Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Ричард Уэст.   Иосип Броз Тито. Власть силы

ГЛАВА 18. Сербия на пути к катастрофе

      Вскоре после смерти Тито в Белграде родилась поговорка: «Словенцам досталась его коллекция автомобилей, изготовленных по спецзаказу, хорватам – яхта, ну а нам – его скелет».
      Сербы начали роптать еще в начале 70-х, когда Тито отправил в отставку «либеральных», настроенных в пользу реформ коммунистов. Затем он вызвал раздражение у националистов, предоставив автономный статус Воеводине и Косову. После смерти вождя сербская коммунистическая партия продолжила преследование диссидентов-либералов. В школах и Белградском университете по-прежнему изучали курс марксизма – в полном объеме. В то же время правительство сурово подавляло даже самые безобидные проявления сербского национализма, например, существовал запрет на пение песни «Далеко у моря», посвященной печальной судьбе сербских солдат во время первой мировой войны.
      Как следствие чистки 1972 года, обязательным условием успешной карьеры в бизнесе, средствах массовой информации или образовании стало наличие соответствующих «морально-политических» качеств. Диссиденты называли это «негативной селекцией», поскольку наверх пробивались лишь карьеристы и догматики. Типичным продуктом этой системы был Слободан Милошевич, будущий президент Сербии. Черногорец по происхождению, Милошевич родился и вырос в сербском городе Пожаревац. Его родители преподавали в школе. В детстве Слободан был примерным учеником, и в школу всегда ходил в тщательно отутюженном темном костюме. Он избегал предосудительных знакомств и держался обособленно.
      В средней школе он познакомился со своей будущей женой, Мирьяной Маркович, которая была родом из семьи высокопоставленных партийных функционеров и в то время уже избрала себе карьеру преподавателя марксистской социологии. Спокойная и беззаботная молодость была омрачена ужасной трагедией. Когда Милошевич уже учился в университете, его отец совершил самоубийство. Одиннадцать лет спустя покончила с жизнью и его мать [496].
      Карьеру Милошевич начал как хозяйственник. Сначала он работал директором завода, а затем стал председателем правления ведущего банка. Ему пришлось часто посещать Соединенные Штаты. Перейдя на партийную работу, он быстро пошел в гору, став в 1984 году главой белградской партийной организации, а в 1986 году его избрали первым секретарем Центрального Комитета сербской коммунистической партии. Несмотря на то, что он был теперь важным человеком в сером, бюрократическом мире посттитовской политики, общественное мнение Сербии либо игнорировало его, либо презирало. Его последующая трансформация в героя в глазах многих сербов явилась результатом кризиса в Косове.
      Эдуард Гиббон в своем труде «История упадка и разрушения Римской империи» уделил особое внимание катастрофическим последствиям битвы на Косовом поле, в которой «были окончательно сокрушены союз и независимость славянских племен». В течение следующих пяти веков, проведенных под оттоманским игом, сербы каждый год отмечали эту скорбную дату. Барды пели об этой битве под аккомпанемент однострунной скрипки; прихожане молились за душу князя Лазаря и других павших героев; дети узнавали, что на Видовдане никогда не кукует кукушка и что в ночные часы реки окрашиваются в красный цвет от крови [497].
      28 июня 1889 года, в пятисотую годовщину битвы, граждане нового сербского королевства смогли почтить память своих геройски погибших предков в условиях свободы, однако миллионы их единоверцев все еще жили в Оттоманской или Габсбургской империи.
      В 1912 году в Первой Балканской войне сербам наконец-то удалось отвоевать назад Косово поле. Вся армия, встав на колени, целовала священную землю. Однако через три года под натиском немцев и австрийцев сербы были вынуждены уйти оттуда. Когда в апреле 1941 года на страну напали немцы и итальянцы, Королевская югославская армия отступала везде, но не в Косове, откуда она повела наступление на Албанию. В наказание сербам захватчики из стран «оси» разрешили Албании оккупировать Косово. Впоследствии новое, коммунистическое правительство в Тиране не выдвигало претензий на Косово, несмотря на то, что албанцы составляли там большинство населения. Отношения Тито с Албанией, и, в частности, его решение послать туда две югославские дивизии были одной из причин его ссоры со Сталиным в 1948 году. После разрыва отношений Белграда с Москвой режим в Тиране стал самым заклятым врагом Тито. Албанцы не только закрыли наглухо границу с Югославией, но даже стреляли через нее в людей, находившихся на противоположной стороне.
