места водопоя исчезли. Скот, обезумевший от жажды, тысячами двинулся к реке Паране. Но подходы к ней оказались сильно заболочены, и огромное количество животных гибло в топях, не дойдя до воды. Так образовались громадные скопления скелетов погибшего скота. Дарвин вполне правомерно предположил, что подобные события вполне могли происходить и в доисторические времена.

   Сравнивая ископаемых животных, найденных на территории Северной и Южной Америки, Дарвин пришел к выводу, что раньше связь между этими двумя континентами была теснее: многие ископаемые формы найдены на территории обоих материков, в то время как современная ему фауна Америк сильно различалась. Такую несхожесть Дарвин объяснял возникновением географических барьеров, таких как Мексиканский залив, плоскогорья на юге Северной Америки, Карибское море. Одновременно ученый обнаружил сходство фауны Северной Америки и Сибири, и на основании этого предположил, что на месте Берингова пролива существовала сухопутная перемычка между материками. Этими и многими другими исследованиями Дарвин положил начало новому разделу науки о живой природе – биогеографии.

   Ну и, наконец, нельзя не рассказать о знаменитых наблюдениях за вьюрками, сделанных Дарвином на Галапагосских островах – именно они стали первым камнем в фундаменте эволюционного учения.

   Фауна Галапагосских островов довольно бедна. Дарвин обнаружил здесь всего 26 видов птиц, 25 из которых он определил как эндемичные, т. е. встречающиеся только на отдельных территориях. Особое внимание ученого привлекли тринадцать видов вьюрков, которые были, в общем-то, сходны между собой и различались в основном размерами и формой клювов. Из этих наблюдений Дарвин сделал очень важный вывод: «Наблюдая эту постепенность и различие в строении в пределах одной небольшой, связанной тесными узами родства, группы птиц, можно действительно представить себе, что вследствие первоначальной малочисленности птиц на этом архипелаге был взят один вид и видоизменен в различных целях».

   Подтверждение этой идеи Дарвин нашел и среди других групп галапагосских животных. Так, он заметил, что населяющие разные острова гигантские сухопутные черепахи не похожи друг на друга. Различия были настолько явственны, что жители архипелага по виду черепахи могли довольно точно сказать, с какого именно острова она взята. До сих пор галапагосские вьюрки и черепахи считаются одним из лучших примеров дивергенции – расхождения признаков у первоначально близких групп организмов в результате эволюции. Подсемейство вьюрков, описанное нашим героем, теперь носит имя ученого – дарвиновы вьюрки.

   Также Дарвин обратил внимание, что на Галапагосских островах преобладают виды, близкие к фауне Америки, в то время как на островах Зеленого Мыса обитают виды, похожие на африканские. Сейчас такое «открытие» не может удивить даже школьника: достаточно посмотреть на карту – и становится понятно, откуда шло заселение этих островов. Но в те времена, когда вопрос о самом факте эволюции был дискуссионным, подобное наблюдение имело важнейшее значение.

   Так или иначе, Дарвин еще продолжал путешествовать, а слава о нем как о натуралисте и исследователе уже распространилась в научных кругах Англии. Дело в том, что Генсло выступил с чтением некоторых писем своего ученика в Кембриджском философском обществе и распространил тексты этих писем в научной среде. Кроме того, большой интерес у палеонтологов вызвала коллекция ископаемых животных, собранная Дарвином и отправленная на родину. «К концу путешествия, когда мы были на острове Вознесения, я получил письмо от сестер, в котором они сообщали, что Седжвик посетил отца и сказал, что я займу место среди выдающихся людей науки», – вспоминал Дарвин то время. Разумеется, известность льстила Чарлзу и стимулировала его к дальнейшим открытиям: «Прочитав это письмо, я начал вприпрыжку взбираться по горам острова Вознесения, и вулканические скалы громко зазвучали под ударами моего геологического молотка!»

