Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Чарльз Данн.   Традиционная Япония. Быт, религия, культура

Глава 8. Повседневная жизнь в Эдо

Жизнь в стране регулировалась временами года. В больших городах часы и календарь изменялись. Григорианский календарь, который Япония вместе почти со всем остальным цивилизованным миром использует сегодня, был введен в 1873 году, сразу после Реставрации Мэйдзи. До этого использовался лунный; год был разделен на месяцы, состоящие из 29 и 30 дней. Если бы все месяцы были «длинными», то есть тридцатидневными, в «солнечном» году не хватало бы нескольких суток, если же «короткими», тогда возникла бы еще большая необходимость проводить корректировки. Точность достигалась с помощью введения лишнего, или «вставного», месяца. Такой добавленный месяц нумеровался тем же числом, что и предшествующий ему, но с отметкой, указывающей, что он был дополнительным. Месяцы обозначались и до сих пор обозначаются числами (например, апрель — это четвертый месяц), хотя для них были и поэтические названия.

Расчет календаря был делом специалистов и держался в тайне, которую они ревниво хранили. Вообще новый год начинался с даты, соответствующей определенному времени в феврале, что означало, что на самом деле новый год наступал в начале весны и приносил с собой обновление и возрождение. Одним из следствий того, что календарь основывался на лунных фазах, было то, что каждый месяц начинался с темных ночей новолуния, в то время как середина его была временем любования луной — цукими, когда наступало полнолуние — дзюгоя. Самым праздничным месяцем года был восьмой, соответствующий урожайной луне сентября; это было настолько широко известно, что простого упоминания луны в стихотворении было достаточно, чтобы показать, что действие происходит именно в этом месяце.

Летосчисление велось периодами, или эпохами: например, эпоха Гэнроку59 началась в 1688 и продолжалась до 1703 года, затем наступила новая эпоха. Их названия во времена Токугава не имели точного значения, но в основном смысл их сводился к пророчеству счастья, поэтому существовала тенденция изменять их, если дела шли плохо. Подобная практика сохранилась до наших дней, но теперь названия изменяются со смертью императора.

В буддизме существует концепция семидневного периода — в связи с обрядами, исполняемыми в честь умершего, но изначально неделя не служила мерой времени; вместо этого месяц разделяли на десятидневные периоды, называемые «верхним», «срединным» и «низшим», и эта система продолжает использоваться, некоторые магазины до сих пор закрыты по датам месяца, оканчивающимся тем же числом, что и сам месяц, например четвертого, четырнадцатого и двадцать четвертого апреля (четвертого месяца). Дни месяца нумеровались, как в западном календаре.

День подразделялся не на часы, а на двенадцать периодов, которые в равноденствие равнялись по продолжительности двум часам. Японцы, в отличие от китайцев, пользовались древней системой, когда время между восходом и закатом солнца разделилось на равные части: шесть днем и шесть ночью. Эти части колебались по продолжительности на протяжении года (однако не столь заметно, как в Британии, где различия в долготе дня в соответствии со временем года больше), и, когда португальцы привезли в Японию часы, им пришлось, чтобы компенсировать это, изобрести сложный механизм. В полночь начинался «девятый» час, числа уменьшались, поэтому «восьмой» час начинался в два часа ночи и так далее до конца «четвертого» часа в полдень, когда очередной круг начинался снова с «девятого» часа. Такая система может показаться сложной для современного человека, но японцы издавна привыкли к ней и вовсе не считали ее такой уж сложной.

Кроме системы, где часы обозначались цифрами, существовала еще одна система измерения времени, пришедшая из Китая, — набор знаков, составляющий шестидесятизначный цикл60. Особые знаки двенадцати животных: крыса — нэ, бык — уси, тигр — тора, кролик — у, дракон — тацу, змея — ми, лошадь — ума, овца — хицудзи, обезьяна — сару, петух — тори, собака — ину, кабан — и, в сочетании с пятью элементами — дерево, огонь, земля, металл, вода, — образовывали такую шестидесятизначную систему, обычно ею пользовались для подсчета лет. Можно заметить, что шестидесятилетний цикл фактически составляют пять циклов по двенадцать лет, обозначенных животными. Отсюда возникает ассоциация года с животным: например, первый год Гэнроку, 1688, был годом «земляного дракона», а 1700 год, двенадцать лет спустя, был годом «металлического дракона», так что и 1688 и 1700 были годами «дракона». Именно таким календарем пользовались предсказатели; например, считалось, что девочка, рожденная в год лошади, погубит (убьет) своего мужа и поэтому ей будет трудно выйти замуж. Свадьбы часто переносили, чтобы первый ребенок родился по прошествии несчастливого года, а девочек, родившихся в такой несчастливый год, с гораздо большей вероятностью смогли убить родители.

Двенадцатилетние циклы также могли использоваться для обозначения месяцев (составляющих год) и времени суток (начиная с полуночи); тридцатиградусные отклонения стрелки компаса тоже обозначались подобным образом: Крыса обозначала север, Заяц — восток и так далее. Все это лишь поверхностно обрисовывает влияние такой шестидесятизначной системы и сферы ее применения.

День для лавочников начинался с «шестого» часа (до полудня), когда они открывали свои заведения. Эта операция выполнялась под грохот ставен лавок, обращенных на улицу, отодвигаемых по пазам и заталкиваемых в рамки, которые скрывали их в дневное время. Отделялись ли спальни от жилых комнат, зависело от размеров дома.

Рис. 59. Интерьер комнаты, с постельными принадлежностями и другими предметами, убранными в стенные шкафы — оси-ирэ, обычно закрывавшиеся скользящими дверями. Обстановка типична для конца эпохи Токугава. Приблизительно 1850 г.

Все, что нужно было для сна, — это матрас футон, расстеленный на полу, стеганое одеяло, чтобы спящему было тепло; подушка была деревянной или фарфоровой, с небольшим углублением для шеи. Волосы в то время укладывали в разные замысловатые прически и фиксировали особым густым жиром. Обычно прическа сохранялась на протяжении десяти дней или около того без мытья и без больших изменений (ее только чуть подправляли), и поэтому было важно не запачкать матрасы жиром или не растрепать волосы во сне, — следовательно, подушка должна была не давать голове коснуться матраса. Переодевались ли люди на ночь, зависело от состоятельности семьи. Мужчины и женщины обычно надевали простые хлопковые кимоно и завязывали их узким поясом, но иногда спали в одежде, в которой ходили весь день, правда, женщины обычно снимали пояс (оби) с его тяжелым и громоздким узлом на спине, как носили женщины купеческого сословия. Более бедные горожане и наемные работники, у которых не было спален, расстилали матрасы там же, где работали, либо укладывались спать на тростниковых циновках или даже на дощатых полах.

Рис. 60. Разнообразные метлы. Бамбуковые палки с оставшимися на них листьями использовались при «весенней уборке» — сусухораи, а треугольные метлы — для полов

Встав утром, женщины скатывали постельные принадлежности и складывали их в глубокие стенные шкафы — оси-ирэ, предназначенные для этой цели. В хорошую погоду постельные принадлежности обычно проветривали на солнце; это делалось как можно чаще, поскольку в определенные периоды года влажность и тепло в Японии таковы, что если не принять соответствующих мер, то все покрывалось плесенью. Соломенные циновки регулярно чистили и обметали метлами, а деревянные полы протирали влажной тряпкой. После таких уборок через некоторое время полы приобретали тусклый блеск, похожий на первый взгляд на полировку с помощью воска, но на самом деле в Японии тогда не пользовались ни полировкой, ни краской.

Раз в год проводилась генеральная уборка, называемая «сусухораи», или «сусухаки»61, когда все циновки, покрывающие пол, выносили в сад или на улицу и выбивали; бамбуковые палки с гибкими веточками использовали в качестве метелок, чтобы сметать пыль и сажу с потолков и светильников. Для общества того времени характерно, что такая «весенняя уборка» проводилась не из соображений эстетики или гигиены, а с целью, чтобы Новый год мог вступить в дом, который очищен от оскверняющей грязи. Дата этого события была определенной и в первые десятилетия эпохи Токугава выпадала на двенадцатый день двенадцатой луны, но когда третий сёгун, Иэмицу, умер в этот день, то число стало неподходящим для такого ритуала, и выбрали новую дату: тринадцатый день того же месяца. Существовали местные и временные изменения, но обычно старались придерживаться таких дат.

День начинался с открывания ставен и вынесения постельных принадлежностей на воздух, затем следовало позаботиться о первом приеме пищи. В большинстве городских домов ели два раза в день: утром и ранним вечером. Сельские жители ели трижды (еще и в полдень); лишь к концу эпохи Токугава горожане переняли этот обычай, но даже и сейчас он распространен не повсеместно.

Порядок приема пищи был в каждом доме свой и зависел от благосостояния семейства, а также от положения в семье. Глава семьи обедал с какими-нибудь важными гостями, иногда со своим старшим сыном. Ему подавала жена или жена сына, которым помогали служанки, если семья могла их себе позволить. Женщинам не полагалось есть вместе с мужчинами, они обедали либо отдельно, либо урывками во время трапезы супруга и повелителя, либо после этого доедали то, что осталось. Если же в доме была молодая невестка, она подавала обед еще и свекрови. Очевидно, в стране со столь явными сословными различиями трапезы в разных домах сильно различались, даже в семьях равного достатка.

Обычно подавали сразу весь обед (за исключением риса), который приносили на отдельном лаковом подносе, обычно с четырьмя ножками, площадью около 18 дюймов, а высотой — чуть больше 9. Его ставили перед едоком. На подносе были расставлены закуски, которые по этикету подавались к сакэ и предшествовали основному питательному блюду из риса, завершающему прием пищи. Выбор блюд отражал более всего другого благосостояние семьи и положение в семье. Самая скромная трапеза была представлена обедом, состоящим из супа мисо, небольшого количества овощей, небольшого количества риса или чего-либо взамен риса, маринада осинко и чая.

