Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Олег Соколов.   Битва двух империй. 1805-1812

Глава 11. Путь меча

   Итак, сомнений больше не было. Обе стороны сознательно стремились к военному конфликту. С запада и востока к границе герцогства Варшавского и России шли и шли войска. Никогда еще обе страны-участницы противостояния не готовились к войне так долго и так тщательно. Фактически битва должна была решить, кому править в Европе – Наполеону или Александру.



   Русская армия

   Непосредственные приготовления к главной войне с Французской империей начались в России с 1810 г., но на самом деле все, что происходило в военной области с 1802 г., уже можно назвать подготовкой к военным действиям. Как указывалось выше, почти с самого начала своего правления Александр I взял курс на конфронтацию с Наполеоном, подчинив этой идее все силы и ресурсы российского государства.

   Первейшей задачей в подготовке войны было, естественно, усиление и модернизация армии. В эпоху Павла I были частично изжиты многие язвы российской армии, прежде всего – чудовищная коррупция и произвол последних лет правления Екатерины. Однако организация войск требовала реформ, необходимо было также усовершенствовать тактические приёмы в соответствии с требованиями времени. Кроме того, сил, которые остались в наследие от предыдущего царствования, было явно недостаточно, чтобы начать борьбу с целью разгрома наполеоновской Франции.

   В конце правления Павла I общая численность полевых войск России составляла 280 тысяч человек, а вместе с гарнизонными батальонами и вспомогательными войсками – 387 тысяч человек. 1 Речь идет о численности армии по штату. Чтобы получить списочную численность[68], эту цифру следует уменьшить как минимум на 10–20 процентов, а реальное количество войск было, естественно, еще меньше. В общем, если вычесть отсутствующих, но прибавить иррегулярные казачьи части, можно приблизительно оценить численность всех вооруженных сил России на начало XIX века в 400 тысяч человек.

   Это было значительно меньше, чем могла выставить Франция в момент военной угрозы. Неслучайно, что, едва Александр I начал готовиться к развязыванию войны в Европе, он тотчас сосредоточил усилия на том, чтобы увеличить численность армии. Главным препятствием на пути количественного роста российских вооруженных сил была система пополнения полков личным составом. В стране, где существовала крепостная зависимость, было невозможно осуществлять комплектование войск методом призыва новобранцев, который взяла на вооружение Французская республика, а вслед за ней в течение XIX века и другие страны Европы. Как известно, призывная система основывается на том, что солдаты служат в армии относительно непродолжительное время и, обучившись военному делу, уходят в запас. В случае военной угрозы резервисты призываются под знамена, и армия мирного времени быстро увеличивается в численности, порой в несколько раз. Подобная система предполагает определенное доверие государства к гражданам своей страны, которые, получив военную подготовку, не начнут рано или поздно вооруженного восстания против существующего строя.

   Но население России этого периода состояло на 97 процентов из крестьян, большей частью помещичьих крепостных или государственных. Если бы в стране с подобной структурой населения была введена воинская повинность буржуазного типа, то либо вскоре произошла бы революция, либо исчез бы класс крепостных крестьян (в том случае, если бы правительство решило давать свободу за службу в армии). Естественно, что ни тот ни другой вариант для правящего класса был неприемлем. О том, насколько боялись вооружать народ, говорит документ, посвященный рассмотрению вопроса политической опасности народного ополчения 1806–1807 гг. Говоря о неприемлемости вооружения крупных масс народа, автор документа, составленного в Военном министерстве, указывает, памятуя о восстании Пугачева: «Кто будет заложником (поручится) за внутреннее спокойствие Империи, когда безграмотный донской казак… собрал себе сообщников, возмутил народ и потрясал основание государства, так что регулярные… городовые гарнизоны клали оружие и отдавались в плен уродливой злодейской сволочи» 2.

   Чтобы оружие не попало в руки «злодейской сволочи», власти империи, начиная с Петра, поступали следующим образом: крестьянин, которого забирали в солдаты, отныне переходил в воинское сословие. Хоть он и оставался на нижней ступени социальной иерархии, но больше не был крепостным. Зато он должен был служить всю жизнь! Только при Екатерине II был определён предельный срок службы в 25 лет. Подобный срок всё равно означал, что для мирной жизни рекрут пропадал безвозвратно. Служба была столь тяжела, а материальные и санитарные условия такие, что лишь менее двух процентов (!) солдат доживали до окончания срока пребывания под знаменами. 3

   «Когда крестьянин назначен, чтобы быть рекрутом, его родители и родственники собираются как на поминки, – писал о русской армии в своём докладе от 1804 г. адъютант французского посла командир эскадрона Польтр. – Его оплакивают, его целуют на прощание и рассматривают как человека, потерянного для семьи» 4.