      Тито прилагал огромные усилия в деле развития отсталой области, какой являлось Косово, и в конце концов тамошние албанцы стали видеть в нем союзника в борьбе с сербами. В конце 60-х годов произошло перераспределение средств федерального бюджета. Основная часть сумм, предназначенных для малоразвитых регионов, теперь стала уходить не в Боснию-Герцеговину и Македонию, а в Косово. В 70-е годы три четверти бюджета Косово составляла федеральная помощь. По новой конституции 1974 года эта область приобрела статус автономии внутри Сербии и право брать займы за границей. Колледж в Приштине получил статус университета. Ему было также разрешено приглашать преподавателей из самой Албании, ну а те, конечно, горячо ратовали за воссоединение этого края с отечеством. К 1981 году в Приштине училась 51000 студентов, то есть треть всего населения.
      Благодаря федеральной помощи и своей естественной плодовитости албанское население в Косове за два десятилетия, предшествовавших 1981 году, увеличилось с 67 процентов до 77 процентов. Количество сербов за этот же период уменьшилось на 30000 человек [498]. После ухода Ранковича со своего поста албанцы явно осмелели, их национализм стал воинственным и непримиримым. Они чувствовали себя победителями по отношению к сербам. В 70-е годы участились случаи, когда вокруг некоторых сербов создавалась настолько нетерпимая обстановка, что люди были вынуждены бросать все и уезжать. В марте 1981 года произошли беспорядки в Приштинском университете, которые затем распространились на все Косово. Результат – девять убитых и двести раненых. Таким было начало десятилетия, в котором должны были отмечать шестисотую годовщину битвы на Косовом поле.
      Как федеральное, так и республиканское правительства не испытывали особого желания подавлять албанский национализм с помощью серьезных репрессий. Они небезосновательно опасались обвинений в сербской жестокости, тем более что албанцы пользовались сочувствием внешнего мира. После двух десятилетий эмиграции за пределами Косово – в Германии, Бельгии, Швейцарии, Соединенных Штатах и северо-западной Югославии оказались сотни тысяч албанцев. Как и те, что остались на родине, эти люди отличались хорошими лингвистическими способностями, умели убедительно говорить, всегда были готовы рассказать симпатизирующим им журналистам о тех преследованиях, которым они подвергались со стороны сербского режима. Несомненно, кое-что в их рассказах соответствовало истине, однако от внимания иностранных наблюдателей ускользнул тот факт, что сербы сами покидали Косово, хотя их называли угнетателями. Обычно бывает наоборот: угнетаемые бегут от угнетателей. Резко участились случаи порчи собственности, принадлежавшей сербам, осквернения могил, избиений и изнасилований сербских женщин. В период с 1981 по 1987 год из Косова выехало около 30000 сербов. Те, кто остались, составили теперь всего лишь 10 процентов населения.
      В апреле 1987 года 60000 косовских сербов подписали петицию, в которой призвали белградское правительство положить конец тому, что они назвали «геноцидом». Когда полиция арестовала одного из вождей этого движения протеста, в Приштине произошли серьезные беспорядки, которые по телевидению увидела вся Югославия. Циничное замечание руководителя албанских коммунистов в этой провинции Фадила Хоксхи подлило масла в огонь, усугубив страх и гнев сербов. В ответ на жалобы о многочисленных случаях изнасилования сербок, Хоксха пошутил, что изнасилований было бы куда меньше, если бы больше сербок занялось проституцией.
      Именно в этот момент на сцену в качестве защитника дела косовских сербов впервые выступил Милошевич. В сентябре 1987 года он отправился на самолете в Приштину и в своем выступлении перед сербами, собравшимися на митинг, заявил: «Никто больше не посмеет тронуть вас».
      Вот мнение враждебно настроенного к Милошевичу, но в то же время очень проницательного обозревателя Алексы Джиласа:
      Сочувствие Милошевича к косовским сербам, попавшим в бедственное положение, было вполне искренним. Ведь он не просто монстр, жаждущий власти, каким его часто изображают оппоненты. Однако и другие коммунистические руководители также были заинтересованы в решении косовской проблемы. Разница была в том, что Милошевич нашел в себе силу победить страх перед массами, характерный для любого окопавшегося бюрократа. Он добился успеха именно потому, что понял силу страха и научился управлять им в своих целях.
      Массовое движение косовских сербов развивалось спонтанно. Оно не было антикоммунистическим, хотя легко могло стать таким. Милошевич не сразу преодолел свою осторожность и стал поддерживать его, но среди видных партийных деятелей он был первым, кто сделал это.
      С помощью контролируемых партией средств массовой информации и партаппарата он вскоре возглавил это движение, обнаружив по ходу дела, что наилучший способ избежать гнева масс – возглавить их. Это был акт политического каннибализма. Оппонент – сербский национализм, был сожран, а его дух пропитал едока. Милошевич влил в партию новые жизненные соки, заставив ее принять в свои объятия национализм [499].
