Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Чарльз Данн.   Традиционная Япония. Быт, религия, культура

Глава 6. Придворные, священнослужители, лекари и люди умственного труда

Императоры, потомки богини Солнца, начиная с X века властвовали обычно недолговременно, но императорский род никогда не прерывался. Дворец их находился в Киото, где на землях, предоставленных им правительством, они вели спокойную жизнь, наполненную церемониями и литературными занятиями. Придворные, которые тоже имели там собственные дома, все еще занимали по древней традиции чины и ведомства, и до сих пор детали в их придворных платьях указывали на различия в рангах. По повелению сёгуна чины и должности императорского двора присваивались воинам высших рангов, и по случаям больших церемоний они также надевали придворное платье. Император продолжал исполнять вековые церемонии, связанные с посадкой и сбором урожая риса. Однако главной причиной сохранения императорского престола был исключительно консерватизм, в частности и в том, что власть сёгунов была освящена императором; именно он, пусть и будучи фигурой декоративной, назначал их главнокомандующими.

Иностранцы, приезжавшие в Японию в то время, вряд ли знали о существовании императора, и Кэмпфер фактически называл императором сёгуна, говоря о нем как о своего рода «римском папе», проживающем в Киото. Однако императоры отчасти утешались тем, что от них не ожидали, что они должны умереть на своем посту, и поэтому пользовались любой возможностью отречься от престола и вести тихую жизнь в уединении (под наблюдением конечно же, как это требовалось, чиновников, приставленных к ним реальными властителями). Старший сын часто был еще совсем юным, когда сменял на троне своего отца. Младшие сыновья становились обычно главными священнослужителями — каннуси, и многие влиятельные буддийские храмы оставляли незанятыми главные духовные должности для членов императорской фамилии. При режиме Токугава дочерям императора сначала не дозволялось выходить замуж, а полагалось посвящать жизнь религии.

Киото очень гордился тем, что император живет именно в этом городе, тогда как торговое сословие в Эдо надеялось получить возможность обслуживать двор сёгуна. Купцы Киото очень старались получить заказы из императорского дворца.

Это, по-видимому, было не очень прибыльным занятием, но сопутствующий этому престиж привлекал клиентов, претендующих на изысканно-утонченный вкус, которые желали заплатить лишние деньги за то, что пользовались услугами из того же источника, который обслуживал «небожителей», как иногда называли придворных. Жители Киото время от времени видели обитателей дворцов, когда те отправлялись по официальным делам в своих экипажах с впряженными в них волами или верхом. Когда совершались путешествия на более отдаленные расстояния, возможно, в качестве эмиссаров, направляющихся в Никко48 почтить богато украшенный мавзолей Иэясу, или великое святилище Исэ, или в Эдо с целью переговоров, им бесплатно гарантировались услуги почтовых станций, а крестьяне были обязаны появляться или посылать делегатов, чтобы служить придворным носильщиками и предложить иные услуги.

Язык двора был чрезвычайно учтив и цветист, а сами придворные считались натурами довольно мягкими и меланхоличными, но, несмотря на это, к ним относились с величайшим почтением. Их занятия заключались в любовании цветами — ханами, цитировании стихов, начинающихся с последней буквы предыдущего, умении различать и ценить запахи нагретого благовонного дерева рандзятай (все это не одобрялось теми горожанами, которые соблюдали купеческий кодекс бережливости), были и более энергичные, но носящие обрядовый характер занятия, такие как церемониальные танцы под придворный оркестр и игры в ножной мяч, похожие на современный футбол и поло, целью которых была не победа, а грациозные манеры, демонстрируемые в процессе игры. Располагая возможностью развлечений извне, призывали театральные труппы и кукольников, чтобы скоротать свое свободное время, которое, несомненно, тянулось для них медленно, поэтому преступлений здесь не совершалось, да и правительство имело в своем распоряжении систему наказаний: их могли, например, наказать изгнанием.

В середине XIX века двор встает во главе переворота, в результате которого происходит свержение сёгуната и замена императорским правлением, чего не знали почти тысячу лет; таким образом, самый традиционный из японских институтов стал осуществлять контроль над политикой, положившей конец периоду традиционной Японии.