   Зато социальный эффект был налицо: рекрут, оказавшийся в армии, отныне не чувствовал никакой связи с крестьянской массой, из которой он только что вышел. Вот что писал в своем дневнике в 1809 г. Иван Михайлович Долгорукий, владимирский генерал-губернатор: «Мужик ничего так не боится, как солдата. Ему не столько страшен его штык и сабля как хищность. Стоя постоем, солдат все тащит у мужика из сусек, из амбара и со стола. У хозяина нет ничего своего, пока тут солдат живет… И странное дело! Рекрут, вчера взятый в службу, уже назавтра обходится со своим братом мужиком как со злодеем и все у него готов отнять» 5.

   Точно так же, как владимирский генерал-губернатор, уже упомянутый французский офицер Польтр отмечал: «Рекрут, видя, что у него нет способа избежать перехода в новое состояние, внезапно меняет свои чувства. Он забывает своих родителей, все, что связывает его с местом рождения. Если офицер, командующий отрядом, прикажет рекруту поджечь собственную деревню, он сделает это» 6.

   Собственно, этого и добивалась крепостническая олигархия. Солдат становился надежным орудием не только против внешнего врага, но и против крестьянских бунтов и возмущений. Более того, членами воинского сословия становилась и семья солдата – жена и дети. Но так как на ничтожное солдатское жалованье содержать ребенка было невозможно, детей отдавали в так называемые военно-сиротские заведения, ибо ребенок становился как бы сиротой при живых родителях. В военно-сиротских заведениях готовили будущих мастеровых, музыкантов и унтер-офицеров, необходимых армии.

   Разумеется, при подобной системе слишком большой количественный рост армии был разорителен как для помещичьих хозяйств, так и для страны вообще. Именно поэтому норма рекрутских наборов, которые проводились раз в год, была относительно невелика: обычно 1 рекрут с 500 мужчин, подлежащих рекрутской повинности. Последних было около 15 млн человек[69], следовательно, такой рекрутский набор давал приблизительно 30 тысяч будущих солдат. Так было до прихода к власти Александра. В 1800 г. при императоре Павле I рекрутского набора вообще не было. В 1801 г., в последний год правления Павла и первый год правления Александра, когда последний еще не занялся внешней политикой, рекрутского набора опять-таки не было.

   Зато с 1802 г. рекрутские наборы начались с все более увеличивающимся размахом. В 1802 г. было призвано 2 из 500 человек, в 1803 г. – опять 2 из 500, в 1804 г. на некоторое время норма снизилась, вернувшись к привычной 1 из 500, зато в 1805 г. норма была увеличена до 4 из 500 человек. В 1806 г. снова рекрутировали четверых из 500, потом состоялся еще дополнительный набор – 1 из 500, а потом было объявлено о созыве ополчения…

   Если учитывать, что часть ополчения 1806 года была распущена, а часть зачислена в полки, общее количество мобилизованных рекрутов с 1802 г. до начала войны 1812 г. составило более чем миллион человек! Достаточно сказать, что за весь XVIII век, в течение которого Россия практически непрерывно воевала, было набрано 2271 тыс. рекрутов. Иначе говоря, за 10 лет правления Александра под знамена было призвано почти столько же войск, сколько за половину предыдущего века. Нечего и говорить, что с началом войны 1812 г. были проведены дополнительные наборы и объявлено о созыве нового ополчения. Но это уже другая история, о которой пойдёт речь в следующей части книги.

   Здесь мы хотим указать лишь на то, что русская армия не только интенсивно готовилась к войне, но делала это в масштабе, который явно находился за пределом финансовых и экономических возможностей российского государства. Выше уже отмечалось, какие огромные расходы вызвало увеличение армии, что, в свою очередь, вызвало инфляцию и недовольство среди всех сословий. Версия о том, что все это делалось для защиты от нападения агрессора, совершенно не соответствует фактам. Ведь самые большие наборы проводились в 1808–1810 гг., когда армия Наполеона не только не угрожала России, а более того, претерпевала значительные сокращения.



   Б. Патерсен. Обучение рекрут на Марсовом поле в Санкт-Петербурге. 1806 г.



   Благодаря массовым наборам численность русских войск не прекращала значительно увеличиваться в эпоху правления Александра. В 1805 г. общее количество всех вооруженных сил России составило 489 тысяч человек (включая казачьи войска). А в 1811 г. российская армия насчитывала уже более 617 тысяч солдат и офицеров. 7

   Рост численности происходил как за счет создания новых частей, так и за счет увеличения численности уже имеющихся. Формировались новые пехотные и кавалерийские полки, а также артиллерийские бригады (см. приложение № 3). В 1811 г. были созданы так называемые войска внутренней стражи, которые являются аналогом современных внутренних войск. Численность этого подразделения вооруженных сил составила в начале 1812 года 38 тысяч человек по спискам. Во время войны они станут элементом, вокруг которого будут формироваться резервы и ополчение. 8

   Наконец, в 1808 г. были учреждены так называемые рекрутские депо. Эти депо должны были стать источником подготовленного пополнения для войск. На каждую дивизию было учреждено по одному депо. В каждом депо полагалось иметь по 2280 человек. Для обучения рекрут сюда выделялось 6 обер-офицеров, 24 унтер-офицера и 240 рядовых. Штаб-офицер являлся командиром депо. По прибытии в депо рекруты проходили 8—9-месячный курс обучения, а потом отправлялись в войска. На самом деле в ходе войны из части рекрутских депо были сформированы новые пехотные и кавалерийские дивизии, другие же были отправлены на пополнение армии (необязательно в свою дивизию).

