Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Ричард С. Данн.   Эпоха религиозных войн. 1559—1689

Частная собственность и привилегии

   Относительно низкая продуктивность экономики Европы на протяжении XVI и XVII вв. помогала сохранить ее социальную структуру резко расслоенной. Разделения между классами были формализованы до крайностей. Каждый ранг социальной лестницы – от принцев на вершине до слуг на ее дне – имел свой стиль в одежде, рацион питания, место поселения и развлечения, свои традиции и способ поведения. Ценностные системы аристократа, буржуа и крестьянина разительно различались. Словарный запас и акцент, даже позы, осанка быстро показывали социальный статус их обладателя – это помогает понять, почему было практически невозможно для любого, родившегося в своем классе (особенно на дне социальной лестницы), подняться выше или ниже. Иерархия считалась мерилом цивилизации. Социальные градации, вероятно, были довольно приблизительными в Ирландии, Швеции, России и Америке, но во Франции, центре цивилизации, они были доведены до идеала. Слова Улисса в шекспировской пьесе «Троил и Крессида» замечательно выражают мнение большинства современников о том, что социальная иерархия несет политический порядок и экономическую стабильность:

   На небесах планеты и Земля

   Законы подчиненья соблюдают,

   Имеют центр, и ранг, и старшинство,

   Обычай и порядок постоянный.



   И потому торжественное солнце

   На небесах сияет, как на троне,

   И буйный бег планет разумным оком

   Умеет направлять, как повелитель,



   Распределяя мудро и бесстрастно

   Добро и зло. Ведь если вдруг планеты

   Задумают вращаться самовольно,

   Какой возникнет в небесах раздор![3]

   Шекспир считал, что растущий дух капитализма разлагает традиционные иерархические формы, но одновременно и интенсифицирует их. Так, талантливый и предприимчивый человек теперь имел куда больше шансов улучшить свое положение. Но экономическая пропасть между высшим, средним и низшим классами становилась все больше. Если бы европейцы XVI—XVII вв. прошли через опыт экономики изобилия и механизированного производства, как мы, без сомнения, ожидания низших классов выросли бы, а вкусы богатых принизились. Однако экономика, базирующаяся на ручном производстве и предлагающая только ограниченный доход, имела противоположный эффект. Для людей, находящихся на вершине социальной лестницы, повышение уровня богатства и доходов сделало возможным ведение весьма экстравагантного стиля жизни, о котором короли и лорды Средних веков не могли и мечтать. Роскошь стала обязательным символом принадлежности к высшему слою. Люди, находящиеся на социальном дне, с другой стороны, существовали настолько бедно, как только было можно, на протяжении многих веков, не допуская (из-за экономики недопроизводства) даже надежды на возможное улучшение положения. Проще говоря, европейцы периода Религиозных войн были разделены на тех, кто имеет, и тех, кто нет, – на богатый и средний классы с их полной монополией на богатство и комфорт и на класс слуг, которые знали, что не получат ничего свыше своей планки. Это психологическое разделение на имущих и неимущих отлично показано на примере обзора английского общества, выполненного в 1696 г. выдающимся статистиком Грегори Кингом. Используя цифры, полученные в результате интенсивных поездок по стране, анализа налоговых поступлений и записей о смерти, рождении и заключении браков, Кинг подчитал, что население Англии составляло 5,5 миллиона жителей (к этому мнению пришли и современные демографы). Интересно, как Кинг в своих податях разделил людей на две категории: 2,7 миллиона населения составляли люди, «повышающие доходы государства», и 2,8 миллиона составляли жители, «понижающие благосостояние страны». В первую группу входили все, кто занимал веское место в обществе: на государственной службе, в сельскохозяйственной сфере, промышленности. Среди них были аристократы, королевские служащие, купцы, военные офицеры, юристы, учителя, священники, владельцы магазинов, ремесленники и фермеры. Все эти группы, согласно Грегори Кингу, имели отношение к приумножению богатств в стране. Конечно, знатный лорд с 10 тысячами акров земли имел куда большее значение, чем владелец 50 акров, но даже ремесленник или фермер производил достаточно, чтобы обеспечивать семью. Для большинства представленных лиц земля была основным источником дохода. 2,8 миллиона жителей второй категории были бедные или вовсе погрязшие в нищете члены общества, не приносящие в плане обогащения страны никакой пользы. Среди неимущих были крестьяне, домашние слуги, солдаты, моряки, нищие и бродяги. Заметим, сколь низким было положение солдат и моряков в XVII в., набираемых из низов общества.

