Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Адольф фон Эрнстхаузен.   Война на Кавказе. Перелом. Мемуары командира артиллерийского дивизиона горных егерей. 1942–1943

Большая неразбериха

   Ко всему этому добавилась новая проблема – нехватка боеприпасов! Мы получили сообщение, что необходимо как можно экономнее обходиться с артиллерийскими боеприпасами, поскольку Керченский пролив непроходим, а снабжение наземным транспортом более не представляется возможным, так что речь теперь может идти только о доставке по воздуху. (В конце января – начале февраля наступающие советские войска из района Армавира продвинулись к Таганрогскому заливу Азовского моря и отрезали немцев на нижней Кубани на все более сокращавшемся плацдарме. – Ред.) Я с ужасом думал о том времени, когда мы не сможем поддерживать артиллерийским огнем сильно потрепанных в боях союзников. Поэтому я со своим адъютантом отправился в Северскую, чтобы попробовать лично раздобыть там что-нибудь в артиллерийском полку, а в крайнем случае – и в дивизии. По счастью, мне способствовал успех. Я со своим адъютантом намеревался остаться на ночь в Северской, чтобы там как следует выспаться в нашей тамошней штаб-квартире, где обитал Нитман. Это казалось мне тогда подарком небес, почти что отпуском на родину. Я также получил согласие командира полка, заверив его, что управление огнем артиллерии находится в надежных руках Герда Мейера и командира 2-й батареи. Нитман проявил заботу о моем здоровье и измерил мне температуру. Когда я вернул ему термометр, позвонил командир полка и сообщил, что предполагается новая атака русских. Поэтому он полагал необходимым, чтобы я тотчас же отправился ближе к передовой для управления огнем. Это совершенно меня не устраивало, поскольку я уже полностью расслабился.

   – У меня температура тридцать девять с половиной градусов, господин полковник!

   Еще не успев закончить это предложение, меня охватило чувство стыда. Разве не точно теми же самыми словами отговаривался тот самый подлец, который не хотел возвращаться в бой у горы Индюк?

   – Тем не менее, – услышал я в трубке голос командира полка, – я хотел бы просить вас тотчас же отправиться к передовой, если у вас есть хоть какие-нибудь силы. При сложившемся положении для меня весьма важно, чтобы передовым наблюдателем быт германский офицер.

   – Так точно, господин полковник, отправляюсь немедленно.

   Нитман слышал наш разговор и был возмущен таким безрассудным отношением командира полка.

   – Зачем вы поддались на уговоры, господин майор? Я надеялся, что вы проявите твердость.

   – Что вы понимаете под «проявите твердость»? Думаю, что я именно теперь должен проявить твердость. А тогда я оказался в положении, когда надо было проявить слабость.

   Нитман, в чьих жилах текла кровь старых солдат, вытянулся по стойке «смирно»:

   – Господин майор прав. Я прошу о разрешении утром самому отправиться на передовую. Все дела здесь я передам санитару-фельдфебелю.

   – Согласен.

   На своем «Фольксвагене» мы проехали до Консулова (Свободный. – Ред.) и переговорили там с солдатами из 2-й батареи. Нам посоветовали девятьсот метров до нашего КП пройти пешком и обязательно с оглядкой по сторонам. На этом отрезке совсем недавно был замечен русский патруль. Если бы мы и дальше двигались на автомобиле, то непременно попали бы под его огонь. Мы последовали этому совету. На ночном небе ярко светила полная луна. На середине пути мы пошли неглубоким оврагом через буковый лес. Через несколько минут я услышал слева от нас на небольшом удалении русскую речь. Я схватил своего адъютанта за руку:

   – Что это такое?

   – Наверное, «хиви», – прошептал он мне в ответ, – которые собирают здесь хворост. Они тоже должны нас слышать – ведь мы же разговаривали довольно громко. Если бы это не были «хиви», вряд ли бы они стали так беззаботно болтать, но просто тихо покончили бы с нами.

   Когда через пять минут мы добрались до нашего командного пункта, то услышали позади себя в буковом лесу интенсивную перестрелку. Немедленно отправленный туда дозор обнаружил точно на том месте, где мы чуть ранее услышали русскую речь, несколько румынских санитарных повозок, которые должны были вывезти раненых и которые следовали за нами с пятиминутным интервалом. Русские разграбили повозки и увели с собой лошадей. Рядом с повозками лежали расстрелянные сопровождающие, возчики и санитары.