   Профессор Седжвик оказался прав. Дарвин покидал родину никому не известным юношей, повесой без определенных интересов, а вернулся известным натуралистом, чья слава намного опередила его самого. Теперь Дарвин не собирался почивать на лаврах: из хорошего стрелка и коллекционера насекомых он превратился в страстного охотника за научной истиной. За два с лишним года после возвращения Дарвин, по его собственным словам, развил бо?льшую активность, чем в какой-либо другой период жизни.

   Навестив родных и совершив несколько поездок, в середине декабря 1836 года молодой ученый обосновался в Кембридже. Три месяца он занимался разбором коллекции минералов и подготовкой к печати своего «Дневника путешествий». Во время экспедиции Дарвин аккуратно вел записи, так что теперь основной его задачей было изложение на их основе научных результатов. Также, по просьбе Лайеля, Чарлз составил краткий отчет о своих наблюдениях для Лондонского геологического общества.

   Весной Дарвин перебрался в Лондон, где два года работал над «Дневником путешествий» – под таким заглавием он издал книгу, позже получившую название «Путешествие натуралиста вокруг света на корабле «Бигль»». Впервые «Дневник» увидел свет в 1839 году. Он был издан не отдельной книгой, а как часть отчета Фиц-Роя о результатах экспедиции.

   Время от времени молодой ученый выступал с докладами в Геологическом обществе и вскоре был избран одним из его почетных секретарей. Он немало общался с такими крупными учеными, как Чарлз Лайель, Роберт Броун и Ричард Оуэн[5]. Параллельно с подготовкой «Дневника» Чарлз работал над еще двумя публикациями – трудами «Геологические наблюдения» и «Зоологические результаты путешествия на "Бигле"». В это время он уже всерьез задумывался о происхождении видов и стал собирать факты, имевшие отношение к данной проблеме.

   29 января 1839 года Дарвин женился на Эмме Веджвуд – своей кузине. Брак был счастливым и многодетным (всего у Эммы и Чарлза родилось десять детей). В автобиографии, обращаясь к своим детям, Дарвин писал: «Все вы прекрасно знаете свою мать, знаете, какой доброй матерью она всегда была для всех вас. Она – мое величайшее счастье, и я могу сказать, что за всю мою жизнь я ни разу не слыхал от нее ни единого слова, о котором я мог бы сказать, что предпочел бы, чтобы оно вовсе не было произнесено… В отношении своей семьи я был действительно в высшей степени счастлив, и должен сказать вам, мои дети, что никто из вас никогда не доставлял мне никакого беспокойства, если не считать ваших заболеваний. <…> Мы испытали лишь единственное безмерно тяжелое горе, когда в Молверне 24 апреля 1851 года умерла Энни, которой только что исполнилось десять лет».

   Фактически рассказом о лондонском периоде жизни Дарвина заканчивается история жизни ученого, и начинается история его болезни и научных трудов: «Главным моим наслаждением и единственным занятием в течение всей жизни была научная работа, и возбуждение, вызываемое ею, позволяет мне на время забывать или совсем устраняет мое постоянное плохое самочувствие. Мне нечего поэтому рассказывать о всех дальнейших годах моей жизни, кроме сведений о публикации нескольких моих книг».

   Живя с женой в Лондоне, Дарвин успел написать большую работу о коралловых рифах, в которой изложил свою теорию их образования, продолжал руководить изданиями «Зоологических результатов путешествия на "Бигле"», выступал в Геологическом обществе. Кроме того, ученый продолжал собирать данные, связанные с проблемой происхождения видов И тем не менее, он писал: «За три года и восемь месяцев нашей жизни в Лондоне я выполнил меньше научной работы, чем за любой другой такой же промежуток времени в моей жизни, хотя работал с максимальным для моих сил усердием. Причиной этого были часто повторявшиеся недомогания и одно длительное и серьезное заболевание».