 
      Дав клятву в Приштине и став в одночасье знаменитым, Милошевич вернулся в Белград, чтобы прибрать к рукам сербское правительство. 23 сентября 1987 года вся Югославия наблюдала за ходом пленума ЦК сербской компартии, который транслировался в «живом» телеэфире. Темой большинства выступлений были этнические проблемы Косова. После бурных дебатов, длившихся больше двадцати часов, многие руководители были сняты со своих постов в партии, потому что не сумели защитить сербов. Зимой 1987/88 года Милошевич провел «тихую» чистку, выбросив из сербской компартии либералов, федералистов, тех, кто верил в «Братство и Единство», и даже некоторых хорватов и словенцев, работавших в Белграде. Люди Милошевича заняли все руководящие посты на сербском телевидении, в редакциях «Политики» (главной утренней газеты) и «НИН» (журнала для интеллектуалов), превратив их в органы сербского национализма. Клуб сербских писателей стал центром по пересмотру литературы и истории, при этом особое внимание уделялось периоду до второй мировой войны и даже до образования Югославии. Бывший партизанский генерал Добрица Чошич, автор нескольких исторических романов, восхвалял Королевство Сербия во времена Балканских войн.
      Милошевич играл на страхах миллионов простых сербов, живших в сельской местности, в Белграде же он столкнулся с непримиримой оппозицией. Демократы – антикоммунисты, либеральные коммунисты, и все те, кто опасался распада Югославии, обнаружили, что их всех свалили в одну кучу с общим ярлыком диссидентов. Атмосфера Белграда в декабре 1987 года была насыщена патриотизмом и гневом, а репрессии не были всего лишь намеком. Традиционные цыганские оркестрики, состоявшие из скрипки, контрабаса и гармоники и игравшие по вечерам в барах, теперь исполняли старинные мелодии, популярные в первую мировую войну: «Марш на Дрину» и «Далеко у моря». Пресса Милошевича начала публиковать массу материалов о борьбе Сербии против турок со времени Косовской битвы и до Балканских войн. Газеты и телевидение разразились гневными тирадами по поводу новых демонстраций албанцев в Косово и одобрили посылку туда 3000 сотрудников федеральной милиции.
      Впервые с тех пор, как я познакомился с Белградом, мне пришлось следить за своей речью. Друзья предупредили меня, чтобы я не болтал лишнего в общественных местах и был сдержан в разговорах по телефону. Даже в кафе при отеле «Москва» люди разговаривали приглушенными голосами. Снаружи отеля один из диссидентов продавал студенческие журналы. Он рассказал мне, что его уже дважды арестовывали, а затем уволили с работы. Этому человеку было уже за сорок. Он сказал, что теперь подумывает о переезде из Сербии в одну из более просвещенных республик. Восемнадцать месяцев спустя я встретился с ним, снова, на этот раз в Загребе. Он опять торговал своими диссидентскими журналами в туннеле под железнодорожным вокзалом. Когда я спросил у него, каковы его убеждения, он опять ответил коротко и просто: «Коммунистические». Друзья, которых я знал тридцать лет, поговаривали о своих намерениях перебраться в Словению или даже в Соединенные Штаты, чтобы спастись от того, что, по их словам, было «фашистским» режимом.
      В Косове атмосфера была еще более гнетущей. Посетив в 30-е годы Приштину, Ребекка Уэст обнаружила там пыльную деревню, где люди не знали другой еды, кроме курятины и риса. Теперь же, благодаря субсидиям центрального правительства, она превратилась в многолюдный, выставивший напоказ все свои краски город под облаками коричневого дыма, исходящими из труб промышленных предприятий. Помимо строительства кварталов многоквартирных зданий, вызванного бумом рождаемости среди албанцев, отцы города тратили деньги на проекты, поражающие своей нелепой до безобразия, показной вычурностью, такие, как публичная библиотека в виде мечети и квартал правительственных учреждений в форме огромной велосипедной рамы. Стены номеров в недавно построенном «Гранд-отеле» были выщерблены так, словно их изгрызли крысы, а в лифтах, поднимавшихся только до десятого этажа, исчезли кнопки, и постояльцы, не желавшие, чтобы их ударило током, поднимались по темной лестнице пешком. Над зданиями банков и торговых центров, сооруженных из железобетонных конструкций, которые уже порядком раскрошились, вились вороны. Точно так же вились они когда-то и над Косовым полем, насытившись вволю человеческой плотью. Всю ночь выли собаки, а на рассвете слышались усиленные электроникой заунывные призывы муэдзина с минарета железобетонной мечети.
      Для албанцев в Приштине Тито – все еще герой, и его портреты висят в каждом магазине, хотя в Белграде их давно уже убрали. При этом они уже начали посматривать в сторону хорватов, надеясь найти в их лице союзника в борьбе против их общего врага – сербов. Албанцы не скрывали своего патриотизма, наоборот, даже выставляли его напоказ. В этом я имел случай убедиться однажды воскресным днем, когда сонная тишина вдруг взорвалась звуками автомобильных клаксонов. По главной улице Приштины промчалась кавалькада автомобилей с развевающимся национальным флагом – черным двуглавым орлом на алом фоне. Позднее выяснилось, что один из местных коммунистических руководителей справлял свадьбу своему сыну. Оторванный от послеобеденного сна, я отправился в один из трех близлежащих кинотеатров, выбрав тот, в котором шел вроде бы не порнографический фильм. Фильм начинался как триллер, действие которого происходило в трансконтинентальном экспрессе, но очень скоро перешел в оргию, когда два бандита одновременно насиловали и содомизировали пассажирку. Аудитория ревела от восторга, выкрикивая по-албански свое одобрение.