   Над несколькими небольшими крестьянскими домишками, в которых размещались штабы и конная артиллерия, царило напряженное молчание. Этот опорный пункт – если только его можно было так называть – располагался на полого поднимавшемся к Лабине склоне и несколько правее линии, по которой проходили леса, покрывавшие левый склон. Там на опушке леса стояли рейтары – как некогда в Германии называли артиллеристов конной артиллерийской батареи – с карабинами на изготовку. Когда мы с адъютантом, переговариваясь, приблизились к ним, один из них, крупный мужчина, подошел к нам и сказал:

   – Пожалуйста, говорите потише, господин майор. Как раз здесь в лесу появились русские. Они, по-видимому, еще не заметили, что мы залегли здесь наверху.

   – Откуда вы так хорошо говорите по-немецки?

   – Да я немец из Трансильвании. На нашей батарее нас таких несколько человек.

   – Ах да, вы же теперь относитесь к Румынии[32], а не к Венгрии. Об этом я как-то не подумал.

   – Так точно, и, к сожалению, не к Германии. Но под румынами все же лучше, чем под венграми.

   Из всего случившегося и виденного нами можно сделать вывод, что мы, вероятно, окружены противником уже с трех сторон. Оставался еще открытым лишь наш правый фланг. Я доложил об этой ситуации в штаб дивизии. Несмотря ни на что, мы улеглись привычным нам уже образом и тут же провалились в сон от усталости. Я проснулся от зуммера в наушниках, которые мой адъютант надел на голову. Сам он продолжал спать, ничего не замечая. Мне пришлось растолкать его. Еще сонным голосом он пробормотал в микрофон что-то неразборчивое.

   – Черт побери! – крикнул я ему. – Проснитесь же, наконец! Что там происходит?

   Только теперь он по-настоящему проснулся и попросил повторить сказанное. Затем обратился ко мне:

   – Хорошо, что господин майор взял меня с собой в этот поход. Это был начальник штаба дивизии. Дивизия завтра рано утром идет с сильным подкреплением в атаку, чтобы расчистить нам дорогу.

   – Надеюсь, они появятся не слишком поздно, – вздохнул я.

   Но мой адъютант этих слов уже не услышал. Он снова захрапел.

   Когда мы наконец проснулись, сквозь маленькое окошко светило яркое солнце. Едва мы встали с наших нар, как из Консулова (Свободного) до нас донеслись звуки ожесточенного боя. Выбежав из блиндажа, мы поняли, что русские наступают из низины слева от нас на Консулов (Свободный) и что там теперь они предприняли атаку на стоявший на окраине деревни взвод 2-й батареи. Несмотря на то что мы находились на возвышенности, из-за плотного букового леса разобраться в ситуации было нелегко. Мы видели только непрерывные вспышки выстрелов обоих орудий, которые наверняка вели огонь едва ли не в упор. Поскольку враг находился почти перед дулами орудий, поддержка с нашей стороны ружейно-пулеметным огнем тоже была невозможна, так что разыгравшаяся драма завершилась за несколько минут. Сначала мы услышали мощное русское «ура!», затем наши орудия замолчали. Враг теперь штурмовал непосредственно огневые позиции. Вскоре после этого мы увидели, что русские уводят нескольких взятых в плен артиллеристов в низину, из которой они наступали. От ярости и бессилия я закусил губу.

   – Организовывать атаку для их освобождения слишком поздно!

   – Смотрите, вон подходят! – крикнул мой адъютант.

   С другой стороны Консулова (Свободного) внезапно появилась батарея штурмовых орудий. Но что это? Батарея остановилась на почтительном расстоянии от села, не делая никаких попыток вступить в бой.

   – Да командира этой батареи надо отдать под трибунал! – пробормотал мой адъютант. – Прошу господина майора направить донесение об этом в штаб.

   Несколько позже в своем донесении о ходе боя в штаб артиллерийского полка я сообщил и об этом инциденте. Прежде чем дать дальнейший ход этому документу, командир полка навел справки о командире батареи штурмовых орудий. Затем он позвонил мне и сказал следующее:

   – Я разобрался в инциденте с батареей штурмовых орудий. Она находится в составе авиаполевой[33] дивизии люфтваффе и не имеет никакого боевого опыта. Это было ее первое столкновение с противником. Должны ли мы настаивать на том, чтобы ее командир, который, возможно, был отважным летчиком, был отправлен в военный трибунал и приговорен по меньшей мере к лишению звания и пребыванию в штрафном батальоне? Не лучше ли дать ему возможность проявить себя или вернуть обратно в авиацию? Я буду говорить с его командиром, хода вашему донесению не дам. Согласны?