Мисо готовят из соевых бобов, которые вначале обрабатывают точно так же, как масляные бобы, замачивают на некоторое время, а затем варят. После этого их размельчают в пасту, смешивают с рисовой закваской, солью и водой и оставляют бродить и зреть на несколько лет, в результате получается красно-коричневая волокнистая жидкость, растворимая в воде. Она имеет характерный вкус и запах. Как все японские супы, мисо подают горячим в лаковой чашке с крышкой, которую можно использовать, перевернув, как блюдце или тарелку. В суп мисо можно было класть овощи, листья растений, таких как петрушка и сельдерей, съедобные стебли или корни, например лотоса, которые варят в супе или же подают отдельно вареными и с приправой, такой как бобовая паста с ароматными зернами. Суп частично выпивали из чашки, а частично ели с помощью палочек — варибаси, которыми либо вынимали кусочки из супа, либо заталкивали плавающие овощи в рот, поднося чашку к губам. Варибаси, или хаси, часто изготавливали из необработанного дерева, и такие палочки считались одноразовыми, но другие, для индивидуального пользования, покрывали лаком, делали из слоновой кости или драгоценного металла и держали в футляре для лучшей сохранности или для того, чтобы брать с собой в дорогу. В доме, где устраивались приемы на более высоком уровне, имелись узорные подставки, на которые клались палочки, чтобы не запачкать поднос.

Рис, нередко с добавлением пшеницы, готовили в небольшом количестве воды. Вода частично испарялась, частично впитывалась зернами к тому моменту, когда блюдо признавали готовым, а сами зерна слипались в клейкую массу, которую легко было есть палочками. Рис приносили из кухни в закрытой деревянной посудине и раскладывали по чашкам, обычно из фарфора, предназначенным специально для риса. Ни сахара, ни соли в рис не добавляли; иногда с помощью палочек рисовые комочки заворачивали в сушеную водоросль и отправляли все это в рот, заедая маринованной редькой. Японская редька — корнеплод, достигающий в длину одного фута; ее употребляли в пищу в сыром виде, мелко порубленной или тертой либо разрезанной на кусочки и вымоченной в разведенной водой рисовой закваске.

Рис. 61. Фарфоровая лавка с разнообразными видами посуды, используемой в общем употреблении. Жена лавочника одета в фартук

Риса обычно съедали по три чашки с верхом, и считалось хорошим тоном оставить на дне чашки пару зерен, когда хотели получить добавку. Часто пили чай в конце трапезы из той же чашки, чтобы остатки риса не пропадали. Этот чай готовили из зеленого неферментированного листа. Его заваривали обычно в керамических горшках-чайниках, но ритуал чаепития мало напоминал английский. Чай, который пили после обеда, ничего общего не имел с чаем, используемым для чайной церемонии, где заваривали порошкообразный продукт. При обычном чаепитии считалось вполне нормальным снова и снова добавлять воду в чайник, до тех пор пока не останется ни цвета, ни вкуса.

Чаепитием прием пищи заканчивался, если не принимать во внимание быстрое пользование зубочисткой, а также поклон и благодарности кормильцу, будь то какое-то божество, хозяин или господин. Когда нужно было делать какую-нибудь работу, промедление не поощрялось: быстрое мелькание палочек — и назад, к работе.

Выбор доступной пищи для изысканного обеда был более широким, но отдельные продукты, которые японцы едят сегодня, во времена Токугава не употребляли. Мясо в городах было редкостью, а говядина и конина вообще отсутствовали. Так было почти во всех японских провинциях (по разным причинам, отчасти религиозным, а отчасти для сохранения поголовья животных, необходимых для военных и сельскохозяйственных нужд), лишь немногочисленные семейства даймё, которые прежде были христианами и, по слухам, тайно упорствовали в мясоедении. При этом в провинции Хиконэ, к востоку от озера Бива, местная разновидность мисо готовилась с нежнейшей говядиной, но прямо со шкурой и оставшейся на ней шерстью. Это блюдо считалось укрепляющим средством, а по некоторым сведениям, его преподносили даже сёгуну и его придворным высокого ранга.

Такое мясо, как оленина, кабанина и птица, разрешенные к употреблению в пищу, продавалось в Эдо, иногда под вымышленными названиями, такими, например, как «горный кит»62 и «лекарство», поскольку признавалось, что скудный белками рацион жителей можно пополнить питательным тушеным мясом и подобными блюдами во имя здоровья, особенно зимой. Но, несмотря на это, мясоеды были немногочисленны.

Рис. 62. Печник. Пока муж добавляет заключительные штрихи к тройной печи, жена с ребенком за спиной разрезает солому, добавляемую в известковый раствор

Главным поставщиком животного белка в рационе японцев была рыба. У побережья рядом с Эдо трудилась флотилия рыбачьих судов, финансируемая купцами, которая ежедневно приносила улов, продаваемый свежим в тот же день. Речная рыба тоже входила в рацион — ведь рыбная ловля на удочку в каналах и ручьях вокруг Эдо была привычным времяпрепровождением. Чаще всего на стол японцев попадали морской карась, тунец, форель, лосось, карп и айю (мелкая речная рыбешка). Кусочки морского карася обжаривали и добавляли в суп мисо, но в большинстве случаев морскую рыбу ели сырой; ее разрезали на очень тонкие ломтики и макали в соевый соус или смешивали с зеленью и другими овощами, которые сдабривались уксусом. Нежное мясо цыплят ели точно так же. Некоторые сорта рыбы солили, вялили на солнце и ели целиком, а «мясную» рыбу, такую как тунец, можно было высушить до «деревянной» твердости; ее тонко строгали либо отрезали от куска и ели с другими блюдами или просто так.

Можно было бы перечислять и множество других продуктов, которые употребляли в пищу, в том числе ракообразных, таких как пильчатые креветки и омары, различные моллюски, блюда из корней и клубней, например ямса, а также птичьи яйца и рыбью икру, и даже лакомились такими экзотическими продуктами, как лягушачье мясо, личинки пчел, рыбьи глаза и рыбья кожа. Однако будет более полезным отметить общее отношение японцев к еде в то время. Основным требованиям питательности отвечали злаковые, которыми завершалась трапеза; их обычно ели с определенным количеством шелухи и ростками, чтобы нехватка витаминов не превратилась в проблему, как это стало позднее, когда шлифованный рис стал вызывать болезнь бери-бери63 у людей, основой рациона которых он был. Мисо и овощи добавляли пище аромата, немного белков и витаминов. Существовало молчаливое соглашение, что эти три составляющие необходимы для поддержания жизни, поэтому в них не отказывали даже чернорабочим; такая пища должна была минимально поддерживать их здоровье и работоспособность. В основном ели не для удовольствия, а только чтобы утолить голод. Незатейливые обеды съедались быстро, на разговоры за едой старались времени не тратить.

Рис. 63. Фарфоровый сосуд — токкури для сакэ

Кухня в большинстве домов находилась на самом нижнем уровне на земляном полу, следовательно, туда можно было войти с улицы, не снимая обувь.

Там же была деревянная раковина для мытья овощей и большая бочка для воды или горшок. Эти сосуды заполняли водой, набранной из колодца, который нередко был единственным на всю округу и считался центром общественной жизни местных женщин, любивших посплетничать. В плиту для приготовления пищи с печью, которую топили дровами, и с отверстиями для металлических кастрюль, предназначаемых для варки риса, мисо, овощей и кипячения воды, была встроена ступка. Деревянной раковиной иногда пользовались для нарезки рыбы и овощей с помощью многочисленных отличных ножей разнообразной формы и размеров. Даже в самых маленьких кухоньках был закуток с приподнятым над уровнем пола дощатым настилом. Там обычно сидела кухарка на тонкой камышовой или соломенной циновке и занималась приготовлением блюд, используя множество деревянных, фарфоровых или лаковых сосудов, плетеное сито, ступки, пестики и прочую утварь.

В семьях пищу готовили женщины, профессиональными поварами почти всегда были мужчины, срок обучения кулинарии был очень долгим. Для них обладание собственным поварским ножом было символом посвящения в профессию. Они трепетно берегли и лелеяли этот нож и считали его своим основным и неотъемлемым орудием труда, если открывали собственное дело.

Пища, которую ели, не опасаясь запретов, состояла из рисовой каши, водянистой, легкоперевариваемой стряпни для немощных, и реже — тушеной дичи в качестве укрепляющего средства. Молока не было. Вообще говоря, все остальные блюда ели по причинам, которые можно было счесть несущественными: привлекательность их вида, экзотичность или появление не по сезону. Верно, что приправа к блюду не была важна, за небольшим исключением: мисо и маринованные овощи. Европейцы нашли бы большинство японских блюд гораздо менее сдобренными приправами, чем те, к каким они привыкли. Чем замысловатее и изысканней пища, тем больше церемоний сопутствовало застолью. Самураи, в частности, брали уроки этикета, и некоторые купцы также придавали значение хорошим манерам за столом. Питье сакэ сопровождалось, как правило, определенным ритуалом. Когда сакэ пили за обедом, то подавали только в первой половине трапезы, до подачи риса на стол. Дома жена хозяина или жена сына обычно заботились о подаче сакэ64, которое наливали в изящные фарфоровые или лаковые сосуды — токкури, по форме напоминающие бутылку. Сакэ подогревали прямо в токкури и наливали каждому в тёко, вместимостью не больше куриного яйца, причем каждый должен был подставлять свою чарку, держа ее на весу. Чтобы оказать гостю честь, хозяин передавал ему свою чарку и наполнял ее сам, а гость затем должен был ответить такой же любезностью. На шумных пирушках, когда группа мужчин развлекалась в каком-нибудь увеселительном заведении, один из их числа мог обойти всех собравшихся с полным токкури сакэ и обменяться здравицами с товарищами, а те непременно начинали уговаривать нанятую гейшу, распоряжавшуюся за столом, выпить с ними.