      В деревне Косово Поле, ставшей теперь пригородом Приштины, сербы пока еще составляли большинство, хотя и там уже албанцы приступили к сооружению мечети. Сербы, с которыми я разговаривал, считали, что албанцы попытаются выжить их отсюда и захватить их дома и земли. «Вы видели мой дом, – сказал мне один из них, – это вполне приличное место для меня, моей жены и двух детей. Если в нем поселятся албанцы, в каждой комнате будет жить по три-четыре человека. Это отвратительно. Они не знают, что такое жить культурно, цивилизованно».
      Многие сербы с радостью уехали бы, если бы смогли получить за свою землю и жилище неплохую цену: закон запрещал им уезжать, не продав имущества; и если уж они уезжали, то оставляли все. Один человек поинтересовался у меня, не предоставит ли ему Британия политическое убежище, а затем добавил, что с удовольствием поехал бы жить в какой-нибудь сербский город, например, в Кралево или Крагуевац, загвоздка была лишь в том, чтобы продать дом.
      Перед отъездом из Косова я отправился в Гращаницу посмотреть на совершенную по своей красоте и изяществу церковь, построенную в 1313 году святым Милутином – сербским королем, жена которого, Симонида, изображена там в стенной росписи.
      Церковный сторож рассказал мне о короле Милутине ставшем святым: «Его первая жена была болгаркой, а вторая – гречанка из Царьграда». Так сербы называли раньше Константинополь, а теперь зовут современный Стамбул. Монастырь, частью которого была церковь, находился в данный момент на попечении сербских монахинь. Они держали здесь и ферму со своим собственным трактором и грузовиком. Были у них и лошади с телегами. Когда я уезжал, из помещения фермы выскочила взволнованная мать настоятельница и принялась кричать на меня. Эти женщины широко известны свирепостью своих нравов. С противоположной стороны появилось стадо овец, которое гнала пожилая монахиня, пощелкивая кнутом. Ей помогала маленькая собачка, носившаяся вокруг и лаявшая на овец. Монахиня улыбнулась и сказала мне, чтобы я не беспокоился, а затем мы с ней поговорили о ферме и связанных с ней проблемах. Местные власти отнимали у них часть сена. Кроме того, монашки перестали возить продукцию фермы на рынок в Приштину. Несколько лет назад албанцы перевернули прилавки с их сыром и растоптали его в грязи.
      В следующем, 1986 году Милошевич стал президентом Сербии и продолжал играть на характерной для его соотечественников мании преследования. Он никогда не подвергал нападкам или оскорблениям албанцев, немцев, хорват или славян мусульманского вероисповедания, поскольку сербская мания преследования своими корнями имеет страх, а не ненависть. Даже в частной беседе с сербом от него редко услышишь враждебные слова против какого-то определенного народа. Снова и снова муссируется тезис о том, что «албанцы и хорваты ненавидят нас, но мы не желаем им зла», или «весь мир ненавидит нас и евреев».
      Милошевич не обладает талантом оратора, так же как и Тито, и, конечно, не является демагогом-подстрекателем. Однако, играя на страхе, ему удалось собрать около миллиона людей на один из своих митингов, который состоялся в Новом Белграде в октябре 1988 года. С того времени начал развиваться его культ, частично оркестрованный, частично спонтанный. Ему сопутствовали песни и стихи, например:
 
Слободан, тебя зовут Свобода,
Тебя любят стар и млад.
Пока Слабо ходит по земле,
Народ не будет рабом [500].
 
      В начале 1989 года, когда во всем мире отмечалось двухсотлетие французской революции, а в Европе обозначился крах коммунистической системы, одно белградское издательство выпустило сборник речей и интервью Милошевича. Алекса Джилас, отметив узость интеллектуального горизонта и небогатый словарный запас, указывает также, что названия глав напоминают о «маленькой красной книжице-цитатнике Мао Цзэдуна»: «Трудности не являются ни неожиданными, ни непреодолимыми», «Будущее будет прекрасным, и оно недалеко». Использование автором военной терминологии, например, «мобилизация», «битва» и «война», придает книге агрессивную тональность. Я снова процитирую Алексу Джиласа: «Этот тяжеловесный и нудный текст, похоже, очень гармонирует с большой фотографией автора на обложке. Он кажется застывшим, замкнутым в себе, иерархичным – почти как робот».