   Чем же болел Дарвин? Как уже было сказано, еще в ранней молодости у него возникли некие болезненные проявления. Возможно, тогда они объяснялись мнительностью Чарлза, но со времени возвращения из экспедиции и до конца жизни его регулярно посещали разные по продолжительности приступы какой-то странной болезни. Недуг выражался в периодически случавшихся длительных нарушениях работы пищеварительной системы: сильных болях в области живота, приступах тошноты, рвоты. Кроме того, Дарвина мучили частые головные боли, учащенные сердцебиения, приступы слабости, иногда он терял сознание (кстати, такие же симптомы мучили в свое время Фридриха Ницше).

   Споры о природе недуга Дарвина не затихают до сих пор. Врачи ставили ученому самые различные диагнозы: диспепсия, неврастения, отравление, скрытая подагра (В. Эфроимсон, к примеру, считает достижения Дарвина следствием того, что он страдал подагрой – заболеванием, в результате которого в крови накапливается избыток мочевой кислоты, что стимулирует мозговую деятельность). Некоторые врачи полагали, что во время своего путешествия их пациент заразился какой-то неизвестной науке болезнью, или же считали недуг последствием длительного плавания при сильно выраженной морской болезни. Большинство же современных исследователей склоняются к поставленному постфактум диагнозу «тревожная депрессия». К сожалению, во времена Дарвина такой раздел медицины, как психиатрия, фактически не существовал, да и до появления клинической психологии оставался не один десяток лет.

   Что же было у Дарвина? Ученый писал, что во время приступов болезни ему чрезвычайно трудно сосредоточиться на работе (нарушение способности концентрировать внимание налицо). Приступы его недуга сопровождались слабостью. И хотя раздражительностью наш герой не отличался, но постоянно жаловался на окружающие его условия. Интересно, что это наблюдение ученый делает сам, говоря в посвящении жене Эмме: «…она с величайшим терпением переносила мои вечные жалобы на недомогания и неудобства». Эта же цитата косвенно подтверждает наличие у Дарвина склонности к плаксивости. Беспокойство, опасения различного рода, особенно связанные с собственным здоровьем, пессимизм – все это было выражено у Дарвина особенно сильно (достаточно только вспомнить его мнимую сердечную болезнь). Вот еще две цитаты из его автобиографии, которые подтверждают наличие соответствующих симптомов (на самом деле таких цитат можно привести гораздо больше): «Мысль о том, что я, вероятно, навсегда лишен лучшего из наслаждений – возможности исследовать новую область, заставляет меня стонать», «Когда вы были совсем маленькими, мне доставляло наслаждение играть с вами, и я с тоской думаю, что эти дни никогда уже не вернутся» (из письма детям).

   Каким же образом болезнь повлияла на научную деятельность Дарвина? Помимо очевидных ограничений работоспособности, болезнь, скорее всего, сыграла и некую позитивную роль. Об этом тоже писал сам ученый: «Даже плохое здоровье, хотя и отняло у меня несколько лет жизни, уберегло меня от рассеянной жизни в светском обществе и от развлечений». Вспомнив, какой образ жизни вел Дарвин в молодости и с каким азартом он предавался, например, охоте, можно предположить, что этот фактор оказал значительное влияние на плодовитость ученого.

   Чарлз и Эмма пришли к выводу, что причиной болезни может быть городская обстановка. Супруга ученого начала подыскивать загородный дом. Между тем к лету 1842 года в состоянии здоровья Дарвина наступило временное улучшение. Он почувствовал себя настолько хорошо, что даже совершил небольшую геологическую экспедицию в Северный Уэльс, где изучал древние ледники. Однако больше за всю свою жизнь не смог осуществить ни одной исследовательской поездки: «Экскурсия эта оказалась для меня очень интересной, но и последней: в последний раз в моей жизни у меня хватило сил, чтобы карабкаться по горам и подолгу ходить пешком, что необходимо при геологической работе».