   – Так точно, господин полковник.

   Но вернемся к сражению за Консулов (Свободный). Пока мы еще злились на поведение батареи штурмовых орудий, стоявший рядом с нами румынский полковник неожиданно произнес:

   – Слава богу! В бой вступила германская пехота!

   Позади батареи штурмовых орудий внезапно появились цепи германских пехотинцев, побудив тем самым и батарею прийти в движение. Но еще до того, как те и другие достигли деревни, орудия моей 2-й батареи снова открыли интенсивный огонь. Что же там произошло? Естественно, я узнал об этом только позже, но сообщу здесь об этом тотчас же.

   Когда русские штурмовали огневые позиции батареи, дело дошло до рукопашной. Почти все орудийные расчеты один за другим пали в бою или получили тяжелые ранения. Пять артиллеристов, получивших только легкие ранения или вообще невредимых, были взяты русскими в плен. Лишь один человек избежал этой бойни, унтер-офицер, получивший пулевое ранение в плечо навылет. Ему удалось добраться до погонщиков вьючных животных, которые скрывались в дальней части деревни, и собрать их для контрудара. Ему удалось сделать это главным образом потому, что русские были заняты грабежом – они рылись в вещах артиллеристов, находившихся в блиндаже рядом с огневой позицией. Позднее было точно установлено, что русские растаскивали только продукты и письма, пришедшие по полевой почте, которые они использовали как заменитель сигаретной бумаги. Наш офицер привел мародерствующего противника в полное замешательство, штурмом отбил батарею и тотчас же открыл из орудий огонь по отступающему противнику. Но все это представляло собой только часть боя. Другие силы русских действовали, уже оставив деревню далеко у себя за спиной, и здесь нарвались на посланных на помощь артиллеристам германских солдат. Вскоре мы поняли, что и здесь бой клонится в нашу пользу. Поэтому мы вернулись в хату, чтобы по телефону поставить штаб дивизии в известность о новом изменившемся положении. Из соседнего двора, где расположился Герд Мейер со своим штабом и где находился также пункт связи с нашими передовыми наблюдателями, мне удалось установить необходимое соединение. Когда телефонист во время моего разговора со штабом случайно бросил взгляд в окно, он заметил на удалении ста пятидесяти метров от нас русских пехотинцев, во все большем количестве прибывавших из расположенной справа от нас низины и приближавшихся к дому. Схватив стоящий посреди комнаты пулемет, телефонист открыт дверь и длинной очередью сразил первых русских, уже почти подошедших к дому. Эта неожиданность сработала, и вся масса пехотинцев, кроме оставшихся неподвижно лежать на земле, немедленно скрылась обратно в низине. Но оттуда тотчас же по нам был открыт огонь, и враг, явно почувствовавший наши слабые места, пошел в организованное наступление. Похоже, приближались наши последние часы.

   Но тут мне было дано узнать, что старый толстый румынский вахмистр, в котором я увидел столь мало героического, на самом деле, как и считали все его офицеры, является подлинным героем.

   Отдавая команды резким, непреклонным тоном, он собрал человек тридцать из команды своего штаба – денщиков, поваров и телефонистов. Став сам во главе этого воинства, он быстро повел их на прорвавшихся русских.

   Герд Мейер растерял бы свои лавры смельчака, если бы ему не удалось отбить удар противника со своими немногими людьми. Я думал, дело дойдет до рукопашной, но неприятель, несмотря на свое преобладание, снова отошел в низину. Наши люди стали преследовать отступающих и исчезли из вида. По звукам боя мы решили, что противник теперь оказался между двух огней. Ожесточенная перестрелка продолжалась около десяти минут. Затем наступила полная тишина. Я напряженно вслушивался некоторое время и тут заметил полковника, который, стоя рядом со мной перед нашим домом, вопросительно глядел на меня. Затем он показал пальцем на устеленный телами павших луг, на котором появилась плотная фигура нашего вахмистра. Тяжелыми шагами вахмистр приблизился к нам. Его китель был пропитан кровью. Остановившись перед полковником, он щелкнул каблуками и отрапортовал словами, которые я здесь непременно должен привести:

   – Около ста пятидесяти русских немецкой контратакой были выбиты с позиций и попытались прорваться через нас. Нашим контрударом они были отброшены в низину навстречу их преследователям. Произошла ожесточенная схватка, в ходе которой русские немцами и нами были уничтожены полностью, лишь двое были взяты в плен.