      Хорватские газеты резко критиковали Милошевича и, в частности, его действия по преодолению кризиса в Косове. Карикатуристы изображали его как Слобито (Муссолини) или Сталошевича (Сталин). Орган Союза коммунистов Хорватии «Вьесник» в рецензии на собрание речей Милошевича нашел близкое родство его лозунга «Сербия будет государством, или она будет ничем» с утверждением, якобы сделанным Гитлером: «Германия будет мировой державой, или не будет ничем». В действительности эту фразу выдал маршал Пилсудский в 1918 году, имея в виду Польшу.
      В феврале 1989 года в учреждениях и на предприятиях Хорватии проходил сбор пожертвований в помощь албанским шахтерам в Митровице в Косове, которые объявили забастовку, отказавшись выходить на поверхность. Когда сербское правительство ликвидировало автономный статус Косова и Воеводины, в Хорватии возмущенные толпы стали забрасывать камнями автомобили с сербскими номерами. В марте 1989 года в Косове опять вспыхнули беспорядки, в результате которых двадцать человек было убито и более сотни ранено.
      Прибыв в Белград в марте 1989 года, я нашел, что атмосфера в нем странно напоминала ту, которую описал Троцкий, побывавший здесь в 1912 году во время Первой Балканской войны. В магазинах канцелярских принадлежностей он видел батальные картины, на которых изображались атаки доблестной сербской кавалерии, сминающей ряды турецкой пехоты. Перед цветочным магазином толпы резервистов осаждали стенд с последними сводками с фронта… Он видел, как солдаты 18-го полка шли на войну, одетые в форму цвета хаки и опанки, с веточками зелени в фуражках. Его поразили скандалы в бульварной прессе, и он высмеивал иностранных корреспондентов, которые воровали друг у друга разные истории в кафе отеля «Москва».
      Семьдесят семь лет спустя кафе на улице Теразии и других центральных улицах Белграда опять были полны солдат в формах цвета хаки, находящихся в увольнении, которые своей численностью явно превосходили штатских посетителей. Они тихо разговаривали, потягивая пиво и глазея на девушек, прохаживавшихся по тротуару или катавшихся на роликовых коньках. Уличные динамики исторгали оглушительную бравурно-патриотическую музыку. В витринах магазинов канцелярских принадлежностей опять были выставлены картины и книги, посвященные подвигам героев Косова, Балканских войн и суровых испытаний 1914-1918 годов. Люди в штатском и резервисты собирались группками у витрин магазинов, торгующих аудиовидеотехникой, и ждали последних известий из Косова в программах теленовостей. В 1912 году сербы сплотились вокруг изворотливого премьер-министра Пашича, которого Троцкий презирал. Теперь, в 1989 году, они сплотились вокруг Милошевича, хмурое лицо которого смотрело с тысяч плакатов поверх старого партизанского лозунга: «Смерть фашизму, свободу народу!».
      Белградская пресса была такой же злобной, как и во времена Троцкого. «Вечерние новости» сообщали, что одна журналистка, работавшая на белградском телевидении и заболевшая СПИДом, переспала с пятнадцатью коллегами мужского пола. Статьи о торговле героином через Албанию соседствовали с материалом совершенно иного рода, например, советами «Как удлинить ваш член». Отель «Москва», чудом переживший бомбардировки двух мировых войн, опять стал штаб-квартирой иностранных журналистов, которые надеялись перехватить новости друг у друга.
      Хотя жена Милошевича все еще преподавала в университете марксистскую социологию, а сам он продолжал себя называть коммунистом, его политической платформой стал сербский национализм чистейшей пробы, такой, с которым Троцкий повстречался в 1912 году. Подтверждением тому служит яркий пример. В марте 1989 года «Борба», орган ЦК СКЮ, которая занимала позиции, враждебные Милошевичу, опубликовала письмо одного хорватского читателя с критикой антигерманского переворота 27 марта 1941 года, спровоцировавшего Гитлера на агрессию против Югославии. Читатель видел в этом пример сербского безрассудства и, вне всякого сомнения, был прав. Газеты, находившиеся под контролем Милошевича, обрушились на «Борбу» с нападками за то, что она опубликовала непатриотичное, по их мнению, письмо, и восхваляли не только переворот 1941 года, но и убийство Принципом эрцгерцога Франца Фердинанда, ставшее поводом для начала первой мировой войны.
      Брюзжа в адрес Австрии и Германии, сербы в то же время предупреждали об опасности со стороны ислама. Дехан Лушич, человек из окружения Милошевича, опубликовал сенсационную книгу – результат журналистского расследования под названием «Секреты албанской нации», где перечисляются фамилии сотрудников албанской разведки, работавших за рубежом [501]. По словам Лушича, мафия переправляла наркотики через Белградский аэропорт в Канаду и Соединенные Штаты. Часть прибылей расходовалась на подкуп сербов в Косове. Основываясь на интервью, взятом у одной проститутки из стамбульского борделя, Лушич утверждал, что организация мусульманских фундаменталистов «Серые волки» финансируется Саудовской Аравией и преследует цель вернуть Юго-Восточную Европу в лоно Турецкой империи.