Рис. 64. Бродячий торговец маслом отмеряет (из мерки квадратной формы) масло в чайник покупателя. Разнообразные емкости содержат масло для различного применения. Повязка через левое плечо придерживает его правый рукав. Предмет в его левой руке выполняет функцию воронки и фильтра

Хотя в большинстве семей ели два раза в день, во многих домах люди не прочь были перекусить в неурочное время, тогда они лакомились всяческими сладостями: мандзю — пирожками из сахара и рисовой муки с фасолевой начинкой; ёкан — пластинками фасолевой пастилы, подслащенной сахаром и с различными добавками для разнообразия вкуса. Существовало также много видов сладостей, изготавливаемых из окрашенной пшеничной муки с приправами и другими ингредиентами, которым придавали различные геометрические формы и формы-символы (такие как цветы, листья и т. п.). Их часто ели перед тем, как выпить довольно горького порошкообразного чая, который использовался в чайной церемонии, а также обычного зеленого чая, терпкого на вкус.

Работа почти в каждом доме продолжалась далеко затемно, поэтому необходимо было освещение. На самом деле свечами не пользовались до середины эпохи Токугава — воск был большой редкостью, потому что восковое дерево (сумах сочный), из которого получали сырье для свечей, еще не начали специально выращивать, а пчелиный воск практически не использовали. Иногда можно было увидеть свечи плохого качества из сосновой смолы, но с началом культивирования восковых деревьев свечи стали самым обычным способом освещения, вытеснив масляные лампы. Их фитиль обычно был бумажным.

Рис. 65. Изготовление свечей

Масляные лампы представляли собой плоскую миску с маслом и с камышовым фитилем, плавающим в ней и свисающим с одного края. Использовалось масло из семян камелии и другие растительные масла. Свечи иногда ставили в подсвечники, а иногда в фонарики. Фонарики андон изготавливали из бумаги, натянутой на деревянную рамку, и в те, которые не были предназначены для того, чтобы выносить их на улицу, ставили либо лампу, либо свечу. Чиновники носили с собой гофрированные фонари сферической или цилиндрической формы с самурайским гербом или фразой, означавшей что-то вроде «по казенной надобности» . Несколько большие по размеру подобные фонари использовали на праздниках для украшения святилищ и храмов. Лавки с названием или указанием товаров, которые там продавались, что было написано либо черным на белой бумаге, либо схематически изображено на рисунке, освещали у входа светильниками. Когда процессии двигались после наступления темноты, дорогу освещали горящими факелами, а в ночные праздники иногда устраивали фейерверки; в случае синтоистской церемонии они могли олицетворять убежище для духа божества.

Домашняя обстановка была скромной и простой. Кроме необходимых предметов для еды и сна, имелись ящики для хранения одежды — либо отдельно стоящие сундуки, либо встроенные шкафы — оси-ирэ, находившиеся в пространстве под лестницей, если в доме было два этажа. В гостиной на полу лежали квадратные или круглые подушки (дзабутон) для сидения. Зимой комната обогревалась с помощью большого чана, полного золы и еще не догоревших дотла древесных угольков, которые ворошили с помощью железного инструмента, похожего на большие палочки для еды. Там стоял и поднос с курительными принадлежностями. Табак курили в очень маленьких трубках — кисэру, в них помещалось его столько, сколько в сигарету; в наше время старинные табачные трубки часто стали использовать в качестве мундштука для сигарет. Табак нарезали очень мелко, и одной порции хватало всего для одной-двух затяжек, затем пепел выбивали из трубки на бамбуковую подставку, которая служила пепельницей. На табачном подносе также стояли емкости с табаком и горящими углями. Гость курил собственную трубку, которую держал в футляре. Когда кто-нибудь заходил в дом или лавку (даже если не снимал обуви), то садился только на край приподнятого пола, и ему приносили табачный поднос, чтобы он мог выкурить трубочку. Табак конечно же был ввезен португальцами, и подобно королю Якову в Англии Иэясу пытался запретить его; в 1612 году был издан указ, запрещающий выращивание табака, но он не возымел никакого действия, и курение очень широко распространилось как среди женщин, так и среди мужчин.

Рис. 66. Мужчина, несущий раму для котацу

Чан с древесным углем главным образом использовали в качестве источника тепла для согревания рук и лица; для согревания тела пользовались теплом, исходящим от котацу. Котацу — это обогреватель на угле с рамой, похожей на стол, которую ставили поверх жаровни, а затем накрывали стеганым одеялом, достаточно большим, чтобы его хватило закрыть ноги сидевших у котацу; горячий воздух поднимался вверх через одеяло, а руки тоже можно было согреть под одеялом. У котацу иногда и спали.

Обычно котацу начинали топить в первый день кабана, то есть на двенадцатый день десятой луны. Горящие угли клали также в специальную емкость и помещали в запах кимоно вместо грелки. Для всего дома в целом кухонный очаг был более эффективным обогревателем, но тепло от него не распространялось далеко, в другие части дома. Главной защитой против холода была зимняя одежда, а в качестве подстежки использовали шелк-сырец или льняное волокно.

Рис. 67. Продавец круглых вееров

Летом носили легкую одежду, обычно из хлопка, и обмахивались веерами — либо складывающимися, либо плоскими. Рабочий люд раздевался до набедренной повязки, фундоси, или до пояса. Наряду с жарой настоящим бедствием в душный дождливый сезон были комары, которые множились в прудах и бесчисленных лужах. Ночами некоторую защиту от насекомых давала хлопковая, шелковая или пеньковая сетка; ее подвешивали на веревках, продетых через кольца на потолке или стенах. Под такой сеткой было, естественно, более душно, чем снаружи, но, когда одолевали комары, людям приходилось из двух зол выбирать меньшее, особенно тем, кто обладал повышенной чувствительностью к укусам. (В любом случае, даже в самую знойную погоду, ставни дома (амадо) были всегда закрыты по ночам.)

Однако малярией в Японии тогда не болели, поэтому, несмотря на то что комары сильно докучали, они все же не представляли серьезной опасности для здоровья.

Относительная изоляция Японии, видимо, защищала ее от некоторых болезней, значительно более опасных. Конечно, заболевали оспой и проказой. За всю эпоху Токугава случилось несколько серьезных эпидемий холеры, но эта болезнь, видимо, не задержалась надолго в Японии. Бывало множество случаев заболеваний, очень похожих на эпидемический грипп, но страдали и от обычной простуды, а жаркое лето и плохие условия хранения продуктов вызывали значительное число желудочно-кишечных заболеваний.

Рис. 68. Мужская баня — сэнто. По выражениям на лицах можно судить о том, какое это приятное место для расслабления. Один мужчина привязал ключ от своего шкафчика (или, возможно, от тайника) к пучку волос на голове

Важным фактором в предотвращении распространения болезней было особое внимание к личной гигиене и поддержанию чистоты жилища. Только очень большие и богатые дома были снабжены ванной; простые горожане ходили в общественные бани. В первом десятилетии XIX века в Эдо существовало 600 заведений подобного рода. Пользование баней стоило от семи до восьми дзэни. В начале эпохи Токугава мужчины и женщины мылись там вместе, хотя во избежание недоразумений и ради соблюдения приличий принимались определенного рода предосторожности. Во-первых, в помещении, где находилась общая ванна для предварительного омовения, было очень темно. Во-вторых, обычай предписывал мужчинам не снимать набедренную повязку, а женщинам — нижние юбки даже в воде или переодеваться в специально предназначенную для бани одежду. Позднее появились отделения бани, предназначенные отдельно для каждого пола.

Мыло было дорогим предметом импорта, и вместо него пользовались мешочками с рисовыми отрубями для предварительного мытья. Для вытирания пользовались тэнугуи — куском хлопчатобумажной материи размером около 9 дюймов на 2 фута; сначала терли тело влажным тэнугуи, а потом выжимали воду. Таким образом вряд ли можно было высушить тело досуха, но оставшуюся влагу впитывала одежда. Прохлада от воды была очень приятной летом, и японцы, казалось, не слыхивали о возможных гибельных последствиях пребывания на сквозняке после горячей ванны, чем люди на Западе часто очень обеспокоены. С другой стороны, зимой после горячей ванны любили как можно скорее отправиться в постель, чтобы сохранить тепло.

Полный отчет о японском этикете показался бы утомительным, но некоторые примеры вежливого поведения, затрагивающие жизнь обычного дома, обязательно следует привести. В доме и гости, и хозяева обычно пребывали в сидячем положении на собственных пятках, на полу. Правильной осанке учили с детства, поэтому мышцы ног и спины настолько приспосабливались к неудобной, с точки зрения европейцев, позе, что японцы чувствовали себя очень комфортно, размещаясь в «чаше», образованной ступнями, почти горизонтально прижатыми к полу. Мужчины могли сидеть скрестив ноги в неформальной обстановке, но женщинам подобные вольности не дозволялись. Когда женщины здоровались, прощались или получали приказ, те клали ладони на пол и делали глубокий почтительный поклон, касаясь пола лбом между руками, при этом ягодицы следовало держать как можно ближе к полу. Мужчины не кланялись так низко. Здороваясь на улице, однако, люди останавливались и кланялись в пояс65. Только когда мимо проходило какое-то влиятельное лицо, например даймё, люди на улице должны были опускаться на землю и отвешивать глубокий поклон.

Очень невежливым считалось дышать на людей. Так, разговаривая со старшим, нужно было держать руку перед ртом. Такие же предосторожности необходимо было соблюдать, вручая послание от какой-то высокопоставленной особы или когда синтоистский священник раздавал священные амулеты; в таких случаях в рот клали кусочек бумаги, чтобы не осквернить их дыханием. Считалось невежливым здороваться, если на тебе любая рабочая экипировка. Женщины, например, прикрывали волосы от пыли куском ткани и подвязывали длинные рукава кимоно, чтобы не мешали во время работы; и косынку, и тесемки нужно было снять, прежде чем заговорить с гостем или старшим. Точно так же мужчине надлежало снять хатимаки (полотенце, обвязанное вокруг лба, чтобы пот не застилал глаза) или очки в черепаховой оправе66, перед тем как поклониться.