   Качество людского материала, из которого формировались полки, разумеется, оставляло желать лучшего. Во время массовых рекрутских наборов 1806–1811 гг. требования к качеству рекрутов были значительно снижены; в строй допускались лица в возрасте от 17 до 37 лет. Минимальный рост, допустимый для поступления в армию, определялся в 2 аршина 3 вершка (155,6 см). В ходе же наборов 1812 г. разрешалось принимать на службу людей ростом 2 аршина 2 вершка (151,1 см) и возрастом от 18 до 40 лет. 9

   В общем, средний рост солдат российской армии 1812 года составлял только 1,60 м, что по современным понятиям соответствует среднему росту 13-летнего ребёнка. Это связано, конечно, с тем, что общий средний рост европейского населения был значительно ниже современного. Сверх того, к общей низкорослости населения добавлялось и то, что помещики явно не стремились пополнить ряды армии своими крепостными крестьянами могучего телосложения. Приведённый показатель роста явно не соответствует расхожему штампу плечистого гренадера «чудо-богатыря», но таковы объективные данные. Для сравнения отметим, что средний рост французского солдата был тоже не особенно велик, но всё же достигал 1,65 см. 10

   Во время рекрутских наборов в ходе войны 1812 г. требования к качеству рекрутов еще понизились. Было дано распоряжение: «…не браковать: редковолосых, разноглазых и косых, – ежели только зрение их позволяет прицеливаться ружьем, с бельмами и пятнами на левом глазе, заик и косноязычных, если только могут сколько-нибудь объясняться; не имеющих до 6 или 8 зубов боковых, лишь бы только были в целости передние, для скусывания патронов необходимые; с маловажными на черепе наростами, не препятствующими носить кивер или каску; с недостатком одного пальца на ноге, если это ходьбе рекрута не затрудняет; имеющих на левой руке один какой-либо сведенный палец, не препятствующий заряжать и действовать с ружьем; принимать и кастратов». 11

   Определяя, какого из крестьян отдать в солдаты, помещики, естественно, выбирали не только слабых, но и тех, от кого было меньше всего пользы в хозяйстве: «Если среди его крестьян или слуг есть неисправимый вор, то он (помещик) отсылает его, – рассказывал Ланжерон. – За неимением вора, он отдает пьяницу или лентяя; наконец если среди его крепостных находятся одни лишь честные люди, что почти невозможно, то он выбирает самого слабосильного. Существуют весьма строгие законы относительно приема этих рекрут, их роста, возраста, наружности и здоровья и даже качеств, которыми они должны обладать; но доказано, что законы эти, как к несчастию и многие другие, легко обходятся в России, и поэтому на 50 рекрут, посылаемых в полки, приходится много таких, которые, в силу этих законов, не должны бы были быть приняты» 12.

   Впрочем, это не означало, что боевые качества русской армии были плохими. Наоборот, она традиционно славилась своей выносливостью и отвагой. Вот что писал о русских солдатах тот же автор: «Из всего здесь прочитанного видно, что я был прав, говоря, что русская армия должна была быть наихудшею в Европе. Каким же образом происходит, что она одна из лучших? Русский солдат приписывает это Николаю-угоднику, а я приписываю это русскому солдату; действительно, благодаря тому, что он лучший солдат в мире, победа всюду ему сопутствует!.. Воздержный как испанец, терпеливый как чех, гордый как англичанин, неустрашимый как швед, обладающий восприимчивостью к порывам и вдохновению французов, валлонов и венгерцев, он совмещает в себе все качества, которые образуют хорошего солдата и героя… покойный прусский король, знавший толк в военном деле, говорил о русских: „Их гораздо легче убить, чем победить, и, когда их уже убили, их надо еще повалить…“ Несокрушимые твердыни или опустошительные потоки, воздержные, когда надо, дисциплинированные, когда того желают, они подчиняются всему одинаково скоро; одетые или не одетые, накормленные или умирающие с голоду, получающие свое жалованье или не получающие, они никогда не ропщут, идут вперед всегда и при одном слове „Россия“ и „император“ бросаются в огонь» 13.

   Тот же Ланжерон в рапорте императору докладывал о сражении при Рущуке 22 июня (4 июля) 1811 г.: «22 числа в моем каре в течение часа турецкие ядра скосили 123 солдата и 30 коней. При этом ни один человек не наклонил головы, а две трети солдат были рекруты этого года. Такова русская пехота» 14.