      Опять вошли в моду религиозные свадьбы. Особенно часто венчали новобрачных в старинной синодальной церкви, которая находится по другую сторону дороги, напротив гостиницы «Знак вопроса». Священники в алых, расшитых золотом рясах произносили нараспев слова обряда, и певцы на хорах подтягивали низкими голосами на старославянском. Когда наступало время венчания, священники возлагали серебряные короны на головы жениха и невесты, которые, держа в каждой руке по зажженной свече, обходили затем кругом алтаря. Сделав по глотку церковного вина из Чаши причастия, новобрачные обнимались с очень серьезными лицами. Даже после этого не наступала фаза веселья и забав, характерная для любой английской свадьбы. У короля и королевы дня был такой вид, словно они готовились к вознесению жертвы, а не к брачной жизни. Я невольно вспомнил стихи на тему Косово: «Сербская девушка, чей возлюбленный погибает на поле брани…»
      Снаружи синодальной церкви были расклеены объявления, предлагавшие места в каретах для поездки в Косово на празднование шестисотлетия битвы.
      В начале апреля в компании с одним югославским журналистом я отправился в Косово. По дороге мы остановились на ночь в полном зелени, красивом городе Крагуеваце, где главной туристской достопримечательностью является массовое захоронение 8000 жителей, расстрелянных немцами 20 октября 1941 года. В течение многих последующих лет погибшие представлялись сторонниками партизан; теперь же установлено, что среди них были и четники. Эта массовая казнь была главным мотивом, побудившим Дражу Михайловича отказаться от тотальной войны против итало-германских интервентов. В ресторане, где мы обедали, играл лучший цыганский оркестр из всех, что мне когда-либо доводилось слышать. В его состав входили пять смуглолицых, степенных, усатых музыкантов. Поскольку здесь присутствовали конторские служащие местного автомобильного завода, съехавшиеся сюда на работу с разных концов Югославии, оркестр играл музыку соответственно их вкусам – то любовную боснийскую песенку, то словенскую джигу, то хоровую рабочую песню моряков из Далмации, отдававшую солью, рыбой и вином. Этот ресторан был ярким свидетельством того, что рядовые югославы, в отличие от своих политиков, могли прекрасно ладить друг с другом независимо от национальности.
      После Крагуеваца мы начали подниматься в горы Южной Сербии, направляясь в тот приграничный район, где турки и славяне, мусульмане и христиане боролись друг с другом целых шестьсот лет и где во вторую мировую войну четники и партизаны воевали между собой и с оккупантами. Миновав Кралево, мы остановились у дорожной закусочной, где ели шашлыки из молодой баранины и слушали добродушного, разговорчивого хозяина: «Здесь много албанцев и славян-мусульман. Мы отлично ладим между собой. Я никогда не подаю блюда из свинины, у меня на кухне их даже не готовят, потому что клиентов-мусульман это обидело бы. Нам всем нужно жить вместе, не так ли? То, что происходит в Косове, вина не албанцев. Дело в политиках и экономике. Политики слишком много дали им просто так, за здорово живешь, и отучили их работать».
      Сербы прекрасно сознают, что человек может причинить огромный ущерб природе. Местность, по которой едешь из Сербии в Косово, носит следы экологической катастрофы. Густой лес по обеим сторонам дороги часто пестрит голыми, словно облысевшими скалами. Возможно, в этом случае как нельзя лучше подходит старинная сербская поговорка: «Там, где прошел турок, даже трава не растет». Налицо наглядная иллюстрация албанских методов ведения сельского хозяйства. Они валят лес не задумываясь – где придется и как придется. В этом я еще раз убедился в следующем году, побывав в самой Албании. Изуродованный пейзаж производил тягостное впечатление, и настроение у нас испортилось еще до того, как мы увидели танки и армейские грузовики с солдатами в боевом снаряжении.
      Приштина стала еще более мрачной и унылой, чем в предыдущее мое посещение, шестнадцать месяцев назад. У «Гранд-отеля» стояли танки. На деревьях висели скорбные таблички с фамилиями и фотографиями сотрудников милиции, погибших в уличных столкновениях.
      В кафе, расположенным за «Гранд-отелем», я побеседовал с молодой учительницей – сербкой и ее мужем, который баюкал на руках запеленатого младенца. Он говорил: «Вы слышали историю об албанской девушке, которую они сейчас хотят превратить в мученицу? Она напала на милиционера, сбитого с ног, пытаясь выбить ему глаз острым каблуком-шпилькой своей туфли, и сделала ему большую вмятину во лбу, прежде чем он успел выстрелить в нее. Милиция стреляла поверх голов, хотя это было очень трудно сделать… Я ничего не имею против албанцев. Шафером на нашей свадьбе был албанец. У меня был еще один друг – албанец, с которым мы часто выпивали. Теперь у них будут большие неприятности со своими соплеменниками, если они заговорят с нами».