Войти в комнату и выйти из нее можно было, отодвинув скользящую перегородку. Когда служанка вносила поднос с едой, то опускалась на колени в коридоре перед перегородкой, которую ей надо было раздвинуть, ставила поднос на пол, отодвигала перегородку, затем вставала, входила в комнату, снова опускалась на пол, задвигала перегородку, брала поднос, вставала, подносила его гостю, садилась на пол, кланялась ему, а потом наливала ему немного сакэ. Для современного жителя Запада это покажется утомительной процедурой; она требовала от женщины исполнения почти акробатических трюков, но таково было непреложное правило во всех приличных домах и почти во всех постоялых дворах.

В лучшей комнате дома, той, где принимали гостей, находилась ниша — токонома, доходящая до потолка; ее ширина, как правило, составляла половину или целый татами (то есть от 3 до 6 футов), а глубина — около 18 дюймов. Дно ее было приподнято над полом комнаты. В токонома висел свиток с рисунком или текстом, который меняли в зависимости от времени года. В ней размещали декоративную вазу, цветочную композицию или фамильный меч. Самых важных гостей усаживали спиной к токонома, и если старшинство не было очевидным, то, прежде чем гости в конце концов рассядутся, все вежливо отказывались от такой чести. Похожая проблема возникала, когда нужно было решить, кому уступить честь пройти первым, например, в узкую дверь, хотя когда у мужчины не возникало сомнений в своем праве, то он не проявлял притворной скромности, особенно самурай среди простолюдинов. Когда же случалось до определенной степени необычное событие и женатая пара выходила куда-то вместе на люди, жена шла на шаг позади своего мужа и во всем ему уступала.

Когда женщина беременела, первым решением, какое нужно было принять, — это сохранять ли плод. В городах, как и в деревнях, бедность и многодетность семьи могли быть причиной нежелания родителей иметь лишний рот. В сельской местности, возможно, родители были склонны ждать, не родится ли мальчик, а младенца женского пола, случалось, убивали сразу после родов. В городах более обычной практикой были аборты, хотя официально они запрещались, для матери они представляли значительную опасность — ведь в то время антисептиков еще не знали.

Если беременность благополучно протекала до пятого месяца, существовал обычай повязывать полоску ткани (называемую «иватаоби») вокруг талии будущей матери. Это делалось повивальной бабкой, которая впоследствии должна была помогать при родах. В этом отношении в разных частях Японии существовали многочисленные суеверия. В некоторых местах вместо иватаоби рекомендовалось повязывать одну из набедренных повязок мужа (их часто делали из цельной полосы ткани), в других — такую повязку давали ей ее родители, где-то еще — брали в храме, чье божество помогало при рождении ребенка. Этому обычаю не находится никаких объяснений, он, видимо, имеет магический характер67. Месяцы проходили в молитвах синтоистским божествам и буддийским силам; особо старательно избегали жирной, острой и кислой пищи. В древности (и до сих пор) в высших слоях общества считалось, что роды оскверняют дом, поэтому по возможности женщин отправляли рожать детей в специальную постройку, возведенную для этой цели подальше от дома, но большинство горожан не имели ни места, ни денег для подобной предосторожности, и роды проходили в обычных спальных комнатах, за тем исключением, что рожать первого ребенка мать по традиции возвращалась в дом родителей. Женщины рожали сидя на корточках, но в эпоху Токугава придумали кровать с упором для спины. Пуповину, в соответствии с древним обычаем, перерезали бамбуковым ножом, но затем заменили стальным. Обязанности повивальной бабки не ограничивались помощью во время родов; именно на ее плечи ложилась организация праздника, когда на седьмой день родственники и друзья приходили, чтобы поздравить мать и отца с новорожденным. По этому случаю дарили подарки матери и ребенку, имя которого оглашалось именно в тот день.

Рис. 69. Доска для игры в го; фигуры хранили в круглых лаковых сосудах, а их, в свою очередь, иногда убирали в коробку

Если мать умирала или по какой-то причине не могла кормить грудью своего малыша, нередко младенца отдавали приемной матери или кормилице. Жена купца, участвующая в деле своего мужа, была склонна прибегнуть к подобной практике. Ребенок привязывался к приемной матери, устанавливалась крепкая связь с молочным братом или сестрой, уступающая лишь его привязанности к своим кровным братьям и сестрам.

По крайней мере, в низших сословиях матери кормили грудью своих детей как можно дольше, гораздо дольше, чем в Европе, — отчасти потому, что считали, что не забеременеют, пока не отнимут от груди последнего ребенка, а отчасти потому, что все время могли держать своих детишек при себе. Ребенка мать носила за спиной, подвязав широкой полосой материи, проходящей под ягодицами через спину. В такой «люльке» он проводил весь день, там он засыпал, просыпался, время от времени малыша вынимали оттуда для кормления. Иногда его препоручали заботам старшей сестры, но он все время оставался в близком физическом контакте с другим человеком. По ночам младенец спал в материнской постели, и, даже когда ребенок вырастал достаточно большим, чтобы спать отдельно, он оставался в той же комнате, что и родители. Постоянная компания людей, видимо, оказывала свое влияние на его последующую жизнь, когда одиночество считалось чрезвычайно нежелательным.

Большинство семей посещали один и тот же синтоистский храм, где постоянно молились, и имели покровителя своего рода — удзигами или покровителя домашнего очага — убусоно ками. Ребенка приучали принимать активное участие в храмовых празднествах, и, когда он первый раз представал перед божеством, это сопровождалось определенным церемониалом, по-видимому организованным повивальной бабкой, которая ввела его в этот мир. Для женщин, которые разрешались от бремени в обособленных родильных помещениях, этот первый визит в храм (миямаири) клал конец периоду затворничества и во всех сословиях обычно происходил на тридцать второй день после рождения мальчика и на день позже, если родилась девочка. Для многих детей это был случай, когда их в первый раз наряжали в одежду, похожую на кимоно.

При подсчете возраста дата рождения не принималась во внимание, а считали календарные месяцы. Так, новорожденному будет год до того, как истечет двенадцатый месяц года его рождения, после чего ему уже будет два, — так, ребенку, рожденному осенью, будет уже два года всего несколько месяцев спустя. Пятнадцатый день одиннадцатой луны был особым праздником, носящим название «сити-го-сан» («семь-пять-три»), по годам детей, достигших в этом году семи-, пяти– и трехлетнего возраста. Детей обоего пола, которым исполнилось три года, одевали в нарядное платье и водили в храм. Это был день, когда они расставались с детством, и он ознаменовывался сменой прически. В тот же день мальчик, которому исполнилось пять лет, в первый раз одевался во взрослое платье. Его ставили лицом в счастливом направлении на доску, которой пользовались при игре в го (когда игроки пытались окружить фигуры своего противника), — своеобразный помост площадью около 18 дюймов, приподнятый над полом. Затем он надевал свои первые хакама, начиная с левой ноги. За этим следовало посещение храма. Девочка проходила похожую церемонию (обитоки) на седьмом году жизни, когда кимоно с пришитыми узкими ленточками, завязывающимися вокруг талии, заменялось другим, требующим отдельного оби.

Для детей придворных и воинов высшего ранга предусматривалась еще одна церемония, гэмпуку («совершеннолетие»), чтобы отметить вступление во взрослую жизнь. Этот обычай был важнее для мальчиков, для которых он и проводился примерно в возрасте от 10 до 15 лет. Важным моментом были выбривание лба и новая прическа, позволяющая носить придворный головной убор, как это было принято в то время. Для дочерей аристократов наступал момент, когда они начинали чернить зубы68 и выбривать брови, поскольку было принято рисовать их неестественно высоко на лбу. Молодые женщины из семей воинского сословия также начинали носить взрослую прическу с момента этой церемонии. Купеческие семьи устраивали своим сыновьям церемонию вхождения во взрослую жизнь в возрасте 18 или 19 лет, хотя для них этот ритуал не имел большого значения. Он состоял в выбривании лба и надевании церемониального платья в первый раз. Женщины низших сословий тоже чернили зубы, но начинали делать это либо после замужества, либо с наступлением первой беременности.

Рис. 70. Ракетки (хагоита) для игры в волан (ханэцуки) при встрече Нового года. Эти экспонаты датируются XVII в. Позднее они стали более искусно сделанными. Существовало поверье, что удар хагоита символизировал прихлопывание москита и служил заклинанием от их укусов

На протяжении всего года происходили события, которых дети с нетерпением ждали и в которых принимали участие. Несмотря на то что они зачастую предназначались только молодому поколению, эти праздники были частью жизни всего населения. Что касается горожан, то до них они дошли в виде древних ритуалов аристократов, перенятых воинским сословием, а в конечном итоге — и купцами. Тогда, как и теперь, встреча Нового года была праздником, который длился несколько дней: ходили в гости к родственникам, навещали покровителей и всех остальных, к кому питали чувство признательности за что-либо.

В токонома клали рисовые колобки, а к столбам ворот прикрепляли ветки сосны. Каждого гостя угощали рисовыми колобками или деликатесами, а также рисовым вином, сдобренным приправами. Дети играли разукрашенными битами и ракетками для игры в волан. Если был снег, лепили снеговиков, но это развлечение не имело прямого отношения к новогодним торжествам.