   Тем временем дом для покупки был найден. В сентябре 1842 года семейство смогло переехать в поместье, приобретенное в небольшом городке Даун, неподалеку от Лондона. Там-то Дарвин и провел всю оставшуюся жизнь. Чета вела затворнический образ жизни. «В первый период нашего пребывания [в Дауне] мы изредка бывали в обществе и принимали немногих друзей у себя; однако мое здоровье всегда страдало от любого возбуждения – у меня начинались припадки сильной дрожи и рвоты. Поэтому в течение многих лет я вынужден был отказываться решительно от всех званых обедов, и это было для меня известным лишением, потому что такого рода встречи всегда приводили меня в прекрасное настроение. По этой же причине я мог и сюда, в Даун, приглашать только очень немногих ученых, с которыми я был знаком».

   Теперь все интересы Дарвина были сосредоточены на семье и научной работе. И преуспел он на обоих поприщах. Достаточно красноречивым свидетельством этому стали десять детей и внушительный объем научных трудов.

   Путешествие на «Бигле» дало Дарвину много пищи для размышлений. Он продолжал обрабатывать привезенные материалы и готовить к изданию научные труды. В 1844 году Дарвин опубликовал работу о вулканических островах, в 1846-м увидела свет книга, посвященная геологии Южной Америки. В своем дневнике ученый писал, что три книги по геологии потребовали четыре с половиной года непрерывного труда, «а ныне прошло десять лет с момента моего возвращения в Англию. Как много времени потерял я из-за болезни!» Закончив подготовку этого издания, Дарвин приступил к изучению усоногих раков[6]. Он не только описывает найденные в экспедиции виды, но и проводит серьезные анатомические исследования.

   В 1848 году у Дарвина начался длительный и сильный приступ болезни, и ученому пришлось пройти курс гидропатии – лечения водой, в т. ч. холодными ваннами. Терапия как будто дала положительный эффект, и, вернувшись в Даун, ученый продолжил работать над своими раками. Но вскоре состояние его здоровья ухудшилось настолько, что когда 13 ноября 1848 года умер его отец, Чарлз не смог присутствовать на похоронах.

   Работа над ракообразными длилась восемь лет. Результатом стал обширный двухтомный труд «Монография подкласса усоногих» (1851, 1854), в котором было описано более 150 видов. Работа стала классической, и к ней обращаются даже современные исследователи. Более того, эта книга является образцовым примером зоологической систематики.

   «Монография подкласса усоногих» завершила собой период обработки материалов экспедиции на «Бигле». Теперь Дарвин мог взяться за проблему, которая давно его интересовала, – за теорию происхождения видов.

   Отдельные заметки, касающиеся происхождения видов, Чарлз Дарвин начал делать еще в 1837 году. Здесь были и описания южноамериканских палеонтологических находок, и результаты наблюдений за современной фауной Нового Света, и галапагосские впечатления, и данные, касающиеся одомашненных видов, и эмбриологические наблюдения, и многое другое. Вся совокупность собранных фактов уже давно убедила даунского исследователя, что животные и растительные организмы, населяющие Землю, постепенно изменялись. Довольно быстро Дарвин понял, что в создании новых сортов растений и пород животных большую роль играет отбор. Но перенести эту идею на условия естественной природы он смог не сразу.

   В то же время ученый понимал, что ни одна из существующих на тот момент эволюционных теорий не дает вразумительного ответа на вопросы: как и почему это происходило? Ни тренировка органов, ни внутреннее стремление организмов к совершенствованию не могли привести к появлению столь совершенных и сложных приспособлений, которые сплошь и рядом встречаются в живой природе: «Ни действие окружающих условий, ни воля организмов не в состоянии объяснить, например, приспособленности дятла или древесной лягушки к лазанию по деревьям».