Поскольку император считался потомком богини Солнца, Аматэрасу-оо-но-миками — «великой священной богини, сияющей на небе», он был и гарантом плодородия и даже возделывал священное рисовое поле в окрестностях своего дворца, точно так же как китайский император нес ответственность за урожай своей многонаселенной страны. Религия, в контексте которой осуществлялись эти функции, была сочетанием поверий и обрядов, которые стали тем, что нам известно как синто — «путь богов». В синтоистском пантеоне были великие божества, участвовавшие в сотворении мира и Японии в частности, правящие небом, землей и подземным миром; там были и низшие божества — защитники семей и пятидворок в деревнях и городах, духи, населяющие деревья и камни, а также живущие в крестьянских хозяйствах и присматривающие за кухнями и туалетами; существовали боги, покровительствующие процветанию земледельцев и ремесленников или защищающие союзы торговцев. Великие боги принимали участие в событиях, отраженных в мифах, и поступали как простые мужчины и женщины, и, хотя их не изображали в человеческом образе, они, подобно более скромным духам, незримо присутствовали в священных местах, отмеченных веревкой из рисовой соломы, обвязанной вокруг дерева, камня или определенного места.

В основном обиталищем богов служило синтоистское святилище с несколькими вратами — ториями. Простые люди молились у самых дальних ворот, а внутренние врата были доступны лишь привилегированным персонам. Усыпальницы великих императоров древности и могильный курган Мэйдзи построены по тому же принципу: обычный народ должен поклоняться вдалеке, а члены императорского семейства и представители Хозяйственного бюро дворца могли находиться ближе.

Подойти к святилищу можно было только после очищения: мытья рук, споласкивания рта или ритуального очищения, исполняемого священником, размахивающим над головой верующего жезлом с нарезанными бумажными полосками гохэй. Жрецы проживали в крупных святилищах. В обычной деревне или в городском районе обряды занимали у них много времени, но в провинциальных или национальных святилищах было значительное число служителей, которые все свое время посвящали обрядам.

В более давние времена служительницами в храмах были женщины, которые выполняли функцию посредников (медиумов) для установления контакта между земным миром и миром мертвых. В фильме Акиро Куросавы «Расёмон»49 дух убитого человека дает свою версию преступления, что передается через жрицу. В эпоху Токугава тем из них, кто еще был в живых, пришлось пасть до уровня деревенских знахарок и даже проституток. В числе храмовых служителей были женщины, которые принимали участие в храмовых танцах, но в общем они играли незначительную роль в совершении обрядов. Священники (даже монахи), однако, женились, и обычно сын сменял отца в храме, который вместе с прилегающей к нему землей был фактически частной собственностью священника, хотя правительственный чиновник осуществлял контроль как над синтоистскими, так и над буддийскими храмами.

Синтоистский священник выступал в качестве посредника между народом и богом. Он получал подношения, возносил молитвы и организовывал театрализованные представления на мифологические сюжеты по определенным праздничным дням; осуществлял много разнообразной административной работы — от раздачи амулетов и защитных надписей в обмен на подношения до управления земельными наделами. В великих святилищах, таких как Исэ или Миядзима, нужно было заботиться и о паломниках. Помогали служителям агенты крупных храмов. О них уже упоминалось как об устроителях паломничества для крестьян по принципу «все включено». Те же услуги они оказывали городскому населению; кроме того, продавали людям, не имевшим возможности отправиться в путешествия к святыням, амулеты и надписи оттуда, а также передавали за вознаграждение определенному божеству просьбы и молитвы, которые просители предпочли бы воздать лично, если бы у них нашлись на то время и деньги.

В целом от синтоистских монахов не требовалось быть аскетами. Их религия предполагает полноту жизни, получение удовольствий от еды, питья и семейной жизни. Несмотря на то что до эпохи Мэйдзи обе религии — синто и буддизм — теоретически составляли единое целое, так что синтоистские боги вошли в буддийский пантеон, хотя и с некоторыми незначительными исключениями, различия между двумя религиями, как и между буддийским и синтоистским духовенством, оставались довольно четкими. Святилище Исэ, богиня которого считалась родоначальницей императорской фамилии и, следовательно, семейным божеством императора, было единственным храмом, на территорию которого буддийские монахи не допускались, и там даже изобрели особый унизительный язык для общения с ними, называли «бритой башкой».