   Несмотря на высокие морально-боевые качества, русская армия унаследовала от предыдущих времен многие архаичные установления, которые требовали немедленных изменений. В январе 1810 г. военным министром стал генерал от инфантерии Барклай де Толли. Военный министр весьма пессимистично оценивал тогдашнее состояние русской армии. Он считал, что в кампаниях 1805–1807 гг. войска находились в куда более благоприятном положении, чем накануне новой войны. Вот что он докладывал графу Румянцеву в августе 1810 г.: «Тогда российские армии, будучи в союзе с Австрией, Англией, Пруссией и Швецией, вступали в брань увенчанные лаврами побед. Испытанные в тысяче счастливых сражениях, храбрые воины бестрепетно несли жизнь на жертву для Государя и отечества, поставляя единою наградою подвигов своих – безсмертную славу. Чувство непреодолимых воинов возвышало душу каждого. Цветущее состояние финансов представляло обильные источники для продолжения войны; напоенный твердым предубеждением к славе, любовью к Государю, отечеству и преверженностью к закону дух воинства и народа открывал наилучшие надежды к окончанию сей войны».

   Теперь же, по мнению Барклая де Толли, ситуация изменилась: «Вместо сильных и мужественных войск, полки наши составлены большей частию из солдат неопытных и к тягостям войны неприобвыкших. Продолжительная нынешняя война затмевает в них наследственные геройские добродетели, дух национальный от бремени усильной и бесполезной войны, как и силы физики, начинают ослабевать» 15.

   Именно поэтому военный министр наметил большую программу реформ, которые были призваны подготовить русскую армию к войне с сильным противником. Прежде всего Барклай де Толли справедливо считал, что необходимо заботиться о солдате, уменьшив тем самым огромные даже по меркам того времени санитарные потери русской армии. Общих сводных данных по потерям этого типа в эпоху Александра не имеется, но ряд данных позволяет оценить их порядок. Так, в ходе русско-турецкой войны 1806–1812 гг. российская армия потеряла в общей сложности около 150 тыс. человек, из них только около 30 тыс. погибли на полях сражений, остальные умерли от болезней. 16 То есть на долю санитарных потерь приходилось не менее 80 % общего количества смертности в этой войне.

   Благодаря педантичности российской администрации в эпоху правления Николая I существуют сводные данные о потерях в 1825–1850 гг. За этот период, полный военных походов и близкий по своей специфике александровскому, русская армия потеряла убитыми 30 233 солдата. А от лишений, болезней за тот же период умерли 1 062 839 человек, 17 что составило 40,4 % от призванных на службу, или около 40 тыс. человек в год. Правда, среди закончивших свой жизненный путь в госпиталях были и умершие от ран, но их количество можно примерно сопоставить с количеством убитых, причём последних наверняка было больше. Следовательно, округленными цифрами, от оружия противника погибло около 50 тысяч человек, а от лишений – миллион. Иначе говоря, соотношение 1: 20. Не экстраполируя буквально эти данные на интересующий нас период кануна войны 1812 года, можно, тем не менее, с уверенностью сказать, что санитарные потери в русской армии были никак не меньше указанных 80 %, а скорее, даже выше этого процента.

   В письме генерал-лейтенанту Штейнгелю в 1810 г. военный министр указывал: «По моему мнению, нет другой причины к умножению больных и даже смертности, как неумеренность в наказании, изнурение в учениях сил человеческих и не попечение о сытной пище. Вашему пр-ству по опыту должно быть известно закоренелое в войсках наших обыкновение: всю науку, дисциплину и воинский порядок основывать на телесном и жестоком наказании; были даже примеры, что офицеры обращались с солдатами безчеловечно, не полагая в них ни чувств, ни разсудка. Хотя… мало-помалу таковое зверское обхождение переменилось, но и поныне еще часто за малые ошибки весьма строго наказывают…» 18

   Реалия, о которой говорит официальное письмо военного министра, вполне подтверждается многочисленными свидетельствами современников. Вот что писал в своих воспоминаниях офицер Елисаветградского гусарского полка Дмитрий Ерофеевич Остен-Сакен: «Была еще одна черная сторона: безжалостное, тиранское обращение с солдатами. Не только за преступления и проступки, но и за ошибки на ученье наказывали сотнями палок. На ученье вывозили палки, а если нет, то еще хуже: наказывали фухтелями и шомполами по спине. Много удушливых и чахоточных выходило в неспособные. И все это против проникнутаго благочестием, повиновением, преданностию, готоваго на всякое самоотвержение русскаго солдата – идеала воина! Жестокость доходила до невероятнаго зверства. При производстве в офицеры из сдаточных, некоторые начальники скрывали полученный о том приказ, придирались к произведенному, наказывали его несколькими сотнями ударов палками, чтобы, по их словам, у него надолго осталось в памяти» 19.

   «Многие офицеры находили в этих истязаниях „особое удовлетворение и, как бы ради спорта, за чаем, велели наказывать солдат виновных и невиновных“» 20, – рассказывал другой очевидец.

   «Русские офицеры могут бить солдата, сколько им угодно, лишь бы тот не умер, – подтверждает уже упомянутый выше адъютант французского посла. – Только в случае, если солдат умрет, офицер пойдет под трибунал. Часто случается, что если находят многих виновных, то их заставляют пороть один другого по очереди. Я видел, как полковник (кавалерии), недовольный выправкой своего эскадрона, приказать запереть всех солдат и лошадей в конюшне и оставил их там на сутки без еды» 21.