Если в доме была девочка, в третий день третьей луны отмечали Праздник кукол69. В эпоху Токугава этот праздник распространился и среди горожан и заключался в выставлении в токонома набора кукол (нингё), изображающих императора и императрицу70 с многочисленной свитой и предметами быта — хихина-но асоби. Выставка могла быть очень затейливой, с миниатюрным дворцом, вмещающим кукол, или же состоять из нескольких бумажных кукол71. Комнату украшали цветами персика, и в день праздника родственницы и подружки встречались, чтобы поболтать и выпить глоток сладкого белого сакэ — сиродзакэ. Торговля такими куклами процветала по весне, и, разнообразив ассортимент, торговцы увеличили спрос на них.

Праздник мальчиков отмечался в пятый день пятой луны с древних времен и при Токугава не утратил своей важности для воинского сословия. В этот день было принято дарить подарки, а чиновники надевали соответствующий торжественному случаю наряд с длинными хакама. У жилищ даймё перед входом стояли охранники — ёрики и досин в доспехах, с алебардами, мечами и знаменами. Ремесленники, изготавливающие военное оснащение и оружие в миниатюре, и лавочники, торгующие этим, способствовали тому, что праздник вошел в дома горожан, где возник обычай выставлять такие игрушки. Если сыну исполнялось восемь лет, вывешивали знамя, скорее похожее на ветровой конус, какие сейчас устанавливают на аэродроме, в форме карпа — кои-нобори, рыбы, почитаемой в Японии за стойкость и упорство в достижении цели, — ведь он может плыть против течения и стрелой пронестись через водопад. Мальчики отмечали этот день сражениями на деревянных мечах, чтобы продемонстрировать свою ловкость и мужественность. Кроме того, существовал обычай хлестать землю заплетенными в косу листьями ириса72 в шумной потешной битве.

Седьмой день седьмой луны был праздником Ткачихи и Пастуха, которых олицетворяют звезды, разделенные Млечным Путем и находящиеся друг против друга73. Легенда гласит, что в седьмой день седьмой луны влюбленные могут встретиться, перейдя Небесную Реку — Млечный Путь74. В этот день у домов выставляют бамбуковые шесты с оставшимися на них листьями и украшенные полосками цветной бумаги75, карточками со стихами о двух звездах, тетрадями, кистями и другими письменными принадлежностями из папье-маше. Кроме того, в этот день ученики писали стихи в школе, и это был в каком-то смысле праздник грамотности.

Существовало много других праздников, которых с нетерпением ждали и дети, и их родители, такие как день почитания божества местного святилища, когда его изображение в своем украшенном храме выносит толпа молодых людей — монахи или прихожане этого храма. Церемония сопровождается звуками барабанов, гонгов и флейт, а также всеобщим весельем. Праздники Бон отмечались как в городе, так и в деревне и отчасти были серьезными действами: с молитвами в местном буддийском храме, с танцами — бон-одори и угощением. Для своих обычных развлечений у детей был большой выбор игрушек и игр: волчки и воздушные змеи тако-агэ, а также куклы, мячи, ё-ё76 и ходули. Они играли в прятки, жмурки, салочки, прыгали через скакалку. Складывание фигурок из бумаги (оригами) в качестве спокойного домашнего занятия способствовало развитию присущих японцам ловкости и быстроты движений пальцами, а зимой очень популярна была игра в снежки.

Для японских детей редко заводили домашних животных. Собак, несмотря на особое к ним отношение при «собачьем» сёгуне, редко можно было увидеть в домах, за исключением немногочисленных пекинесов, ввезенных голландцами. Японские собаки, типичными представителями которых были бойцовые из Тосы на Сикоку, представляли собой сильных животных, родственных эскимосским собакам Севера. Они годились для сторожевой службы, но также сбивались в дикие стаи, которые бродили по сельской местности. Кошек, наоборот, можно было часто увидеть в домах. Они выполняли свою старую как мир функцию: ловили крыс и мышей, но им конечно же никогда не ставили блюдечко с молоком. Белых котов, у которых один глаз был желтым, а другой — зеленым, высоко ценили как талисманы удачи (энгимоно) лавочники, поскольку эти цвета глаза символизировали золото и серебро. В Японии водились дикие обезьяны, и некоторых ловили и обучали танцевать на потеху публике. В домах ловили сверчков и сажали в клетки, летом стрекотание сверчков напоминало японцам о прохладе, как и звуки «ветряных колокольчиков»77, висящих на балконах первого яруса. Летом ловили светлячков и сажали их в клетки. В прудах иногда водились карпы и золотые рыбки. Обычно о животных заботились, только если они были полезны, в отношении к ним сенти ментальность отсутствовала. Буддийский закон запрещал отнимать жизнь, но гласил, что освобождение животных, посаженных в клетку, принесет награду в следующей жизни. Существовали уличные торговцы, которые специально продавали верующим птиц в клетках, рыб и черепах в сосудах, чтобы они могли выпустить их в небо или в пруд. На то, что их частенько ловили и сажали в клетки, специально для того чтобы продать, мало обращали внимания.

Рис. 71. Продавец воздушных змеев — тако-агэ, ставший на колени, чтобы опустить свою корзину на землю
Рис. 72. Развешивание выстиранного белья. Кимоно расшивали для стирки, ткань крахмалили и растягивали для просушки

Было установлено, что даже к концу эпохи Токугава лишь чуть больше двух пятых мальчиков в Японии и одна десятая девочек обучались вне дома. Сыновья самураев учились в школах в феодальных поместьях, и многие деревни могли похвастаться школой, иногда содержащейся на пожертвования, или жители собирали средства в складчину, иногда это были частные учебные учреждения. В городах на преподавание в школе смотрели как на способ заработать на жизнь, к которому прибегали самые разные люди, в том числе ронины — самураи, лишившиеся своего господина или просто обедневшие, у которых господин был, калеки, вдовы, разведенные женщины, старые девы, а также представители семейств, профессия школьного учителя в которых передавалась по наследству.

Дети обучались семейному ремеслу дома. Девочка обретала навыки приготовления пищи, шитья и стирки белья от матери, в то время как мальчик учился у своего отца и его работников необходимым навыкам, в том числе пользованию соробаном для подсчетов, чтобы впоследствии стать полноправным членом ассоциации ремесленников, или же его могли отправить на обучение другому делу к другому умельцу.

Для такого вида профессионального обучения школ не требовалось, в строго регламентированном обществе они не могли помочь ребенку преуспеть и возвыситься над другими в этом мире, — скорее они учили, что знать свое место — это достоинство. Программа обучения по большей мере была такой же, как у детей самураев, и заключалась в обучении письму и в переписывании назидательных текстов.

Рис. 73. Урок письма. Две ученицы почтительно кланяются своему учителю. Один мальчик ведет себя не так хорошо. На каждой парте — чернильный камень — судзури и тетрадь. Бумага была дорога и использовалась снова и снова, пока не почернеет, и лишь по невысохшим чернилам можно было отличить новую запись от старой. Обратите внимание на жаровню хибаси со щипцами, кошку и подставку с кистями разных размеров

Однако были и культурные мероприятия, когда ученики выставляли свои работы, а родители приходили и восхищались, помогали с раздачей угощения, приносили подарки учителю. Кроме регулярной платы (размер которой зачастую оставляли на усмотрение родителей) и дополнительных расходов, например на уголь для обогрева зимой, дарили учителю что-то на Новый год и на праздники мальчиков и девочек.

Видимо, в школу ходило гораздо больше дочерей из купеческих семей, чем из других сословий. Женщины играли важную роль в работе лавок и в торговле вообще, даже если лишь обслуживали покупателей и заказчиков, когда их мужья отлучались по делам. Несмотря на то что в лавке работали оплачиваемые управляющий, приказчики и другие помощники, авторитет жены хозяина часто бывал выше. Эти женщины учились читать и писать в школах и, следовательно, могли справляться с корреспонденцией и счетами.

Развлекательное чтение было представлено многочисленными художественными произведениями, выпускаемыми издательскими домами. Практически все книги были отпечатаны с деревянных блоков, и большая часть — с иллюстрациями. Самые простые, с картинками78, отвечали тем же потребностям, что современные комиксы. Там были супергерои, воины с необыкновенными способностями и, как в современной научной фантастике, злобные лисы и барсуки-оборотни, принимающие человеческий образ. Эта очень популярная литература, а также театр подпитывали и без того сильный суеверный страх к сверхъестественному, частично основанный на буддийских представлениях о существовании параллельных миров. Мстительные привидения и духи считались вполне реальными, и люди время от времени озабоченно оглядывались, чтобы убедиться, что незнакомец с изможденным лицом действительно имел ноги — у привидений их не было, они обычно парили в воздухе или материализовались из колодцев или появлялись из-за ширм. Нельзя было доверять красоте женщин, встреченных на пустынных дорогах, особенно в сельской местности, слишком часто они оказывались лисами — кицунэ. Самыми хитрыми были белые кицунэ — песцы — в человеческом образе, они соблазняли людей и вовлекали в разные неприятности.

Рис. 74. Книжная лавка, торгующая иллюстрированными книгами. Справа — объявления о новых книгах. За ними рабочие подрезают отпечатанные листы. Самурай и проходящий мимо носильщик остановились, чтобы посмотреть ассортимент книг

Что касается литературы, мода на стиль изложения время от времени менялась, но длинные повести о романтической привязанности и верности вряд ли сохранились в веках, а сатирические или непристойные описания жизни в районах развлечений определенно пользовались спросом у широкого круга читателей. Процветала торговля сборниками пьес — тех, что с успехом шли на сцене, туда включали и оценку игры актеров. Для более серьезных читателей конфуцианские мыслители и их оппоненты, ревнители чистой науки, писали свои философские трактаты. Однако почти любая деятельность в обществе того времени, в том числе и литературная, регламентировалась какой-нибудь инструкцией. Выпускались, например, иллюстрированные путеводители, иногда в приключенческом стиле, по великим дорогам и маршрутам паломничества. Это общество было озабочено вопросами морали и реальной пользы, и лекции о том, как вести правильный образ жизни, с примерами из добродетельной жизни его членов, собирали большие и жадные до знаний аудитории. Подобная литература широко распространялась, ее не только продавали в книжных лавках — ведь кроме всего прочего существовали своего рода бродячие библиотекари, которые давали книги на время.