   По мнению Кинга, рабочие практически приравнивались к беднякам и они тоже подрывали экономику страны. Их заработок растрачивал благосостояние королевства, и, так как они зарабатывали слишком мало, чтобы обеспечить себе нормальное существование, они частично жили за счет благотворительности. Они с трудом женились. Кинг подсчитал, что они имели одного-двоих детей на каждого, как и представители первой категории. Богатые владельцы испытывали жалость к притесняемым рабочим, для которых их положение было неизбежным, поскольку у них просто не хватало средств выбраться из этой ситуации. Поэтому половина населения Англии была отправлена в группу с названием «неизбежное зло». Если такова была ситуация в благополучной Англии, то психологическое разделение на территориях к востоку от Эльбы было еще острее: мелкие лендлорды получали все привилегии, а слуги не могли даже помыслить о нормальном доходе.

   Общество, которое охарактеризовало половину своего населения как «несчастное», вряд ли могло рассчитывать на политическую и экономическую демократию. Везде в Европе класс имущих имел право на политическое управление, равно как на богатство и комфорт. Даже слова «либерализм» и «свобода» имели иной подтекст, нежели сегодня. «Либерализм» в XVI и XVII вв. относился к получению удовольствия от особых преимуществ, недоступных другому человеку. Например, в Венеции закрытый круг, куда входили 2 тысячи знатных мужей, позиционировал либеральность в управлении страной. Когда голландские бюргеры отстаивали свои свободы перед Филиппом II, они не говорили о праве всех голландцев управлять, а скорее защищали интересы привилегированного слоя. Также «свобода» значила освобождение от ограничений, которые приходилось терпеть непривилегированным классам. Ученик сапожника, который служил хозяину 7 лет, получал в итоге свободу: он мог теперь делать обувь для своего достатка, не отдавая часть денег учителю. Он принимался в привилегированную группу с монополией на производство обуви, поскольку ни одному сапожнику нельзя было открыть магазин без того, чтобы вначале не прослужить у начальника и не добиться свободы. Оба этих понятия – «либерализм» и «свобода», весьма далекие от их современного понимания возможности людей делать так, как им кажется нужным, – имели отношение к нескольким привилегиям. Достаток и привилегии шли рука об руку. Имущие и неимущие – это, вероятно, более тонкое разделение, чем привилегированные и непривилегированные классы. Тогда не существовало понятия, эквивалентного современному «непривилегированный». Термин этот совершенно иной, мы определяем им тех членов общества, которым было отказано в экономических, социальных и политических правах, долженствующих принадлежать всем людям. Непривилегированные члены общества не могли бороться за такие права.

   Чтобы держать неимущие классы на своем месте, правительство принимало репрессивные меры. Долгое время закабаление было слишком дорогим «удовольствием», поэтому пойманных преступников казнили или изувечивали – им отрезали язык, нос, резали щеки, отрубали руки или ступни, после чего отпускали. В Англии осужденные иногда отправлялись в колонии. Во Франции они отправлялись на выполнение тяжелых работ. Преступления против имущества карались так же, как и преступления против человека. Самым тяжелым наказанием был штраф или смерть. Публичные казни соперничали с травлей медведями и петушиными боями по популярности зрелища. Власти выставляли головы казненных преступников на пиках вдоль мостов и на воротах в назидание остальным. Один из путешественников XVII в. насчитал 150 истлевших скелетов разбойников, болтающихся на виселицах между Дрезденом и Прагой. Несмотря на это, большая часть преступлений так и оставались нераскрытыми и безнаказанными. Но с помощью четвертований правительство в больших городах могло хоть как-то поддерживать порядок.