      В конце моего пребывания я отправился вместе с югославским журналистом в Грашаницкий монастырь, куда вскоре должны были доставить прах князя Лазаря. Напротив церкви было построено новое кафе «1389 год». В киоске продавалась книга «Битва на Косовом поле: миф, легенда и реальность». Четверо маленьких албанских ребятишек забавлялись тем, что бросали камешки в почтовый ящик, висевший на стене церкви. Мы разыскали игуменью монастыря. Как и в предыдущий мой визит, настроение у нее оказалось отвратительным: «Как вы смеете врываться в чужой дом? Вы не понимаете, как должен вести себя воспитанный человек?» Мне опять на выручку пришла добрая пожилая сестра Ефремия, которая в прошлый раз гнала стадо овец.
      Сестра Ефремия отвела нас в церковь и показала фрески, которые за шестьсот лет потерпели значительный ущерб. Часть украшений была изуродована турками. Свою лепту внесли и крестьянки, которые стирали краску и приготавливали на ее основе глазную мазь. Но наибольшие повреждения причинили современные вандалы, которые выцарапали на фресках сердца, пронзенные стрелами, и свои инициалы. Иногда там даже стояли подпись и дата. Лишь в последние годы государство спохватилось и попыталось взять под охрану это замечательное здание. В 1989 году белградские политики вовсю распинались о своей миссии спасителей христианской Европы от ислама, но то, что рассказала нам сестра Ефремия, противоречило официальной версии:
      Турки явились сюда в 1389 году, после битвы на Косовом поле. Они нанесли некоторый ущерб тогда и потом, на протяжении нескольких веков. Однако их отношение было не таким варварским, как у болгар, которые сменили турок. Да, болгары – христиане, как и сербы, но они были еще хуже, чем турки. Мы все знали, что турки – наши враги. Однако мы должны больше опасаться некоторых друзей, которые держат камень за пазухой. После войны наше положение не улучшилось, скорее наоборот. Они (коммунисты) хотели прогнать нас отсюда. Были предложения даже снести монастырь. Затем здесь разместили совет. Председатель совета ненавидел нас. Они осквернили церковь.
 
      Когда я поинтересовался, кто были те люди – сербы или албанцы, сестра Ефремия ответила:
      Хуже всех вели себя сербы. Один албанец сказал мне, что если бы кто-нибудь посмел обращаться с мечетью так, как они обращались с этой церковью, он убил бы святотатца. В 1952 году сюда приезжал маршал Тито. Он сфотографировался на фоне церкви, вы можете посмотреть на снимок, вот он. Один ученый человек, который говорил на шести языках, решился обратиться к маршалу. Он сказал, что церковь нужно отреставрировать если не в религиозных целях, то как исторический памятник. Маршал согласился. Однако в том же году в монастыре разместили воинскую часть. Нас заставили убраться под дулами автоматов. Мы решили поехать в Белград и заявить протест. Патриарх не поддержал нас. Это была целиком наша идея. Я была очень молода и наивна и не осознавала, на какой риск я шла, собираясь идти на прием к этим людям с протестом. Тито мы не увидели, но зато нас принял Ранкович. Не знаю, что он там подумал, увидев нас в наших черных рясах, но все же он выслушал нас. Я была так наивна и не соображала, что они могли убить нас. Однако я отправилась бы прямиком на небеса. Но с тех пор к власти пришли более разумные люди…
 
      До этого времени мне и в голову не приходило, что за семь веков никогда еще Грашаница не переносила такие страдания, как при коммунистах после второй мировой войны. Мы дали сестре Ефремии деньги на ремонт храма, а она, в свою очередь, подарила нам две бутылки вина и сказала, что будет за нас молиться.
      Через несколько недель в Грашаницу были доставлены останки князя Лазаря, а затем 28 июня 1989 года на Косовом поле в шестисотую годовщину битвы собрался почти миллион сербов. К этому времени страх сербов в самой Сербии распространился и на православных христиан в Хорватии и Боснии-Герцеговине, оживив память о второй мировой войне. Мания преследования имеет провоцирующий характер – и поэтому сербы в Хорватии и в самом деле начали подвергаться притеснениям, особенно в 1990 году, после прихода к власти Франьо Туджмана. Когда начали поступать сообщения об избиениях сербов, о поджогах их жилищ, о том, что их автомобили сбрасываются в море, Милошевич сыграл на этом страхе, сделав из него козырь в своей игре. Точно так же, как Милошевич играл на страхах сербов, Туджман – эксплуатировал ненависть хорватов к четникам. Оба деятеля нуждались друг в друге, чтобы удержаться у власти. На деле они были довольно близкими политическими друзьями.