Воспитание девушки считалось подготовкой к замужеству — ведь ее учили, как приспособиться к ведению хозяйства, когда она покинет свой дом. Обучение роли жены включало и обучение некоторым приемам в сексе, чтобы она наверняка знала, как угодить своему мужу в постели. У жен было много потенциальных соперниц в сфере развлечений, и, если муж проводил ночи дома, это было полезно не только для мира в семье, но и с экономической точки зрения.

Свадебная церемония в городах не отличалась от деревенской. Неофициальные отношения, перешедшие в законный брак, — это случалось нечасто, хотя в наименее состоятельных кругах они определенно имели место, но финансовые и деловые соображения считались более существенными мотивами. Место новобрачной в доме определяла ее свекровь, как и в деревне, но в системе, где сыну или подмастерью часто дозволялось открыть свое дело и забрать с собой свою жену, существовала несколько большая свобода. Хотя обычно жена была вынуждена усердно трудиться, жизнь в городе считалась более цивилизованной, чем в деревне, и многие юные деревенские девушки определенно радовались, когда свадьба устраивалась с каким-нибудь знакомцем семьи, уехавшим в город, даже если она никогда не встречалась со своим будущим мужем. Когда новобрачные отправлялись в свой новый дом, жена брала с собой приданое и одежду, постельные принадлежности и тому подобное. Считалось, что одна из многочисленных причин финансового краха — это если сын, достигший брачного возраста, начинал слишком много тратить на обучение хорошим манерам, на расширение и на новую обстановку дома в надежде привлечь невесту с особенно большим приданым.

Развестись в Японии времен Токугава было очень просто, решение не требовалось обосновывать (хотя часто это случалось из-за бездетности) — мужу достаточно было вручить жене письмо, позволяющее ей уйти и удостоверяющее, что она вольна вступить в новый союз с любым другим мужчиной. Форма такого письма была общепринятой, и оно занимало три с половиной строки; со временем уведомление о разводе стало называться «три с половиной строки» (микударихан). Не имело значения, была жена беременна или нет, хотя в некоторых областях, если она сообщала о том, что ждет ребенка, по прошествии трех месяцев после ее ухода бывший муж брал на себя заботу о малыше. Формально существовало правило — вернуть приданое и предметы обихода, которые жена принесла в его дом, но во многих случаях считалось, что очень повезло, если все это ей возвращалось. Правда, при возникновении имущественного спора женщина могла ожидать поддержу от своего отца или главы ее бывшей семьи.

Характерно, что жена не имела права оставить мужа без его согласия на развод. Впрочем, общество давало беглянкам возможность добиться «вольной грамоты». Существовало несколько храмов, и наиболее известный — Токэйдзи в Камакуре, которые предоставляли приют женщинам, ушедшим из дома по своей воле. Процедура развода состояла в том, что жена просила убежища в храме, после чего храмовые сановники начинали переговоры через посредника с мужем, чтобы убедить его дать ей свободу. Если переговоры не увенчивались успехом, жена должна была оставаться в храме три года, после чего могла уйти. Ее брак считался расторгнутым правительственным чиновником по надзору за храмами и святилищами. Если муж преследовал ее до врат храма, ей нужно было лишь бросить за ворота одну сандалию, чтобы попросить помощи. Фактически, если храм брался разбирать дело жены, муж чаще всего отказывался от своих притязаний и отпускал ее. Храмовых записей почти совсем не сохранилось, но, по некоторым данным, в 1866 году в храме проживали четыре женщины, попросившие убежища, и сорок таких, чьи мужья уже дали им развод.

Рис. 75. Иллюстрация из книги пьес для кукольного театра, с типичной сценой насилия

Добрая половина описаний жизни в Эдо в этой главе посвящена домашней жизни. Вне дома, на улицах и в общественных местах, жизнь тоже била ключом. Жизнь в Эдо произвела на Кэмпфера сильное впечатление, об этом сохранилась его запись. Кэмпфер писал, что сразу у ворот в город он со своими спутниками обошел рыбный рынок, где продавали разные виды морских подводных растений, ракушки, съедобных моллюсков и рыбу — все это съедалось прямо на месте. Они держались середины широкой улицы, которая проходила в северном направлении через весь город, хотя не совсем прямо. Кэмпфер и его спутники миновали несколько величественных мостов, перекинутых через речки, и заполненные грязью рвы, которые проходили слева от них в направлении замка, как и некоторые улочки, отходящие от главной. Среди мостов был один в 42 морские сажени длиной, известный по всей Японии, потому что от него, как от центра, отмерялись дороги и расстояния до любого места в империи. «Его название — Ниппонбаси, то есть «мост Японии»…» Толпа людей на этой главной и идущей посредине улице шириной в пятьдесят шагов… «просто невероятна», и, пока они ехали верхом, встречалось множество «многолюдных процессий принцев империи и высокопоставленных придворных, а также богато одетых дам, которых несли в носилках в форме сидений и в паланкинах». Среди других людей им встретилась команда пеших пожарных «числом около тысячи», марширующая «в том же военном порядке, как и наши в Европе»; они были одеты в коричневые кожаные куртки, защищающие их от огня; некоторые несли на плечах длинные пики, другие — пожарные багры, «их капитан ехал на коне в середине». По обе стороны улиц располагалось множество хорошо оборудованных лавок торговцев — мануфактурой шелком, лекарственными снадобьями, церковными талисманами, книгами, стеклянными сосудами, аптекарскими товарами и многим другим. Лавки до половины были занавешены черной тканью. Лавки немного выдавались на улицу, и любопытные изображения товаров, которые в них продавались, «были открыты людскому взору». Кэмпфер и его спутники обратили внимание, что в Эдо мало кто из любопытства выходил из дома, чтобы поглазеть на то, как они ехали мимо, как это делали в других местах, и, по-видимому, «потому, что столь невеликая процессия, как наша, не имела ничего примечательного или необычного» для жителей столь многонаселенного города, «столицы властительного монарха»79, где у них была возможность ежедневно видеть другие, «гораздо более пышные и великолепные».

Кэмпфер не упомянул колесный транспорт, который действительно редко можно было увидеть. В столичной толпе можно было различить посыльных с письмами и деньгами, носильщиков с товарами на спинах или на шестах — их нес один или двое человек. Люди выходили за покупками, чтобы посетить храмы и святилища, навестить родственников и друзей. Многие представители этого люда начинали испытывать голод и жажду, и их потребности предусмотрительно обеспечивали бесчисленные открытые прилавки и ларьки. Кроме еды, которую готовили и подавали дома, существовал широкий выбор блюд, которые съедали прямо возле лавки или за которыми можно было послать и съесть дома.

Рис. 76. Питейный дом — иппай номия. Среди посетителей распутный самурай и крестьянин, оставивший свою поклажу с гигантской редькой снаружи. Бочки с сакэ слева оплетены соломой. На заднем плане выдворяют татуированного пьяницу

Чашки с гречневой лапшой (соба), приправленной овощами, пользовались постоянным спросом и, по-видимому, производили во многом такой же восстанавливающий силы эффект, как чашка чаю в Англии. Обычный «готовый» обед состоял из колобка холодного риса с маринованной сливой в середине; существовало множество балаганчиков, где могли продать пиалу чая, чтобы запить такую незамысловатую трапезу. Более вкусными были суси — рисовые колобки, завернутые в сушеные водоросли, в которых могли попадаться кусочки сырой рыбы или вареного осьминога. Яйца, сваренные вкрутую, чистили и ели по дороге. Согревающей едой, которую охотно раскупали зимой, было блюдо одэн — вареные овощи, конняку80 и соевый творог тофу в соусе. Любители сакэ могли найти то, что им нужно, в питейных заведениях — иппай номия81, где потребление столь любимого ими напитка не сопровождалось изысканными манерами. Уличных лицедеев можно было увидеть почти на каждом углу, и время от времени происходило еще более увлекательное зрелище: впавший в буйство самурай выхватывал свои мечи, и тогда лучше было держаться от него подальше.

Рис. 77. Сказитель — гидаю. Его балаган выходит на улицу и привлекает самую пеструю аудиторию: слева — мальчуган из лавки, которого отправили доставить товар — моток ткани, висящий у него на плечах. Сказитель пользуется веером и деревянным бруском, которым громко стучит по столу, чтобы акцентировать свой рассказ, которым обычно бывает какое-нибудь кровопролитное историческое событие
Рис. 78. Городской бунт в 1866 г.

Такая жестокость — привычное дело в XVII веке, но не в конце эпохи Токугава, когда деятельность полиции стала более эффективной. В 1600-х годах среди хатамото, или «знаменосцев» (прямых вассалов сёгуна), были молодые люди с обязанностями не слишком обременительными, но все же неплохо оплачиваемыми. Они образовывали банды, одна из которых, например, называлась «банда белых мечей», ее члены носили белые оби и мечи с белыми рукоятями, с лезвиями длиннее обычного. Они переняли эксцентричную манеру одеваться и носили одно короткое кимоно зимой и три длинных летом; зашивали свинец в подол своей одежды, чтобы ее полы раскачивались на ходу. Когда у них кончались деньги, они не оплачивали свои счета; когда деньги у них появлялись, надменно выкладывали монеты крупного достоинства и впадали в ярость, если им предлагали сдачу. Говорят, что, когда одного члена банды схватили сзади, чтобы помешать ему наброситься на кого-то, он отомстил пытавшемуся остановить его — убил ударом меча, которым сначала пронзил себя, а затем удерживавшего его человека. В то же время существовали банды из представителей низших сословий: городских носильщиков, наемных рабочих и им подобных, которые переняли эту моду — носить длинные мечи и часто вступали в кровопролитные схватки с хатамото. Такие городские банды к тому же были организаторами игорных притонов, впрочем, всех их уничтожили к началу XVIII века.