   Большую роль в становлении взглядов Дарвина сыграла книга Мальтуса «О народонаселении», где выведен закон народонаселения, согласно которому темпы его роста значительно превышают темпы увеличения производства средств существования. Человечеству грозит голодная смерть, и, соответственно, между людьми будет происходить борьба за распределение ресурсов. Дарвин, который прочел книгу Мальтуса еще в 1838 году, смог провести параллель между пессимистическими прогнозами автора и процессами, происходящими в живой природе. Оказалось, что способность биологических видов к размножению значительно превышает количество особей, которые могут выжить. Следующим логическим шагом стала идея естественного отбора: Дарвин понял, что в результате борьбы за существование выживают особи, обладающие выгодными в данных условиях признаками. Результатом накопления таких признаков и становится появление новых видов.

   Первый набросок своей теории Дарвин составил в 1842 году. Записи были выполнены карандашом и составляли 35 страниц. К 1844 году резюме теории расширилось до 230 страниц. Дарвин высоко ценил свою работу и понимал ее значение. Опасаясь, что его жизнь может неожиданно прерваться из-за болезни, он в том же году написал для своей жены нечто типа завещания, в котором просил в случае его внезапной смерти передать записи по теории видов какому-нибудь ученому, который смог бы привести их в порядок и издать. Человеку, который взял бы на себя этот труд, Дарвин завещал 400–500 фунтов и все доходы от предполагаемого издания.

   Поскольку в 1846 году Дарвин занялся изучением усоногих раков, теория видов временно отошла у него на второй план. Но в 1854-м, когда второй том «Монографии подкласса усоногих» увидел свет, ученый вернулся к главному делу жизни и начал работу над своей знаменитой книгой «Происхождение видов».

   К 1858 году Дарвин написал примерно половину задуманного сочинения. Но тут грянул гром: произошло событие, которого Дарвин никак не ожидал. Молодой и, безусловно, талантливый ученый Альфред Уоллес, изучавший в то время природу Малайского архипелага и Юго-Восточной Азии, прислал на рассмотрение Дарвина свою небольшую работу «О тенденции разновидностей к неограниченному отклонению от первоначального типа». Очерк Уоллеса содержал краткое изложение эволюционных идей, обстоятельным и обширным изложением которых занимался Дарвин. Уоллес просил старшего коллегу ознакомиться с его работой и в случае одобрения переслать ее Лайелю. Таким образом, при том, что Дарвин гораздо раньше Уоллеса создал свою теорию, приоритет его открытия оказался под угрозой. Лайель и Гукер, друг Дарвина и один из первых сторонников его теории, убедили ученого в том, что нужно вместе с работой Уоллеса опубликовать выдержки из работы Дарвина 1844 года и его письма американскому ботанику Грею, в котором излагались основы теории происхождения видов. Вот что писал по этому поводу сам ученый: «Сначала мне очень не хотелось идти на это: я полагал, что м-р Уоллес может счесть мой поступок совершенно непозволительным, – я не знал тогда, сколько великодушия и благородства в характере этого человека. Ни извлечение из моей рукописи, ни письмо к Аза Грею не предназначались для печати и были плохо написаны. Напротив, очерк м-ра Уоллеса отличался прекрасным изложением и полной ясностью».

   Альфред Уоллес действительно проявил большое благородство. Он писал: «У меня нет того неутомимого терпения при собирании многочисленных, самых разнообразных фактов, той удивительной способности выводить заключения, тех точных и богатых физиологических познаний, того остроумия при определении плана опытов и той ловкости при их выполнении, наконец – того бесподобного слога – ясного и в то же время убедительного и точного, – словом, всех тех качеств, которые делают из Дарвина человека совершенного и, быть может, наиболее способного для того громадного труда, который он предпринял и выполнил».

   Уоллес не только признал приоритет Дарвина, но и стал активным пропагандистом его теории. Уже после смерти ученого (в 1889 году) он опубликовал книгу «Дарвинизм», в которой рассмотрел развитие эволюционной теории за период, прошедший со времени опубликования «Происхождения видов». При этом Уоллес не во всем был согласен с Дарвином: он отрицал значение полового отбора и наследование приобретенных признаков (в чем оказался прав). Взаимоотношения исследователей можно смело назвать эталоном благородства и научной этики.