Буддийская вера значительно отличалась от религии синто, поскольку в основном не служила посредником между верующими и Буддой. Монахи стремились через свои молитвы пройти по ступеням мироздания, чтобы достичь просветления — сатори. Некоторые из сект, возникших со времени появления буддизма в Японии, сами превратились в отдельные религии. До того как Киото стал столицей в 794 году, дворец императора находился в Наре, и именно в этом городе до сих пор сохранились великие храмы старых сект, верования которых не касались широких масс, — все время посвящалось охране своих сокровищ и философским дискуссиям. Несколько веков спустя появились другие культовые учреждения — великие монастырские и храмовые комплексы на горе Хиэй, к востоку от Киото, и на горе Коя к югу от Осаки. После вооруженного столкновения с войсками Оды Нобунаги они уже не были столь влиятельными, как раньше, но все еще сохраняли свое значение. Буддийское учение, которому они следовали, изобиловало символическими ритуалами, а тайное учение секты дзэн с центрами вокруг Киото и в Камакуре, административном центре раннего сёгуната, сводило ритуал к минимуму, но концентрировало усилия на обучении медитации и поисках просветления — аскетизм этого учения, упор на интуицию и власть очень импонировали воинскому сословию.

Все эти секты учили, что человек способен достичь просветления собственными усилиями, хотя другие могут помогать ему либо своими знаниями, либо подходящими молитвами, и объясняли, как быстрее пройти после смерти путь до следующей инкарнации. Позже появились различные секты «чистой земли», которые учили, что спасение человека зависит от усилий другого будды по имени Амида (на санскрите — Амитабха), который даст вечную радость тем, кто искренне и с верой в душе повторяет фразу: «Слава будде Амиде!» — поскольку они проведут остаток вечности, сидя на цвете лотоса в пруду перед троном Амиды в его рае в западных землях50.

Последняя секта появилась как раз перед эпохой правления сёгунов Токугава, она следовала учению монаха по имени Нитирэн и вылилась в националистическое течение нетерпимости и также сильно пострадала от преследований.

Одним из последствий распространения учений «чистой земли» и Нитирэна было то, что буддизм стал народной религией, вместо того чтобы быть личным делом каждого человека или сообщества людей, занимающихся религией профессионально. Большая часть населения могла ходить на службы, чтобы повторять нараспев фразы, которые, считалось, спасут их в грядущей жизни. И хотя буддизм не сохранил в целом свое политическое влияние, которым пользовался прежде, но стал более тесно связан с простыми людьми.

Рис. 51. Изготовитель благовонных палочек для воскурений. Он использует замысловатый ворот, под давлением которого из палочек, которые нарезает сын ремесленника с характерной мальчишеской прической, выступает благовонная смола

Еще одним фактором, который способствовал распространению буддизма, было то, что во исполнение указов против христианства каждый житель был обязан засвидетельствовать свою религиозную принадлежность и внести свое имя в приходские списки буддийского храма. Наблюдалась тенденция к увеличению числа храмов, многие строились в деревнях.

Хотя адептам некоторых ветвей секты «чистой земли» дозволялось вступление в брак, подавляющее большинство священнослужителей придерживалось целибата; они были вегетарианцами, избегали сакэ и сильно пахнущих трав. Монахи имели разряды, или ранги, которые присваивались им по мере обучения, эта система существовала в великих храмах, выполняющих важную роль семинарий.

Рис. 52. Две лавки с буддийскими принадлежностями. Та, что справа, «Хакура-я», по-видимому, специализируется на четках, в то время как в «Абура-я» продаются не только четки, но и похоронные таблички (на полках слева). Монахи в «Абура-я» с надетыми оплечьями кэса

Не существовало никакой территориальной системы, похожей на епархии в христианской церкви. Буддийский священнослужитель опирался на руководство семинарии, где обучался и от которой мог зависеть его храм. При правлении сёгунов Токугава, по крайней мере в самом начале их правления, в большинстве храмов служили монахи секты дзэн. Нельзя считать, что они проводили все свое время в медитации и бились над решением неразрешимых загадок — ведь они были заняты управлением своими храмами и присматривали за паствой; в частности, созывали людей, чтобы исполнить похоронный обряд, если умирал прихожанин.