   А неизвестный автор поэмы «Солдатская жизнь», сочинённой в это время, написал:

 

Лучше в свете не родиться,

Чем в солдатах находиться,

Этой жизни хуже нет,

Изойди весь белый свет. 22

 

   Тем не менее военный министр считал, что обучать войска можно не только с помощью нещадной порки, и требовал этого от своих подчиненных: «Российский солдат имеет все отличнейшие воинские добродетели: храбр, усерден, послушен, предан и неприхотлив, следственно, есть много способов, не употребляя жестокости, довести его до познания службы и содержать в дисциплине» 23.

   Наконец, Барклай де Толли стремился изжить (насколько это, конечно, возможно!) воровство интендантских чиновников, которое приводило к тому, что солдат получал лишь самую убогую пищу, и в результате армия несла огромные потери от смертности в результате болезней. Министр отмечал: «В пищу солдатам, кроме хлеба, ничего не доставляют, а на лицах их не токмо не видно здоровья и живости, но по цвету и худобе можно назвать целые роты или батальоны больными и страждущими… Я приказал ежемесячно представлять мне выписку из полковых рапортов о числе больных, по коей судить буду о способностях и усердии полковых начальников, ибо за неопровергаемую истину принять можно, что число в полку больных показывает ясно образ управления» 24.

   Без сомнения, реформы, проводимые в русской армии, не могли происходить без влияния контакта боевого и мирного с армией Наполеона. В главе 5 уже рассказывалось, как в кампанию 1809 г. русские офицеры фактически исполняли службу штабных офицеров в ставке наполеоновской армии. Без сомнения, их опыт и информация о французской армии широко использовалась в ходе реформ. Особенно важную роль сыграла миссия генерала Петра Михайловича Волконского, которого царь в Тильзите представил Наполеону, а затем послал во Францию с целью изучить организацию штабов наполеоновской армии. Молодой генерал (Волконскому был только 31 год), представитель одной из самых аристократических семей России, пробыл во Франции почти три года, общаясь со всеми знаменитыми французскими полководцами.

   Результатом его пребывания во Франции стала реформа штабов русской армии и организация их по типу наполеоновских.

   В эпоху Павла I был упразднен Генеральный штаб, но вскоре возродился под названием «Свита Его Императорского Величества по квартирмейстерской части». Со вступлением на престол Александра I начальником этой службы (генерал-квартирмейстером) стал инженер-генерал Сухтелен, а в ноябре 1810 г. по своему возвращению из Франции начальником Свиты стал князь Волконский. В течение двух лет, которые прошли с назначения Волконского до начала войны, были проведены большие изменения в организации и работе Свиты. К 1810 г. на службе в Свите по квартирмейстерской части состояло 167 офицеров. Наставлением к их службе послужил документ, составленный по приказу Волконского полковником Толем, – «Руководство к отправлению службы чиновникам (офицерам) дивизионного генерал-штаба». Большую роль в работе штаба стали играть так называемые колонновожатые, для которых с 1811 г. был организовано специальное учебное заведение – Училище колонновожатых. Колонновожатыми были юнкера, готовившиеся стать офицерами штаба. В их задачу входила повседневная штабная работа, а в военное время – организация движения войсковых колонн и взаимодействие различных отрядов.

   Наконец, главным произведением, созданным на основе французского опыта, было «Учреждение для управления Большой действующей армией», утвержденное царём 27 января (8 февраля) 1812 г. Этот документ для вооруженных сил явился по своему значению следующим после петровского устава 1716 г. Он определял структуру управления армии, полномочия главнокомандующего, структуру корпусных и дивизионных штабов и их взаимоотношения с Генеральным штабом. «Учреждение» включало положение о военной полиции, о военном суде и судопроизводстве, об интендантском управлении и т. д.

   Использование французского опыта послужило базой не только для организации штабной работы, но и для реформ в организации и тактики пехоты. Во французской пехоте в каждом батальоне имелись, кроме обычных рот (рот центра), элитные роты, то есть подразделения, составленные из солдат, отличавшихся высокими физическими и моральными качествами. В каждом батальоне линейной пехоты во Франции, начиная с 1808 г., было шесть рот: одна рота гренадеров (отборных солдат высокого роста), одна рота вольтижеров (отборных солдат низкого роста, употреблявшихся обычно в цепи стрелков) и четыре роты фузилеров (обычных солдат).

   Русская пехота была реформирована по этому образцу с поправкой на русские привычки и установления. Реформы произошли в 1810 г. Отныне все полки российской пехоты получили единообразную организацию. Каждый батальон теперь состоял из одной гренадерской и трех обычных рот (в гренадерских полках эти роты назывались фузилерными, в мушкетерских – мушкетерскими, в егерских – егерскими). Каждая рота делилась на два взвода, причем первый взвод гренадерской роты назывался гренадерским, а второй – стрелковым (аналог французских вольтижеров). В развернутом строю батальона гренадеры строились справа, а стрелки – слева, так же как это было у французов. Наконец, при построении в колонну для быстрых передвижений и штыкового удара стрелки рассыпались перед батальоном и на его флангах для того, чтобы прикрывать своим огнем движение основной массы батальона.