   Итак, статья Уоллеса и выдержки из работы Дарвина были опубликованы, но резонанса в научных кругах не вызвали. Их попросту не заметили. Тогда Дарвин занялся подготовкой к печати уже готовых материалов о происхождении видов, и в ноябре 1859 года свет увидело первое издание «Происхождения видов путем естественного отбора, или Сохранение приспособленных к борьбе за жизнь». По некоторым сведениям, к моменту издания Лайель и Гукер уже сделали книге хорошую рекламу в научной среде. Первое издание (1250 экземпляров) разошлось в один день, второе (3000 экземпляров) также не залежалось. Еще при жизни Дарвина «Происхождение видов» было переведено почти на все европейские языки и даже на японский. Более того, вышла статья на древнееврейском, в которой утверждалось, что теория Дарвина содержалась в Ветхом Завете. По свидетельствам ученого, в Англии к 1876 году (год завершения Дарвином автобиографии) разошлось 16000 экземпляров «Происхождения видов».

   Успех книги был полным, чего нельзя сказать о теории, в ней изложенной. Началась обширная научная полемика. Первое время Дарвин собирал рецензии на свою книгу, но когда коллекция увеличилась до 265 экземпляров, – он перестал ее пополнять. Изучая критические отзывы, ученый разделил их на две категории: «…должен заметить, что мои критики почти всегда обращались со мной честно, если оставить в стороне тех из них, которые не обладали научными знаниями, ибо о них и не стоит говорить. Мои взгляды нередко грубо искажались, ожесточенно оспаривались и высмеивались, но я убежден, что по большей части все это делалось без вероломства».

   Интересно, что различные современные религиозные деятели до сих пор стремятся исказить эволюционную теорию с тем, чтобы дискредитировать ее в глазах своих потенциальных последователей. При этом серьезные современные богословы находят возможным совмещение христианской веры и эволюционного учения. Такой точки зрения придерживались и лидер католической церкви Иоанн Павел II, и известный православный священник и богослов Александр Мень.

   Но вернемся к событиям середины XIX века. Сразу же после выхода книги в ноябре 1859 года в журнале «Атенеум» появилась резкая критическая статья, автор которой утверждал, что эволюционная теория Дарвина наносит вред делу веры. К критике подключились и дорогие Дарвину люди. К примеру, его учитель, геолог Седжвик, встретил теорию в штыки, не желая признавать ее.

   Дарвина не очень задевала критика, но сильно расстраивало связанное с ней искажение теории. Сам он, ввиду болезни, не мог выступать в очных дискуссиях по поводу справедливости теории, но еще до появления первого издания «Происхождения видов» у него было немало последователей и сторонников, которые принялись горячо защищать дарвинизм.

   30 июня 1860 года в Оксфорде состоялся диспут между сторонниками теории Дарвина и креационистами. Диспут собрал более семисот человек. Официально научное собрание было созвано для того, чтобы заслушать доклад американского ученого Дрэпера «Умственное развитие Европы, рассматриваемое в связи со взглядами мистера Дарвина». Но в научном и околонаучном мире знали, что на заседании будет присутствовать ярый противник дарвинизма епископ Вильберфорс. И в том, что доклад превратится в горячую дискуссию, никто не сомневался. С защитой теории Дарвина выступили Томас Гексли и Джозеф Гукер. Священник не владел естественнонаучными знаниями, в то время как его противники были прекрасными учеными. Не вдаваясь в подробности, следует сказать, что поле боя осталось за эволюционистами. Но бой этот был не последним, предстояло еще немало столкновений. И сторонникам дарвинизма пришлось встретиться с гораздо более подготовленными противниками, чем епископ Вильберфорс. И противники эти выдвигали гораздо более серьезные аргументы. Об одном из них мы расскажем.