Буддизм всегда был связан с вопросами о смерти. Этот мир в конце концов всего лишь ступенька в череде существований, и прощание с ним, естественно, сопровождалось буддийскими обрядами. Существовал относительно небольшой слой населения, который не имел никакого отношения к буддизму, но был приверженцем только синтоистской религии, и для этого существовал синтоистский похоронный обряд, очень напоминающий тот, что совершали немногочисленные семейства, которые придерживались исключительно конфуцианства, и состоящий в захоронении тела, а не кремации. Буддийские обряды, однако, почти всегда требовали сожжения, и дымок погребальных костров на огромных площадях, отведенных для кремации в больших городах, символизировал скоротечность жизни. В сельских районах приверженцев буддийской веры могли предать земле, хотя на протяжении всей эпохи Токугава все шире распространялась кремация. Даже умерших императоров хоронили по буддийскому обряду, как и большинство сёгунов, за исключением первого, Иэясу, чьи останки, перенесенные с места упокоения в Сидзуоке, были преданы земле в великом и богато украшенном святилище в Никко.

Когда человек умирал, из храма звали монаха, он приходил и пел несколько подходящих случаю строк из буддийских священных сутр, представлявших собой перевод оригиналов на китайский язык; пение могло перемежаться ударами в колокольчик (не той формы, что обычно бывает у колокольчиков на Западе, а больше похожего на шар) на раздутом кольце для многократного повторения звука или иногда ударами по деревянному барабану, по форме напоминающему тыкву. После отпевания волосы с трупа сбривали, а тело обмывали, облачали в белый хлопковый саван и клали в гроб обычно в форме бочонка. Тело помещали в гроб, как правило, в сидячем положении. Крышку плотно закрывали, и до следующего утра длилось бдение с горящими свечами и курящимися благовониями, а также прилежное чтение сутр священных книг. На следующий день гроб в сопровождении скорбящих родственников и монахов, произносящих сутры, несли на носилках к месту захоронения или кремации. Пышность церемонии, естественно, зависела от благосостояния семьи: бедный крестьянин не мог позволить погребальный костер, и уголок своего земельного надела он оставлял для места захоронения.

После кремации пепел обычно собирали и клали под могильный камень на кладбище, примыкающем к храму, или в Киото, в одном из мест, что с древних времен предназначалось для таких целей. Лаковая табличка с написанным буддийским посмертным именем умершего — каймё помещалась на буддийский алтарь, существовавший в большинстве домов, а также, возможно, в храме, прихожанами которого была семья.

Особые обряды, требующие чтения сутр и молитв, отправлялись в определенные дни. Семь раз через каждые семь дней после смерти (то есть до сорок девятого дня) возносились особые молитвы по покойному, поскольку считалось, что в эти дни, а особенно на семнадцатый, тридцать четвертый и сорок девятый, принимается решение о той жизни, которую усопшему предстоит прожить, поэтому ему особенно нужна помощь в эти дни от тех, кого он оставил в бренном мире. Если умерший был особенно добродетелен или греховен, его будущее решается без промедления, но в большинстве случаев требовалось рассмотрение его достоинств, и благовония, поднимающиеся из мира живых, могли оказать благоприятное влияние на дальнейшую судьбу покойного. Другие поминовения происходили в годовщину смерти, и также определенные даты имели большее значение, чем все остальные: первая, третья, седьмая, тринадцатая, семнадцатая и так далее до пятидесятой, а после этого через каждые пятьдесят лет. По такому случаю благочестивое семейство обычно посещало храм и заказывало чтение молитв, свечи для вожжений и воскурение фимиама. Исполнение таких услуг было постоянным занятием монаха и стабильным источником его дохода.

Семья также должна была соблюдать траур, продолжительность которого зависила от близости родства усопшего: от пятидесяти дней — по родителям, тридцать дней — по мужу, двадцать дней — по жене, до трех дней — по племяннику или племяннице. Этот период траура был временем, когда скорбящий должен удаляться от мира, чтобы не осквернять других; в частности, не должен был приближаться к синтоистскому святилищу, чтобы не произошло осквернения смертью, а чтобы избежать этого полностью, ему запрещалось проходить через тории — врата храма. Входить в дом через главный вход также было запрещено; свадьбы откладывались, не позволялось никакой музыки, нельзя было производить раздел имущества, пить сакэ или есть мясо, бриться или стричь волосы. Кроме всего этого, нужно было долго носить траурные одежды, максимально — тринадцать месяцев — это траур по родителям. Этот обычай относился в основном к придворным, которые носили траур, и воинам, которые надевали черное кимоно с семейным гербом (моном); особое внимание уделялось тому, чтобы голова была покрыта, пусть хотя бы бумагой, чтобы не осквернять солнце.