   Странно наблюдать, как много места в городе, например в Париже XVII в., было отведено армии: огромный форт, в данном случае Бастилия; просторные армейские казармы и госпитали; загородные площадки для парада, как Марсово поле. Еще более удивительно выглядят территории, отданные под королевские дворцы и сады аристократии. В Париже соединенные Лувр и дворец Тюильри выходили на простирающийся на километры сад, граничащий с Сеной, специально спроектированный так, чтобы угодить вкусам придворной знати, и вдобавок в XVII в. за городом было построено еще два дворца – Люксембургский и Пале-Рояль, оба окруженные садами, где члены высших слоев общества могли насладиться свежим воздухом.

   В XVI и XVII вв. европейцы поработили миллионы негров и индейцев. Когда европейцы – будь то португальцы, испанцы, голландцы, англичане или французы – впервые столкнулись с неграми в Африке, индонезийцами или американскими индейцами, они инстинктивно поставили этих людей намного ниже, чем непривилегированные классы у себя дома. Причины были ясны. Темнокожие люди отрицали и христианскую культуру, которую европейцы считали высшим своим достижением, и главенство Европы. В то время даже турок, считавшихся неверными, презирали, несмотря на их военную мощь и политическую организацию, так стоит ли удивляться тому, что Кортес и Писарро не потрудились воспринять и понять культуру ацтеков и инков, которых они так легко завоевали. Несколько ученых, например Томас Мор, представили Новый Свет как утопию, а, скажем, Мишель Монтень вывел, что различия между старым и новым миром лишь относительные. Кто мы, спрашивает Монтень в 1570 г., окруженные французскими Религиозными войнами, кто судит каннибалов из Бразилии? Но грубые и предприимчивые искатели приключений, которые завоевывали Америку и торговали с Азией и Америкой, не испытывали таких проблем. Для них все население этих стран было варварским, которое – если это было возможным – стоило обратить в христианство, обращаться с ними как с преступниками и заставлять работать на своих белых хозяев.

   Еще в 1443 г. португальцы вывозили домой африканских рабов. В 1493 г. Колумб привез домой в Испанию индейских рабов. Но рабская рабочая сила была нужнее в Америке, а не в Европе. В первой декаде XVI в. испанцам понадобились работники для плантаций в Западной Индии – на тяжелые работы, выполняемые низшими слоями населения, те, которые конкистадоры отказались делать самостоятельно. Вскоре они поняли, что аборигены Западной Индии не годятся на роль рабов. Вооруженные рабочие убили многих знатных жителей Араваки, а жестокость карибцев не имела границ. Проблема была решена ввозом с Гвинейского полуострова темнокожих для выполнения тяжелой работы в тропиках. В 1511 г. первые корабли с рабами достигли берегов Америки, положив начало эпохе массового переселения народов.