Рис. 79. Ночной страж ворот, идущий на дежурство с колотушкой

В 1733 и 1866 годах возникли волнения иного рода, когда несколько самых обедневших жителей Эдо напали на рисовые лавки. В 1787 году столичный простой люд взбунтовался во время голода, когда цены были очень высоки; такие же восстания прошли в Киото и Нагасаки. Бунтовщики, число которых достигало пяти тысяч в Эдо, в большинстве недавно приехали из сельских районов и в основном зависели от случайных заработков. Злоба бунтовщиков была направлена против владельцев рисовых лавок и богатых торговых домов. Они врывались туда и ломали прилавки и мебель. В таких случаях власти смотрели на это сквозь пальцы, — в конце концов, они ведь нападали всего лишь на торговцев, высокомерие которых нужно было время от времени усмирять. Совсем другое дело, если нападению подвергался самурай. В 1787 году, однако, дело дошло до такого состояния, что пришлось провести тридцать арестов, прежде чем жизнь вернулась в обычное русло.

Одной из мер, введенных для контроля над бандами, была установка в 1645 году ворот в различных районах Эдо. Организации местных жителей должны были обеспечивать дежурство стражей у ворот, и в десять часов вечера ворота запирали на ночь на засовы. Это означало, что люди могли передвигаться лишь в ограниченном пространстве, удаляясь больше чем на несколько сотен ярдов от своего дома. На восходе ворота открывались.

Ворота не оставляли без присмотра, поскольку в случае пожара они должны быть открыты.

Существует известная легенда о девушке по имени О-Сити, дочери зеленщика, которая влюбилась в молодого монаха, когда ее семья попросила убежища в его храме после пожара, в котором сгорел их дом. После возвращения ее страстное желание встретиться с ним подтолкнуло ее устроить еще один пожар, чтобы открыли ворота и он смог прийти к ней. К несчастью, она была арестована, а потом сожжена за свое преступление.

Рис. 80. Театр в 1804 г. Этот набросок для цветной гравюры изображает театр в административном районе Сакай в Эдо по случаю премьеры сезона в месяц одиннадцатой луны. Явно видно все характерные черты театра того времени. В зрительном зале находятся несколько самураев, держащих свой большой меч с поднятой как можно выше рукоятью
Рис. 81. Инструменты для борьбы с пожарами и пожарная вышка

С 1600 по 1866 год произошло около двадцати крупных пожаров и три сильных землетрясения, не говоря о том, что неоднократно горел замок, но не сам город. Три самых серьезных пожара произошло в 1657 году (когда погибло сто восемь тысяч человек, а полгорода выгорело дотла), в 1772 году (намеренный поджог грабителя уничтожил больше половины Эдо) и в 1806 году (сгорел восточный район города, в том числе почти все жилища воинского сословия). Также вспыхивало несчетное число небольших пожаров, которым не дали разгореться. Чтобы сгореть дотла японским домам, построенным из смолистого дерева и с перегородками из бумаги, много времени не требовалось. Если же дул сильный ветер, ситуация могла быстро выйти из-под контроля. Вот почему люди хранили ценности в несгораемых хранилищах или в сундуках на колесиках, позволяющих легко вывезти добро на улицу через бумажные стены-сёдзи. Японцы всегда были готовы мгновенно собрать все, что можно было унести, и покинуть свои дома.

Как заметил Кэмпфер, пожарные отряды были хорошо организованы. В 1629 году центральное правительство учредило первый из них, а вскоре к решению этой проблемы подошли с разных сторон. На соломенные или тростниковые крыши наложили запрет, хотя покрытие деревянной щепой дозволялось. Большие кадки с водой и множество ведер оставляли на улицах. Открытые пространства расчищали, а улицы расширяли, чтобы огонь не мог легко перекинуться на противоположную сторону. К концу XVII века даймё и центральным правительством были организованы команды в основном для защиты от пожара замка и окружающего его кольца самурайских владений, их примеру последовали купцы, чтобы защитить свою собственность. Команды пожарников были организованы правительством во многом так же, как полиция. Они были одеты в защитную кожаную одежду с капюшонами и каски. Горожане нанимали строителей, чаще кровельщиков и черепичников, и одевали их в толстые хлопковые робы. Для разбрасывания горящих кровель использовали крючья, с 1760 года появились деревянные водяные насосы, подающие потоки воды. По всему городу возвели пожарные вышки и оснастили их колоколами, чтобы подавать сигнал тревоги. Расстояние до огня и масштабы пожара определяли по ритму и силе ударов в колокол. Без сомнения, многие серьезные пожары были предотвращены быстрыми и решительными действиями.

Рядовые горожане были лишены некоторых развлечений, в отличие от тех, кто стоял выше на общественной лестнице, особенно в первую половину эпохи Токугава. Позднее, когда самураи, которым не хватало жалованья, стали зарабатывать деньги ремеслом и торговлей, сословные барьеры начали стираться, и богатые купцы, стремясь вырваться из своей социальной среды, не только усвоили манеру поведения и привычки, прежде считавшиеся нехарактерными для их сословия, но и взяли за правило покупать усыновление в семьях самураев для себя или своих отпрысков. Однако в XVII веке горожане уже находили для себя новые развлечения, и большую популярность приобрели два связанных между собой явления — бытовой театр и район борделей.

Правительство Токугава относилось к проституции с практицизмом, характерным для военных умов. Оно признавало, что низшие чины нуждаются в выходе сексуальной энергии, но было очень обеспокоено тем, чтобы обеспечить надлежащий контроль и не давать слишком большой свободы. Поэтому в больших городах власти узаконили «веселые кварталы» — районы, где были сконцентрированы публичные дома и где за ними можно установить наблюдение; путешественникам тоже дозволялось развлекаться: на почтовых станциях главных дорог всегда можно было найти женщин по сходной цене. «Веселый квартал» Эдо был известен как Ёсивара, название, которое изначально означало «камышовая пустошь» (этот район прежде представлял собой болотистую местность). Позднее один из иероглифов, используемых в названии, был заменен на другой с тем же произношением, но иным значением; название теперь стало «счастливая равнина». Сначала район Ёсивара оказался не слишком счастливым, поскольку между его основанием в 1617 году и 1643 годом он горел не менее четырех раз; отчасти из-за этого и отчасти из-за расширения города он оказался в смущающей близости от центра. Район развлечений был перенесен в определенное место на восточной окраине города, где и оставался до своей окончательной ликвидации после Тихоокеанской войны82.

О происхождении его обитательниц говорилось выше. Девушек обучали многим искусствам, таким как пение, танцы, музыка и чайная церемония. Они приобрели вкус к фантастическим одеждам, став до некоторой степени законодательницами мод для респектабельных женщин.

Их описывали в романах и пьесах, они были показаны в излишне романтическом свете, как образец всех женских добродетелей, даже воздержания; в одной из пьес проститутку, у которой был любовник, молодой человек, убедили выйти замуж за старого самурая, чтобы освободить юношу от своего влияния; когда молодой человек попытался возобновить прежние отношения с бывшей любовницей, то был ею в конце концов отвергнут.

Посетители Ёсивары искали там самых разнообразных развлечений. Большинство отправлялось к проституткам, и цена здесь зависела от разряда, к которому относилась девушка. Если мужчина домогался женщины самого высшего разряда, которая называлась «таю», ему могло не повезти, потому что она имела право отказать клиенту, если он ее не устраивал. Действительно, для того чтобы завоевать внимание таю, не слишком привлекательному или немолодому мужчине приходилось раскошеливаться на дорогостоящие подарки; молодой человек приятной наружности, вероятно, не тратил на это столько денег. Конечно, таю не могла себе позволить быть чересчур разборчивой, в противном случае хозяин принимал свои меры вплоть до наказания побоями.

Ритуал визита в Ёсивару начинался для настоящего бонвивана еще до того, как он туда прибудет. Проторенный путь вел вверх по одной из рек Эдо на лодке до пристани, где клиентов поджидали кони, чтобы доставить до места назначения. Было время, когда завсегдатаи носили белые одежды и ездили на белом коне. Прибыв в означенный дом, гости заказывали сакэ, которое подавали мужчины или женщины, за этим следовали танцы и песни; гостей уговаривали исполнить свой номер, потом играли в игры, например в жмурки, шумному веселью сопутствовало общее опьянение. Затем большинство клиентов, выбрав себе пару, расходились на остаток ночи. Несомненно, были и такие, кто ходил только ради попойки, и те отправлялись домой, чтобы успеть до закрытия на ночь городских ворот; большинство же оставались в Ёсиваре до утра и возвращались с первыми лучами солнца. Было подсчитано, что в 1680-х годах общая стоимость ночи с таю была эквивалентна 175 фунтам, или 420 долларам, поэтому такое удовольствие могли позволить себе очень редко или только очень состоятельные люди.

Однако в Ёсиваре была возможность развлечься, не тратя денег. В передней части домов, выходящей на улицу, были комнаты с деревянными решетками — своеобразная реклама предоставляемых удовольствий. Там обычно сидели проститутки низшего разбора, которые иногда вступали в беседу и шутили с прохожими. Однако, если мужчина оставался просто зрителем, девушки начинали осыпать его оскорблениями, а их сутенеры могли даже прибегнуть к физической силе.

Район Ёсивара находился под контролем городского префекта, который пристально следил за положением дел. В частности, его следовало оповещать, если кто-то вознамерился поселиться там постоянно, — вдруг человек скрывается от правосудия.