Буддийских монахов можно было видеть на улицах, когда они шли на похороны и поминовения, а также во время летнего праздника Бон, когда души умерших навещают землю, и по такому случаю возносились молитвы. Послушников также можно было видеть рядом с большими буддийскими школами — ведь они, одетые в белое исподнее кимоно, подпоясанное кожаным ремнем, черную куртку, соломенную шляпу и соломенные сандалии или деревянные башмаки на босу ногу, обычно каждый день выходили на улицы со своими плошками для подаяний — хати — и собирали милостыню. Одеяния авторитетных священнослужителей зависели от их ранга и секты, а также, несомненно, от средств, какими они располагали, но обычная одежда была такой же, что и у послушников, за исключением кэса — полоски ткани, перекинутой через левое плечо и опоясывающей талию справа налево. Кэса символизировала облачение, которое носили первые буддийские монахи, проповедовавшие учение Шакьямуни в Китае. Головы их были бритыми — акт посвящения в буддийские монахи символизировало ритуальное бритье головы, — и они носили четки, бусины которых можно было «пересчитывать» как молитвы, или их можно было потереть между ладонями, чтобы бусины стучали одна о другую, отпугивая злых духов и изгоняя привидения.

Монах, находящийся вдалеке от своего храма, мог посетить дом одного из прихожан, которые выполняли обет поддерживать храм как финансово, так и морально, и часто угощали храмовых служителей. Монаха можно было позвать на семейный совет, и в усадьбах даймё всегда находились монахи, которые не только следили за соблюдением буддийских ритуалов, но также были писцами, каллиграфами, распорядителями чайной церемонии. Иногда они выступали с проповедью и часто бывали единственными доступными людьми с некоторыми навыками публичных выступлений.

Кроме этих почетных занятий, некоторые монахи не чурались развлечений за пределами своих храмов, и некоторых из них почти всегда можно было увидеть в зрительных залах театров. Многие вступали в гомосексуальные связи с храмовыми прислужниками, а мальчики (этот вид проституции процветал в то время) считали их своими надежными клиентами. В то же время монах, который скрывал свою подружку в какой-нибудь тайной комнате храма, был постоянным героем популярной литературы.

Монахи, исполняющие в своих храмах религиозные обряды, обучались этому с детства. Было много и таких, кто приобщался к религии, чтобы удалиться от мира. Ими чаще всего бывали люди старшего возраста, главы семейств и их жены, даже воины высокого ранга, которые пожелали оставить управление делами и вести тихую жизнь в уединении или, возможно, стать поэтами и художниками. Женщины тоже могли стать монахинями и жить в монастырских кельях. Существовали еще и монашки другого рода или, по крайней мере, притворяющиеся таковыми, которые бродили по большим дорогам, распевая для видимости буддийские сутры, но всегда были готовы заменить их песнями менее возвышенного содержания, а также выполнением иных услуг. Они составляли часть людей на периферии буддизма, чьи занятия бывали сродни тому, что делали уличные комедианты и нищие. Они обычно танцевали, доводили себя до неистовства битьем в грудь или звоном в колокольчик и даже проповедовали на углах улиц. В те времена легкие формы сумасшествия считались забавным зрелищем, людей не совсем в своем уме обычно просили устраивать представления на потеху зрителей. Эти полунищие, развлекающие других своим фиглярством, сливались в одно сословие — парии. Буддийские монахи сами находились вне сословной системы и не вписывались ни в одну из категорий, с ними обращались скорее как с воинами (конечно же без права на самоубийство), но наказывали высылкой из их храмов или полным затворничеством там.

Кроме священнослужителей существовали предсказатели, имеющие практические навыки китайской науки об инь и ян — женском и мужском началах. Они занимались составлением календарей и изучали звезды, были знакомы с компасом и с физиогномикой, с ними советовались практически в самых различных сферах человеческой деятельности. Дата свадьбы выбиралась в соответствии с гороскопами вступающих в брак; день начала строительства дома, направление, куда дом должен быть обращен, расположение комнат — все зависело от их наставлений. В VIII веке выбор места, где закладывать город Киото, был осуществлен по их советам, предусматривавшим, в том числе, и защиту от демонов горами, которые окружают город со всех сторон, за исключением юга, — и с плачевным результатом: в Киото холодно зимой и жарко летом. В эпоху Токугава практикующих предсказателей насчитывалось несколько десятков тысяч, и они были облечены значительной властью. Некоторые буддийские и синтоистские священнослужители были к тому же опытными астрологами, поэтому занятия предсказателей не всегда существовали отдельно от этих двух религий.