   Эти реформы были не только формальными, но и предполагали изменение боевой подготовки. В частности, Барклай де Толли требовал обучения солдат прицельной стрельбе. Подобное требование кажется само собой разумеющимся в современной армии, но было не столь уж очевидным в ту эпоху. Мы еще не раз будем говорить об особенностях тактики того времени, проистекавшей из характера огнестрельного оружия XVIII – начала XIX века. Гладкоствольное ружье с кремневым замком даже при самом умелом использовании не могло дать точного выстрела, так как разброс пули был довольно велик. Это привело к тому, что в XVIII веке в большинстве армий делали ставку исключительно на залповый огонь, ценя прежде всего не качество стрельбы отдельного солдата, а умение батальона дать дружный залп и стрелять часто. В общем, в этом была логика; однако войны Великой французской революции и Наполеона показали, что отдельно стоящие в рассыпном строю умелые стрелки могут даже в пределах технических возможностей оружия того времени играть значительную роль в тактическом смысле, прикрывая огнем передвижения сомкнутых масс пехоты. Забегая вперед, скажем, что спаянность и решительность сомкнутых масс продолжала в начале XIX века играть решающую роль на поле боя. Стрелки же являлись лишь дополнением, хотя очень важным и нужным.

   Кроме того, как бы ни были несовершенны ружья начала XIX века, при соответствующих навыках и при стрельбе на короткой дистанции они могли быть весьма смертоносным оружием. Но для этого требовалась серьезная огневая подготовка. В русской же армии, согласно регламентам той эпохи, в год в мирное время на одного солдата полагалось для обучения стрельбе выделять по… 6 патронов. Да и внимание обращалось больше на внешний вид оружия, чем на его боеготовность. Остен-Сакен писал в своих воспоминаниях: «Оружие и все металлические вещи блестели от наведеннаго на них полира – тогдашнее выражение, что, разумеется, приносило много вреда оружию. При осмотре ружей, сильно встряхивали шомполом, чтобы он, ударяясь о казенную часть, производил звук как можно громче… Гусаров учили стрелять из карабинов залпами (!) в цель очень редко, и то глиняными пулями» 25.

   Исходя из этого, Барклай де Толли писал: «Главное в военных экзерцициях занятие солдата должно быть в цельной стрельбе; искусство сие не может иначе приобретаться, как безпринужденным поощрением в нем к тому охоты… Я надеюсь, что если г.г. дивизионные, полковые и батальонные командиры неослабное будут иметь смотрение за сим учением, то в короткое время нижние чины в цельной стрельбе доведены будут до совершенного искусства, которое у нас ныне еще в большом небрежении. Г.г. начальники обязаны надзирать, чтобы офицеры сами занимались стрелянием в цель, дабы они могли с лучшим успехом учить солдат» 26.

   В области тактики русские войска использовали большой боевой опыт, накопившийся в ходе многочисленных войн, которые Россия вела с 1805 по 1812 г. Так, в 1811 г. был разработан новый устав пехоты, где значительная роль уделялась действию не только развернутых сомкнутых линий пехоты, но и колонн, и рассыпного строя. В свое время выдающийся немецкий военный историк Дельбрюк написал, что, «если бы случайно сохранились одни только прусский и французский строевые уставы, можно было бы воображать, что у нас в руках имеется документальное доказательство того, что тактика боя в рассыпном строю изобретена пруссаками в 1812 году» 27. Если бы Дельбрюк знал русский язык, он наверняка упомянул бы о русском уставе 1811 г., в котором как раз даются рекомендации о действиях рассыпного строя. Во французских официальных уставах все это нашло отражение только позднее, хотя именно французы развили новую форму боя.

   Устав 1811 г. настраивал войска на гибкие активные формы боя, но особенно суворовские традиции проявились в документе, который называется «Наставление господам пехотным офицерам в день сражения», написанном генерал-майором М. С. Воронцовым. Это наставление было отредактировано Багратионом и издано для войск 2-й Западной армии в июне 1812 г. Наставление нацеливало русских офицеров на умелое применение стрелковых цепей, но, тем не менее, оно совершенно справедливо исходило из того, что тогдашнее огнестрельное оружие не могло быть решающей силой: «Офицерам не довольствоваться одной перестрелкой, но высматривать удобного случая, чтобы ударить в штыки, и пользоваться сим, не дожидаясь приказания; при таких ударах всегда должно собою пример показывать…» При атаках неприятеля, занимающего деревню или рощу, «не должны заниматься в сих случаях перестрелкою; ибо с скрытым неприятелем невыгодно перестреливаться; должно атаковать его поспешно штыком… Такими смелыми атаками всегда скорее прогонишь неприятеля из крепких мест и с меньшей потерею людей, нежели перестрелкою. Во всех сих атаках на штыках нужно, чтобы солдаты кричали „Ура!“ для знаку прочим колоннам, что они дерутся удачно и наступательно и для приведения неприятеля в робость» 28.