   В 1867 году эволюционная теория Дарвина согнулась под тяжестью очень серьезного удара. Нанес его шотландский инженер Флеминг Дженкинс. Его аргумент выглядел примерно так: если какой-то представитель вида становится обладателем полезного признака, то признак этот при скрещивании с другими особями вида исчезнет, растворится в болоте среднего. Возражение это было настолько серьезным, что Дарвин окрестил его «кошмаром Дженкинса». Современная «синтетическая» теория эволюции, объединяющая дарвинизм и генетику, объясняет «кошмар Дженкинса» с помощью законов наследования. Ген, несущий тот или иной признак, сохраняется в генотипах представителей популяции. У особей, которые этим геном обладают, он проявляется в полной мере (в случае, если ген доминантный) или бережется до момента встречи с таким же геном (если ген рецессивный). В любом случае он будет в популяции целиком и рано или поздно подвергнется действию отбора.

   Интересно, что сейчас ученые опять вернулись к «кошмару Дженкинса». Это возражение несостоятельно в том случае, если признак наследуется только одним геном. Но современные наблюдения показывают, что большинство важных приспособительных признаков реализуется благодаря совместному действию целой группы генов. И для таких признаков объяснение синтетической теории эволюции не подходит. Так «кошмар Дженкинса» прошел через весь XX век и настиг идеи Дарвина. Но в наше время этот довод, конечно, уже не ставит под сомнение сам факт эволюции. Не опровергает он и идеи Дарвина в целом, как не уменьшает заслуг ученого. «Кошмар Дженкинса» показывает, что современная теория эволюции не является законченной и требует дальнейшей доработки.

   Выпустив в свет первое издание «Происхождения видов», Дарвин не стал почивать на лаврах нахлынувшей на него известности и тут же приступил к дальнейшей работе. Два последних месяца 1859 года он провел за подготовкой второго издания книги. От этой работы ученого отвлекала обширная переписка, вызванная в основном первым тиражом его работы. Закончив исправления, сделанные для второго издания, Дарвин тут же начал новый труд «Изменения домашних животных и культурных растений». Но эта книга увидела свет только в 1868 году. Дарвин писал: «Задержка эта отчасти объясняется то и дело повторявшимися приступами болезни, которая один раз затянулась на семь месяцев, отчасти же – соблазном выступать в печати с работами по другим вопросам, которые в тот или иной момент больше интересовали меня».

   Действительно, ученый немало внимания уделял другим, более конкретным научным вопросам: он опубликовал небольшую книгу об опылении орхидей, несколько статей, посвященных особенностям размножения некоторых цветковых растений и их эволюционной роли и т. д. Несмотря на эти отвлекающие работы, а также частое ухудшение здоровья, в 1868 году Дарвин закончил «Изменения животных и растений в условиях одомашнения». «Это огромная книга, и стоила она мне четырех лет и двух месяцев напряженного труда, – давал он оценку сделанному. – В ней приведены все мои наблюдения и гигантское количество собранных из различных источников фактов относительно наших домашних организмов. Во втором томе были подвергнуты обсуждению – в той мере, в какой это позволяет современное состояние наших знаний, – причины и законы изменчивости, наследственности и т. д.».

   К сожалению, Дарвин, впрочем, как и другие ученые, на самом деле не владел «современным состоянием» научных знаний по этому вопросу. Несколько трагичным выглядит то обстоятельство, что к моменту издания этой книги уже были получены и опубликованы результаты исследования Грегора Менделя – чешского монаха и естествоиспытателя, который, занимаясь гибридизацией разных сортов гороха, открыл основные закономерности наследования признаков, положив начало генетике. Но как это часто бывает, научный мир не обратил должного внимания на работы скромного монаха. Законы Менделя были переоткрыты после его смерти, в 1900 году, когда и Дарвина, которому так не хватало в работе знания законов наследственности, тоже не было в живых.