Пристрастие мужчин к удовольствиям «веселых кварталов» в определенной мере порицалось, как отступление от норм морали. Однако от жены (даже если она и испытывала уколы ревности) тем не менее ждали покорности, и при этих обстоятельствах ее роль заключалась в рождении и воспитании детей, она должна была вести дом и помогать мужу в его деле. В то время как большинство супругов, несомненно, ценили те удобства, которые предоставляли им их жены, но требовали свободы провести вечер вне дома, когда им того хотелось, пусть и только для того, чтобы пропустить пару стаканчиков. Расточительности противостояла бережливость. Когда мужчина проматывал свое состояние, то нарушал купеческий кодекс экономии, а также лишал своих потомков надлежащего им наследства. Кажется, упоминать об опасности венерических болезней не стоило — такое было возможно лишь в Нагасаки, где источник инфекции представляли иноземцы.

Романтический ореол, окружающий завсегдатаев Ёсивары, зачастую перевешивал экономические соображения. Во многих популярных литературных произведениях описывались комичные попытки деревенских неотесанных парней попасть в общество подобного рода, и каким посмешищем они становились из-за своей невоспитанности. Однако для поддержания репутации своего мужа как знатока и любителя женщин покорная жена могла экономить в расходах на ведении домашнего хозяйства и даже продавать свою одежду, чтобы достать денег и дать ему возможность беспрепятственно продолжать похождения.

Жизнь женщины состояла по большей части в исполнении домашних обязанностей и в сплетнях с соседками у колодца или в бане. Когда в дом приходила невестка, которая брала все обязанности по дому на себя, появлялась возможность отправиться либо в буддийское паломничество, либо в краткое путешествие по местным храмам и святилищам, либо в более продолжительное путешествие, охватывающее посещение, например, тридцати трех храмов Каннон83 на Кюсю. Она могла отправиться со своим мужем в паломничество в Исэ или в один из других великих храмов, хотя в равной степени вероятно, что муж мог отправиться и без нее, чтобы ему было удобнее насладиться случайными удовольствиями на постоялых дворах по пути, которые зачастую предлагали служанки, и развлечениями в окрестностях храмов и святилищ. В больших городах Эдо, Киото и Осаке возможно было пойти в театр.

Начиная с 80-х годов XVII века женщины начали занимать большую часть зрительного зала, и ранние тенденции развития бытового театра с изображением жестокости и неприкрытой чувственности до определенной степени приспособились теперь к семейной аудитории. После былой популярности в XVII веке, когда наивные военные и им подобные горожане получали удовольствие от пьес с кровопролитием и бряцанием оружием, кукольные пьесы стали постепенно исчезать из Эдо. Три театра в городе иногда меняли свою дислокацию, но всегда находились рядом друг с другом, чтобы властям было легче осуществлять над ними контроль. Театры закрывались летом, но остальное время года работали, и репертуар менялся каждый месяц, в зависимости от популярности спектаклей; за это время писали новые пьесы, чтобы зрители всегда могли увидеть и старые полюбившиеся спектакли, и новинки.

Представления иногда давали уже в четыре утра, но вначале всегда шли одноактные пьесы, исполняемые перед началом основного спектакля, — это были дебюты неопытных актеров, поэтому проходило несколько часов, до того как на сцене начинали показывать что-то стоящее. Часто ночь перед спектаклем проводили в близлежащей харчевне, а иногда это было просто необходимо, чтобы занять хорошее место, когда в пьесе играл известный актер. Представление заканчивалось в четвертом или пятом часу дня, и люди, которым пришлось преодолеть существенное расстояние, иногда были вынуждены провести еще одну ночь поблизости от театра перед возвращением домой.

Сидели в театре на циновках татами в квадратных отсеках, вмещающих около шести человек, разделенных приподнятыми над полом перегородками, вдоль которых зрители пробирались на свои места. Продавцы еды и напитков также протискивались по этим узким проходам. Актеры смирились с тем, что порой зрители отвлекались, — представления были такими длинными и столь многое отвлекало, что требовались такие приемы, как очень энергичное притопывание в танцах и использование деревянных колотушек для акцентирования моментов высокого накала страстей. Проход через зрительный зал по ханамити84, по которому происходили самые впечатляющие выходы и уходы актеров, также помогал установить связь со зрительным залом.

Изобретение в 1758 году вращающейся сцены мавари-бутай сделало представления более зрелищными. Хотя в крыше имелись окошки, освещение в театрах было тусклым, и поэтому жесты были преувеличенными, грим — яркий, а костюмы — очень условными. Половина репертуара была почерпнута из пьес для кукольного театра, и содержание формально адаптировали к игре живых актеров. По прошествии лет пьесы становились все сложнее, но постоянной темой был конфликт между верностью своему долгу перед господином, родителями, семьей (в таком порядке, а иногда и конфликт между ними) и человеческими привязанностями. Единственный признак социальной критики прослеживался лишь в драме, когда какой-то энергичный герой из купеческого сословия одерживал верх над безнравственным самураем. Подобное случалось нечасто, и большинство сюжетов подкрепляло идею социальной стабильности, которая была официальной доктриной.

Гравюры с деревянных блоков, которыми знаменита рассматриваемая нами эпоха, — укиё-э, или «картины бренного мира»85, — служили по большей части рекламой различных «веселых кварталов». Куртизанки и актеры имели своих поклонников, которые покупали эти гравюры в специальных лавках и использовали их для украшения дома, в то время их не считали художественно ценными.

На открытых пространствах и улицах, специально сделанных широкими, чтобы пожар не мог перекинуться на противоположную сторону, возводились балаганы. Там прохожие платили за то, чтобы увидеть чудеса: невиданных птиц и зверей из заморских стран (привозимых предприимчивыми голландцами), чудовищ, таких как русалки, а также людей со всевозможными уродствами. Галереи для стрельбы из маленького лука (кюдо) предлагали призы для тех, кто умело обращался с ним. Сказители — гадаю86 — практиковались в своем искусстве, часто повествуя о том, как горожанин обвел глупого самурая вокруг пальца87.

Рис. 82. Гравюра с изображением актера — типичная реклама актеров того времени

Состязания за приз, как это бывало на Западе, были представлены сумо, японской борьбой. Это был вид борьбы, который в древности исполнялся в святилищах и храмах как часть религиозных празднеств. В начале турниры сумо (за вход зрители платили) проводили для сбора средств на реконструкцию религиозных храмов, где их устраивали. Позже барыши шли на покрытие расходов на это зрелище и плату борцам. Суть этого вида спорта заключалась в том, что двое борцов — рикиси, одетые лишь в замысловатые набедренные повязки88, — боролись на небольшом ринге — дохё89 с целью заставить противника коснуться пола либо вытеснить за пределы ринга. Схватке предшествовал определенный продолжительный ритуал90, но, как только бойцы сходились, борьба была резкой, и схватка заканчивалась быстро. Победитель, которого определял судья — гёдзи, получал приз. За его победами следили по месту (повышению или понижению) в классификационных списках, положение в которых соответствовало определенному рангу, получаемому за серию побед. Турниры сумо проводились в помещениях, похожих на театры, где у входа воздвигали башню, откуда раздавались звуки барабана во время борьбы.

Рис. 83. Судья гёдзи с металлическим веером судит схватку борцов сумо. Справа бывший борец выступает в качестве высшего судьи. Ринг обложен соломенными тюками

Эта башня указывала, что собрание людей происходит с разрешения властей. Начиная приблизительно с 1780-х годов состязания сумо длились на протяжении десяти дней при ясной погоде; поскольку они проходили не под крышей, дождь вызывал временную приостановку. Тогда, как и сейчас, борцы сумо отличались могучим телосложением и пользовались у публики большим почетом не только у мужчин, но и у женщин, не говоря уже о даймё и самом сёгуне, которые тоже были среди их поклонников.


В Японии времен Токугава были интересные противоречия. С одной стороны, правительства, центральное и местное, постоянно издавали эдикты, ограничивающие свободы населения, но, с другой стороны, казалось, жители зачастую поступали в основном так, как считали нужным. Сельским жителям не позволялось оставлять свою землю, тем не менее они постоянно мигрировали в города; в больших городах делались попытки контролировать одежду и почти все другие аспекты жизни, но тот факт, что такие директивы издавались снова и снова, указывает на их неэффективность. Одно было ясно: когда говорят деньги, остальное молчит. Даже в сельской местности, где денег у населения было относительно мало, чиновников можно было подкупить с помощью взятки, чтобы они, например, «не заметили» новых полей, с которых крестьяне могли оставить урожай себе. В городах купцы и ремесленники оказывали самураям множество знаков уважения — преподносили подарки, которые почти всегда дарили старшему по положению, но их трудно было отличить от взяток. Многие чиновники, несомненно, были честными, но, по-видимому, слишком перегруженные работой, они оказывались не в состоянии осуществлять общий контроль над многочисленным населением. Только в призамковых городах жизнь контролировалась наиболее сурово, а в Эдо такой контроль был самым небрежным, несмотря на то что он, строго говоря, для призамкового города был слишком велик; Осака тоже была большим городом, но там жизнь была свободнее, чем где-либо, поскольку самураев там было немного. И в конце концов, самурай считал ниже своего достоинства уделять слишком много внимания выходкам горожан, пока они не представляли угрозы для их сюзеренов, поэтому горожане вели себя сообразно собственным моральным представлениям и не отказывали себе в удовольствиях. Борьба между пуританскими взглядами, навязчивым желанием заработать побольше денег и увеличить семейное благосостояние за счет экономии, с одной стороны, и почти столь же сильной потребностью в увеселениях — с другой, породила сложное меркантильное общество с безбрежной индустрией развлечений. Именно это сочетание сдержанности и развязности делает Японию эпохи Токугава столь привлекательной.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Л.C. Васильев.
Древний Китай. Том 3. Период Чжаньго (V-III вв. до н.э.)

М. В. Воробьев.
Япония в III - VII вв.

Чарльз Данн.
Традиционная Япония. Быт, религия, культура

М. В. Крюков, М. В. Софронов, Н.Н. Чебоксаров.
Древние китайцы: проблемы этногенеза

Дж. Э. Киддер.
Япония до буддизма. Острова, заселенные богами
e-mail: historylib@yandex.ru