   В наставлении офицерам и солдатам запрещалось говорить «Нас отрезали!». В случае если офицер громко скажет такую фразу, то общество офицеров должно изгнать его из своих рядов, а солдата за подобные слова полагалось предать нещадному битью шомполами. Составители наставления утверждали, что храбрец никогда не будет отрезан. Нужно просто повернуться грудью к врагу и решительно пойти на него. И с какой бы стороны он ни стоял, он будет разбит. Завершается наставление уверенностью в том, что отвага и смелость приведут к победе гораздо вернее, чем все премудрости: «Упорство и неустрашимость больше выиграли сражений, нежели все таланты и все искусство» 29. Таким образом, авторы наставления еще раньше великого военного теоретика Клаузевица указали, что победа достигается смелостью, отвагой и энергичными действиями, а не схоластическими рассуждениями.

   При этом авторы наставления не были ретроградами, отрицавшими необходимость использовать технические достижения, и указывали, что нужно учить людей цельной стрельбе и следить за состоянием оружия: «Коль скоро будут готовиться к делу, то долг всех офицеров и особливо ротных командиров есть тщательно осмотреть все ружья… требовать, чтобы у солдата было, по крайней мере, еще два кремня в запасе; чтобы положенные 60 патронов были налицо и в исправности…» 30

   Целям улучшения огневой подготовки служило и перевооружение русской пехоты. В 1808 г. в армии было введено ружье нового образца, которое представляло собой не что иное, как копию французского ружья с небольшими изменениями в параметрах. Самым главным отличием была разница в калибре: у французов калибр был 17,5 мм, а у русских – 17,78 мм (7 линий[70]). Подобная разница могла быть полезна с учётом специфики предполагаемых боевых действий. Как известно, в гладкоствольном оружии пуля была всегда немножко меньше по диаметру, чем канал ствола. Конечно, если стрелять из русского ружья французской пулей, зазор оказывался немного больше, чем обычно, и точность несколько снижалась, однако стрелять все же было возможно, в то время как французы либо вообще не могли пользоваться русскими зарядами, либо это было крайне опасно.

   Кстати, подобная ситуация, только с обратным знаком, была в артиллерии. У французов калибр пушек, 6– и 12-фунтовых, был чуть больше, чем калибр соответствующих русских и прусских орудий. Поэтому французские артиллеристы могли использовать трофейные артиллерийские боеприпасы, а русские и пруссаки не могли.

   Несмотря на перевооружение пехоты новыми ружьями, единообразия в этом вопросе так и не было достигнуто. В 1812 г. на вооружении полков продолжали оставаться как русские, так и иностранные ружья 28 разных калибров (от 12,7 до 21,91 мм). 31

   Ситуация с разнобоем оружия была столь серьезной, что в 1809 г. шеф Либавского мушкетерского полка генерал-майор Вадновский докладывал: «…Честь имею донести, что во вверенном мне Либавском мушкетерском полку – ружья по давнему их существу, начиная с 1700 года, состоят в разных калибрах, почему и нельзя большой части оным определить настоящее заключение калибров…» 32

   Ситуация в Либавском полку не была исключением. Другой рапорт от этого же года указывает, что в Ширванском мушкетерском полку имелось четыре калибра ружей от 7 1/2 до 8 линий, в Томском – три калибра от 8 1/8 до 8 5/8, в Уфимском – три калибра от 7 1/4 до 7 3/4, в 19-м егерском – шесть калибров от 7 2/3 до 8. 33

   Подобная ситуация, вне всякого сомнения, проистекала из-за огромного численного роста армии. У правительства просто не было достаточно ресурсов, чтобы единообразно вооружить огромные массы войск.

   Касаясь вопроса вооружения, необходимо сказать несколько слов о вооружении кавалерии. Опыт наполеоновских войн 1805–1809 гг. показал, что отказ от защитного вооружения конных войск, который повсеместно происходил в XVIII веке, оказался преждевременным. Действительно, в эпоху господства линейной тактики, когда все внимание полководцев было сосредоточено на залповом огневом бое пехоты, кирасы и каски стали в известной степени анахронизмом, так как бой с применением холодного оружия становился все более и более редким. Однако наполеоновские войны, где сражающиеся пехотинцы часто пользовались штыками, а кавалеристы – саблями и палашами, показали, что кираса и каска могут быть даже очень выгодными, не говоря уже о том моральном преимуществе, которое они дают воину, имеющему защитное вооружение.

   Именно поэтому в самом начале 1812 г. высочайшим повелением было приказано вернуть тяжелой кавалерии кирасы, которые она утратила сразу по приходе к власти Александра I в 1801 г. Тогда 7 кирасирских полков были переведены в драгуны, а оставшиеся лишились своего защитного вооружения. Номинально существовало 2 гвардейских и 6 армейских кирасирских полков, которые отличались от остальной кавалерии ростом коней и солдат, однако не имели ни кирас, ни касок. В 1803 г. возвратились каски, а, как уже указывалось, в 1812 г. снова появились кирасы. Защитное вооружение получили 10 полков (Кавалергардский, Лейб-гвардии Конный, Кирасирский Его Величества, Кирасирский Ее Величества, Кирасирский Военного Ордена, Екатеринославский кирасирский, Глуховский, Малороссийский, Новгородский и Астраханский кирасирские, последние два полка были созданы в 1811 г.). В ходе кампании 1812 г. и заграничных походов русские кирасиры не раз докажут, что они не зря получили свое защитное вооружение, вступая в отчаянные схватки с тяжелой французской кавалерией, также носившей стальные кирасы.