      Миллионы сербов были настроены против Милошевича и хотели, чтобы Сербия осталась в составе Югославии. Последний шанс избавиться от него представился в марте 1991 года, когда перед зданием белградского телевидения собралась огромная толпа, протестовавшая против засилия пропагандистов Милошевича. Поскольку митинги и демонстрации в Старом Белграде были запрещены, Милошевич послал туда танки и войска, которые сначала применили слезоточивый газ, а затем открыли по демонстрантам огонь, убив двух человек. На этом, однако, дело не закончилось. После первого митинга, организованного оппозиционными партиями, состоялась еще более массовая демонстрация. Она началась на бульваре имени маршала Тито, который теперь известен под своим старым названием, вернувшимся из XIX века – Теранье (Ножницы), люди несли там вахту день и ночь – так, как это делали в 1990 году китайские студенты на площади Тяньаньмэнь [502]. Отличие было в том, что китайцы протестовали против коммунистической системы, а сербы выступали против шовинизма и милитаризма.
      К тому времени, когда я попал в Белград, толпа, исполнившись надежды и уверенности, начала расходиться. Милошевичу пришлось сместить своих ставленников в руководстве белградским телевидением и прекратить глушение канала «Ютель» из Сараева, который давал информацию, свободную от сербской и хорватской пропаганды. Милошевич потерял также контроль над главной белградской газетой «Политика». Белградское общественное мнение с похвалой отозвалось о выдержке и здравом смысле, которые проявили молодые протестующие. Они не стали распевать старинные сербские боевые песни или жалобные, нескладные плачи о гонениях. Вместо этого раздались призывы к свободе под звуки славянской поп-музыки. Актеры и ведущие телевизионных программ сумели лучше политиков уловить настроение толпы. Эти люди не были антикоммунистическими диссидентами, каких мир видел в России, Китае, Восточной Германии и Чехословакии. Парадоксально, но для многих из них Югославия при Тито была более терпимым обществом. Лишь совсем пожилые люди, такие, как Милован Джилас, помнили время, когда Югославия была деспотическим, коммунистическим государством.
      Эти демонстрации вызвали прилив энтузиазма у тех, кто еще верил в Югославию, свободную от национального шовинизма. Загребский журнал «Данас» восхвалял «бархатную революцию», проводя аналогию с недавними событиями в Чехословакии. В нем подробно излагалась трогательная история о том, как булочник-албанец бесплатно раздавал молодым демонстрантам хлеб и пирожки в знак солидарности с ними. Один из заголовков «Данаса» как бы подводил итоги, суммировал ситуацию в Белграде, заявляя, что «Милошевич на коленях».
      Да, в то время многие так считали. В течение нескольких дней Милошевич даже не осмеливался показываться на публике. Когда он попытался организовать контрдемонстрацию в Новом Белграде, туда, где восемнадцать месяцев назад собралось около миллиона человек, пришло едва 5000 – в основном озлобившиеся, забытые всеми старики. Были там и военнослужащие, которые опасались, в случае ухода Милошевича, за свои должности, пенсии и привилегии. Несколько молодых людей, попавших в объективы телекамер, явно чувствовали себя не в своей тарелке и выглядели неловкими, даже пристыженными. Молодежь в подавляющем большинстве, включая студентов, живших в Новом Белграде, находилась в Старом городе и участвовала в мощной демонстрации против Милошевича и против войны. Как сказал мне один прохожий: «В Новом Белграде – старость, а в Старом Белграде – молодость».




496 Джилас А. Краткий биографический очерк Слободана Милошевича. «Форин Афферс», лето 1993 г. Джилас ссылается на книгу Славолюба Дюкича. «Како се догодно водья: борба за власт у Србии после Иосипа Броза» (Белград, 1992).
497 Весович В. Косовская битва. Белград, 1988, стр. 17.
498 Павлович С. К. Югославия и ее проблемы. 1918-1988. Лондон, 1988, стр. 84.
499 Джилас А. Краткий биографический очерк Слободана Милошевича, стр. 34.
500 Джилас А. Краткий биографический очерк Слободана Милошевича, стр. 34.
501 Лушич Д. Тайны албанской мафии. Белград, 1989.
502 Автор, очевидно, имеет в виду события мая-июня 1989 года в Пекине.
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Роман Светлов.
Великие сражения Востока

Вендален Бехайм.
Энциклопедия оружия (Руководство по оружиеведению. Оружейное дело в историческом развитии)

Игорь Мусский.
100 великих заговоров и переворотов

Олег Соколов.
Битва двух империй. 1805-1812

Николо Макиавелли.
Искусство побеждать противника. Изречения и афоризмы Н. Макиавелли
e-mail: historylib@yandex.ru