Еще одну группу профессионалов, которые также были вне сословной системы, составляли лекари. Им также было даровано право носить большой меч, иметь фамилии. Волосы у них обычно были коротко пострижены, но без выбритой зоны, и, таким образом, их было легко узнать по внешнему виду. Лекари передавали свои знания сыновьям, которых они также отправляли работать под руководством искусных знатоков своего дела в Киото и другие города. Их умения в основном базировались на достижениях китайской медицины, в которой широко используются растительные средства; снадобья врачеватели приготавливали своими руками, выращивая растения в садах, примыкающих к их домам. Лекарства, которые они использовали от внутренних болезней, часто бывали эффективными, а многие применяются до сих пор; лекари также были искусны во врачевании ран от меча, но хирургия была не на высоте, хотя контакт с военными врачами голландской фактории в Нагасаки привнес новые, более глубокие знания в анатомии, и к XIX веку лучшие лекари сочетали передовые восточные и западные приемы лечения. Фактически в некоторых областях японская медицина опережала западную, и метод общей анестезии был открыт в Японии раньше, чем в Америке.

Лекарства обычно принимали в форме порошков, и для каждого больного специально разрабатывали состав, который подходил ему лично. Почти каждый имел при себе запас своих особенных средств, и попотчевать ими из коробочки на поясе — инро — какого-нибудь несчастного незнакомца, с приступом заболевания или раной, считалось одолжением со стороны прохожего.

Рис. 53. Слепой массажист

Существовали некоторые формы лечения, которые практиковались узкими специалистами. Очень часто можно было видеть слепых массажистов, бредущих по своим делам с посохами, играющих на флейтах, оповещая о своем появлении всех встречных. Японские мастера владели различными техниками массажа — от быстрого похлопывания и растирания плеч, чтобы снять усталость и напряжение (это должна была уметь делать любая покорная жена для своего мужа или свекрови), до массажа всего тела с поколачиванием и растягиванием. Ломоту и боли и даже некоторые болезни лечили моксой51. Для этого щепотку растительного порошка клали на одно или несколько определенных мест на теле и поджигали. Такая процедура считалась особенно эффективной при мышечных болях. Другие практикующие лекари использовали тонкие серебряные иглы, глубоко вкалывая их в строго определенные тщательно выбранные места на теле (акупунктура). Оба этих способа лечения до сих пор широко применяются, и проводятся исследования, чтобы дать научную оценку эффективности такого метода.

Кроме священнослужителей и лекарей в Японии были и другие ученые люди. В их число входили конфуцианцы, а также те, кто изучал литературу и историю Японии. Жизнь великого поэта Басё вполне может служить примером того, как некоторые японцы выпадали из сословной системы, особенно если имели литературные или интеллектуальные способности. Более удобно называть его Басё, хотя он был известен под этим именем лишь в период приблизительно между 1680 годом и годом его смерти — 1694. Его подлинное имя — Мацуо Мунэфуса52. Мацуо было фамильным именем, и, как приличествует человеку самурайского происхождения, он имел обычный список личных имен, которыми пользовался в разное время и для различных целей (а также необычно большой коллекцией из пятнадцати псевдонимов, которыми он пользовался в разные периоды своей жизни). Он родился в 1644 году в маленьком призамковом городке Уэно, провинция Ига, и был взят на службу в замок, чтобы составить компанию одному из сыновей господина, имя которого было Тодо Ёситада.

Видимо, Басё пришлось учиться вместе с Ёситадой у тех же учителей, один из которых произвел на него особенно сильное впечатление. Этот наставник читал со своими учениками древнюю японскую литературу и учил их состязаться в стихосложении — утаваси, что было в моде в то время (сочинение семнадцатислоговых стихов, позднее названных хайку (хокку), с добавлением чередующихся строк из четырнадцати и семнадцати слогов, группой стихотворцев, собиравшихся ради этого вместе, как на праздник). Ёситада и его товарищ также изучали военные искусства и китайскую классику. В 1666 году молодой господин умер, и потрясение от его смерти подвигло Басё на бродячую жизнь. Для этого он разорвал свои феодальные обязательства и стал беглецом, но, видимо, его не преследовали, и тревоги он не испытывал. Такой образ жизни он вел приблизительно до 1680 года. Какое-то время он проживал в Эдо под покровительством одного ученика своего старого учителя стихосложения; этот человек даже нашел ему должность, имевшую отношение к каким-то гидротехническим работам, что, видимо, вряд ли было подходящим занятием для Басё.