   (Автор подробно и с удовольствием описывает местечковую победу над прорвавшейся советской ротой – слабое утешение в обстановке перманентного разгрома немцев в этот период. – Ред.)

   Произнося этот рапорт, вахмистр становился все бледнее и бледнее. Закончив его с видимым напряжением, он снял карабин с плеча, взял его в положение «к ноге» и доложил сначала громким, а потом прерывающимся голосом: «Ранен!» Не успели мы поддержать его, как он рухнул ничком, словно подрубленное дерево.

   Но вся необычность этого происшествия на этом не закончилась, но только еще больше возросла. Обычно на редкость флегматичный старший врач проявил необычайную энергию и быстроту, обследуя и перевязывая раненого. Оказалось, что вахмистр, во время перестрелки лежа на животе, получил огнестрельное ранение, причем пуля вошла в районе затылка, а вышла из правого подреберья. Трудно было понять, как после такого тяжелого ранения он мог так долго продержаться. Он не только продолжал командовать контрударом до самого конца, но и смог найти в себе силы сделать ясный и четкий доклад. Теперь он, надежно перебинтованный, лежал на носилках, совершенно бледный, и, не в силах произнести ни единого слова, только смотрел на своего полковника. Тот снял свою элегантную и дорогую, подбитую мехом шинель и заботливо укутал ею раненого. Все мы, не говоря ни слова, еще раз пожали герою руку. Затем его унесли санитары. Трое суток спустя полковник получил свою шинель обратно. Она вся была пропитана кровью. Мне не было необходимости задавать вопросы о судьбе вахмистра. Скорбные лица офицеров говорили сами за себя.

   В описанном мной происшествии было нечто театральное. Германский вахмистр, окажись он в такой ситуации, вряд ли стал бы проделывать ружейные приемы, а германский полковник вместо своей шинели укрыл бы раненого войлочной накидкой, которая с успехом выполнила бы ту же роль. Но то, что произошло здесь, имело, без всякого сомнения, символическое значение, которое так любят разыгрывать южные народы: со стороны вахмистра – последняя дань воинскому долгу, со стороны полковника – демонстрация уважения к старому солдату.

   Сразу после того, как вахмистра унесли, вернулись его люди с обоими пленными, которых они, изрыгая проклятия, подгоняли ударами прикладов. Это мне тут же напомнило балканский обычай обращения с пленными, на который я сверх меры насмотрелся в годы Первой мировой войны. Пленный считался опозорившим себя солдатом, который должен работать как раб и, если он ничего больше не может, жить впроголодь. На той войне сербы ничуть не лучше обходились с австро-венгерскими и германскими, а болгары – с румынскими пленными. При этом проявлялись племенная ненависть и унаследованная враждебность, которых мы совершенно не понимали. Но с началом Второй мировой войны эти нечеловеческие методы получили свое распространение также и среди народов западных культурных наций. Le progr?s, quelle blague![34]

   Мы вернулись в дом. Пленных доставили для допроса к полковнику. Оба были еще довольно молодыми людьми, один среднего роста, человек чисто нордического типа, великоросс, с беспокойным взглядом, полным страха смерти. Второй – богатырского сложения узбек с бесстрастным монгольским лицом. Оба вели себя более чем достойно. Многого сообщить они не могли, поскольку не знали или притворились глупыми. Снабжали их из рук вон плохо, они не ели уже в течение сорока восьми часов. Услышав это, полковник, который, в отличие от своих людей, разговаривал с пленными доброжелательно и даже по-отечески, велел прежде всего накормить их. Лицо великоросса отразило при этом целый ряд испытанных им чувств, от сомнения до радости жизни. Черты лица узбека не изменились ни в малейшей степени.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Эдвард Гиббон.
Упадок и разрушение Римской империи (сокращенный вариант)

Сергей Нечаев.
Иван Грозный. Жены и наложницы «Синей Бороды»

Николай Скрицкий.
100 великих адмиралов

Михаил Козырев.
Реактивная авиация Второй мировой войны

Владимир Сядро.
50 знаменитых загадок истории Украины
e-mail: historylib@yandex.ru