   В конце книги Дарвин излагает собственную гипотезу механизмов наследования – гипотезу пангенезиса. Согласно этой гипотезе, признаки с помощью мельчайших частиц (геммул) передаются из различных клеток организма в половые клетки. Таким образом потомство получает свойства родителей. Гипотеза пангенезиса была подвергнута вполне справедливой критике. Впрочем, сам Дарвин не настаивал на ее справедливости и отмечал временный характер гипотезы.

   Через три года после издания «Изменения домашних животных и культурных растений» (в 1871 году) Дарвин опубликовал еще один большой труд «Происхождение человека и половой отбор». Материалы для этой книги ученый стал собирать почти одновременно с материалами по эволюции видов. Но идеи о происхождении человека Дарвин не решился изложить в «Происхождении видов». Он побоялся, что малоподготовленные материалы по эволюции человека сделают книгу менее убедительной. Да и учитывая эгоцентризм и веру нашего биологического вида в собственную избранность, идеи о животном происхождении Homo sapiens могли вызвать негативные эмоции читателей, что помешало бы распространению эволюционной теории. Теперь же, когда теорию эволюции Дарвина признало большинство натуралистов, ученый посчитал публикацию «Происхождения человека» своевременной, и она подверглась тотальному неприятию. До сих пор множество людей во всем мире отказываются признавать факт общего происхождения человека и обезьяны, несмотря на убедительные доказательства генетиков и эволюционных биологов. «Происхождение человека» как бы завершило изложение Дарвином его глобальных теорий, он смог снова вернуться к более конкретным исследованиям и другим работам. После этого последовал ряд трудов, посвященных конкретным эмпирическим исследованиям и частным биологическим проблемам.

   Зимой 1882 года состояние здоровья Дарвина сильно ухудшилось. Он часто терял сознание из-за сердечных болей, но научной работы не оставлял. Еще 28 февраля Дарвин отправил к геологу Макинтошу послание, в котором рассуждал о происхождении жизни. И это за 1,5 месяца до смерти!

   Рано утром 19 апреля великий ученый умер. Похоронен он в Вестминстерском аббатстве. На могиле можно прочесть короткую надпись: «Чарлз Дарвин. Родился 12 февраля 1809 года. Скончался 19 апреля 1882 года. Автор книги «Происхождение видов» и других естественнонаучных сочинений».

   «Происхождение видов» и «Происхождение человека» сделали Чарлз Дарвина основоположником нового мировоззрения, в котором больше не было места идее бесспорного главенства человека над природой. Да, человек – это наиболее высокоорганизованное существо, но это не наделяет его правами безраздельного властвования над остальными живыми индивидумами. Человек спустился на землю, стал частью природы, а не возвышающимся над ней «наместником Бога на земле».

   Дарвин был вторым в истории ученым, нанесшим крайне болезненный удар по самолюбию человечества, по его антропоцентризму и вере в собственную исключительность. Первым был Николай Коперник, объявивший, что не Солнце вращается вокруг Земли, а наоборот – Земля движется по орбите вокруг Солнца вместе с другими планетами. Между Коперником и Дарвином несколько сотен лет, и человечество успело свыкнуться с мыслью о движении в космическом пространстве. А вот после Дарвина потрясения основ антропоцентризма и безграничной самовлюбленности человека значительно участились: всего в несколько десятков лет уложились политэкономия Маркса, психоанализ Фрейда, психология жизни Ницше, кибернетика Винера. И каждая из этих основополагающих мировоззренческих концепций испытала на себе огромное влияние дарвиновского подхода.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Эрик Шредер.
Народ Мухаммеда. Антология духовных сокровищ исламской цивилизации

Анна Сардарян.
100 великих историй любви

Алексей Шишов.
100 великих героев

Александр Игоревич Ермаков.
Великие полководцы. 100 историй о подвигах и победах
e-mail: historylib@yandex.ru