Рис. 54. Басё в странствии со своим спутником

Он приобретал все большую известность как поэт, а собрания его сочинений публиковались все чаще. В Японии издавна существовала традиция, по которой человек с литературными талантами мог стать индзя53 — удалиться от мира в хижину отшельника, где его жизнь будет протекать в созерцании природы, разговорах с друзьями-единомышленниками и записывании своих мыслей. Теперь у Басё появился шанс вести такую жизнь, поскольку один из его покровителей имел поместье в Фукугаве, в то время сельскохозяйственном районе к востоку от Эдо, и здесь он разрешил Басё жить в хижине, где прежде размещались те, кто охранял его владения, а к тому же обеспечивал поэта пищей и одеждой. Друзья Басё помогли ему переехать (что не представляло труда, — ведь ему нужна была лишь самая простая утварь), и один из них подарил ему декоративное банановое деревце — басё, чтобы посадить рядом с хижиной.

Его жилище стали называть «обителью банановых листьев» — «басё-ан». С тех пор поэт стал известен как «мудрец басё», это имя он и принял — Басё.

В уединении он вел простую жизнь, насыщенную поэтическим вдохновением и работой мысли. У хижины собирались его друзья, они приходили пешком или, возможно, приплывали на лодке, и обычно все вместе занимались сочинением стихов, обсуждали написанное, стремились добиться поэтического совершенства, выработать свой собственный стиль. Гости обычно приносили Басё подарки, в основном еду, точно так же и сегодня люди, обучающиеся традиционным искусствам, считают своим долгом отблагодарить преподавателей за науку. Басё тоже, в свою очередь, навещал наставников, которые обучали его китайскому стихосложению, живописи (это было взаимовыгодное предприятие, поскольку его учитель рисования был одним из тех, кого он обучал стихосложению) и прежде всего дзэн-буддизму.

В последние десять лет жизни, в подражание китайским и японским поэтам прошлого, Басё отправлялся в путешествие по Японии, пользуясь возможностью неоднократно навещать свою семью в провинции Ига. Для таких странствий он одевался как буддийский монах: и в практических целях — чтобы миновать заставы без особых расспросов, и из-за действительно почти монашеского образа жизни, отрешения от суетного мира (он даже дал обет безбрачия), преданности дзэн-буддизму. В одном из своих дневников поэт повествует нам о многочисленных прощальных вечеринках, которые устраивались в его честь, когда он отправлялся в одно из своих странствий. Ученики развлекали его, а один стихотворец, бывший владелец замка, который удалился от дел, чтобы проводить свои дни в занятиях искусством, милостиво послал ему свое сочинение; другие брали его с собой на лодочные прогулки, в то время как некоторые дарили теплые носки или деньги на новые сандалии.

Басё нужно было брать с собой совсем немного багажа, поскольку он полагался в основном на гостеприимство бывших учеников и собратьев-поэтов. В благодарность за гостеприимство Басё обычно оценивал их стихотворения, принимал участие в поэтических состязаниях и оставлял им свои стихи. Когда Басё находился в пути, а шел он обычно пешком, лишь изредка ехал верхом на вьючной рабочей лошади — ведь он не торопился, — то обычно наблюдал природу и сочинял об этом стихи. В конце жизни, перед смертью, в одном из таких путешествий в Нагою, он написал прощальное стихотворение, в котором кратко изложена вся его жизнь:

Таби-ни яндэ
Юмэ ва карэ-но о
Какэмэгуру.
В пути я занемог.
И все бежит, кружит мой сон
По выжженным полям54.
загрузка...
Другие книги по данной тематике

А. Ю. Тюрин.
Формирование феодально-зависимого крестьянства в Китае в III—VIII веках

В.М. Тихонов, Кан Мангиль.
История Кореи. Том 2. Двадцатый век

Коллектив авторов.
История Вьетнама

Э. О. Берзин.
Юго-Восточная Азия в XIII - XVI веках

В.М. Тихонов, Кан Мангиль.
История Кореи. Том 1. С древнейших времен до 1904 г.
e-mail: historylib@yandex.ru