   Доказано, что свыше 900 тысяч африканских рабов было переправлено в Америку в течение XVI в. и 2,7 миллиона – в XVII в. Как бы ни были грубы и приблизительны эти цифры, без сомнения, куда больше африканцев, чем европейцев, попало в Америку в эти годы. Хотя работорговля не достигла своего пика вплоть до XVII – начала XIX в., это был прибыльный бизнес уже и в XVII в. – опасный, жестокий и очень доходный для торговца. Торговцы рабами поддерживали режим политической анархии в Западной Африке. Сотни небольших племен постоянно воевали друг против друга, и любой вождь, который мог собрать целую группу пленных, быстро продавал их белому человеку в обмен на ружья и безделушки. В работорговле XVI в. доминировала Португалия, в середине XVII в. – Голландия, в конце XVII в. – Англия. Но Франция, Испания, Швеция, Дания и Германия также были активны. Большой проблемой для любого работорговца была транспортировка груза – это нужно было сделать экономически незатратно и при этом не повредить товар по дороге. Втиснутые, как сардины, в тесные трюмы, прикованные цепями к доскам, лишенные воздуха и движения, многие рабы погибали еще до того, как достигали Америки. Записи Королевской Африканской компании в Англии свидетельствуют, что в 1680 г., когда торговец мог купить раба в Гвинее за 3 фунта, 23 процента рабов погибали при пресечении Атлантического океана. Но к началу XVIII в., когда плата за рабов возросла до 19 фунтов, смертность упала на 10 процентов. Торговец вез свой груз, как любой скоропортящийся продукт, высчитывая наиболее удобную разницу между ценой и выручкой от продажи.

   В известной степени судьба американского раба зависела от национальности его хозяина и от того, жил ли раб на острове или на материке. Чернокожие в Бразилии и испанских колониях в Восточной Европе были слугами, а во Франции и английских колониях (особенно на сахарных плантациях в карибских колониях) их положение было намного хуже. Причина этой разницы заключалась в том, что испанцы и португальцы привыкли держать мавров и евреев в рабстве и поэтому они ставили чернокожих рабов на те же социальные позиции. Они воспринимали их как людей, включенных в общество католической церкви, что давало им защиту от зверств хозяина. Многие бразильские чернокожие, например, получали зарплату и могли выкупать свою свободу. Английские и французские работорговцы были менее мягкими. Испытывая недостаток опыта в рабовладении и внезапно столкнувшись с новой экзотической силой чернокожих рабочих, они издали репрессивные законы, которые навсегда оставили за рабами их статус бесправного и безмолвного класса без надежды на изменение этого положения. Рабовладение в Англии привело к появлению психологического противостояния белых и чернокожих. Позже английское протестантское духовенство сделает чрезвычайно мало для того, чтобы предупредить тенденцию рабов к бунтам и восстаниям. На островах с сахарным тростником в Карибском море рабов так скудно кормили, работали они в таких жестоких условиях, что смертность среди них явно превышала рождаемость. На плантациях в Барбадосе по записям, которые у нас имеются, на 6 умерших приходился 1 ребенок. Управляющие плантациями поняли, что намного дешевле и эффективнее регулярно привозить новых рабов из Африки, чем повышать уровень жизни до той ступени, чтобы рабы смогли поддерживать свое существование. За лошадьми и скотом следили иначе, стараясь держать их в чистоте и беречь их здоровье. Рассказывая про установление рынка сбыта рабов, сложно удержаться от морализаторства. Но мы должны помнить, что низшие классы казались так же необходимы в том обществе, как сейчас холодильники или стиральные машины. Когда писатели XVI или XVII в. рисуют идеальное общество, и там они находят комнату для слуг и рабов. «Утопия» Томаса Мора (1516) изображала эгалитарное коммунистическое общество с отдельным классом для черной работы. «Новая Атлантида» Фрэнсиса Бэкона (1627) рисовала образ исследователей, которые обслуживались лакеями. Некоторые критики, например испанский священник Бартоломе да Лас Касас (1474—1566), протестовал против порабощения американских индийцев. Но никто (за исключением квакеров, которые посещали сахарные острова) не протестовал открыто против порабощения африканских народов. Превращение их в слуг к востоку от Эльбы и в рабов в Америке было естественным европейским признаком достатка в эру примитивных технологий.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Надежда Ионина.
100 великих картин

В. М. Духопельников.
Ярослав Мудрый

Дмитрий Зубов.
Всевидящее око фюрера. Дальняя разведка люфтваффе на Восточном фронте. 1941-1943

Надежда Ионина, Михаил Кубеев.
100 великих катастроф

Алексей Шишов.
100 великих героев
e-mail: historylib@yandex.ru