   Одновременно было замечено, что пика также еще не исчерпала своих возможностей. Это неоднократно с успехом доказывали русские казаки и польские уланы. Именно поэтому накануне войны 1812 г. в русской армии было принято решение вооружить пиками гусар, чтобы быстро создать большое количество пиконосной кавалерии.

   Однако в отличие от защиты кирасир, введение пики в гусарских полках едва ли было удачным. Современники единодушно отмечали, что пика, будучи грозным оружием, имела в то же время ряд существенных недостатков. В неумелых руках она была бесполезна. Если даже неопытный кавалерист, вооруженный саблей, мог так или иначе использовать ее в бою и наносить ущерб неприятелю, то неподготовленный боец с пикой в серьезной схватке был просто беспомощен. Дело в том, что для опытного конного воина не представляло особого труда парировать прямой удар новичка: пика длинная и тяжелая, поэтому заранее видно, куда придётся удар. А если клинком сабли отвести пику в сторону, улан останется совершенно незащищенным перед противником, вооруженным обычным холодным оружием.

   Офицер Изюмского гусарского полка Мартенс вспоминал: «Великий князь ввел во все гусарские полки копья. Для легкой кавалерии копье составляет бесспорно превосходное оружие, но для того, чтобы владеть им целесообразно, требуется большой навык и должная практика. Ввести же это оружие за два месяца до начала похода было величайшей бессмыслицей; копье в руках человека, не умеющего им владеть, составляет только помеху. Поэтому гусары, ловко действовавшие саблею, были в высшей степени недовольны копьями и в самом начале похода переломали и выбросили их». 34

   Теперь несколько слов о Гвардии. Необходимо отметить, что в области комплектования Гвардии в России обратились к французскому образцу. До этого русская гвардия формировалась, прежде всего, лучшими рекрутами. Но так как во Франции в Старую гвардию отбирали лучших солдат, военный министр принял решение о том, что и российская гвардия должна состоять не только из хороших рекрутов, но и из заслуженных воинов, выбранных из других полков. В 1811 г. по всей армии был направлен циркуляр, согласно которому «дивизионные командиры обязаны на укомплектование гвардейских пеших полков выбирать с каждого гренадерского пехотного и егерского полка по 4 гренадера и по 2 стрелка» 35.

   Впрочем, состав, вооружение, обмундирование и степень обученности российской императорской гвардии и без того были безупречными. Офицер-ординарец французского императора Альбер де Ватвиль, посетивший Петербург в 1810 г. с целью передачи дипломатических депеш, докладывал Наполеону 16 июня того же года о параде, на который он был приглашен в свите французского посла: «Выправка войск и точность, с которой они маневрировали, были настолько безупречными, что я не мог даже вообразить подобного. Все эволюции выполнялись по уставам, близким к французским. Русский полк может маневрировать вместе с французским, при условии, что его командир будет знать французский язык… Конная артиллерия, мундир которой изменился за два дня и стал теперь подобен униформе французских конных егерей, действовала на плацу с удивительной скоростью и слаженностью» 36.

   Давно было известно, что во Франции военное инженерное дело поставлено на самом высоком уровне. Неслучайно поэтому для изучения французского инженерного опыта во Францию был направлен военный инженер Майоров, в задачу которого входило осмотреть крепости на севере Франции и территории бывшей Голландии. Французские военные и гражданские власти с удовольствием показывали русскому офицеру достижения в области технической мысли. Так что Майоров в письме канцлеру Румянцеву написал: «Я считаю себя обязанным поблагодарить за щедрое и открытое поведение по отношению ко мне министра внутренних дел, который почтил меня своей дружбой и осыпал знаками внимания» 37. Результатом поездки Майорова были его предложения по модернизации русских крепостей.

   Офицерский корпус российской армии в 1812 г. не претерпел значительных изменений по сравнению с первыми годами XIX века. Он сохранял характерные черты любого офицерского корпуса традиционных монархических стран. 89 % командного состава были дворянами, 38 что, например, почти соответствует проценту дворян в офицерском корпусе дореволюционной Франции (в эпоху Людовика XVI дворяне составляли около 80 % офицерского состава). В российской армии офицером принципиально мог стать солдат крестьянского происхождения, для этого он должен был прослужить в унтер-офицерском звании не менее 12 лет. Для солдатских детей и выходцев из духовенства этот срок снижался до 8 лет. 39 Впрочем, как видно из предыдущей цифры, офицеров – выходцев из простолюдинов было немного, и они совершенно не определяли дух офицерского корпуса.

   Однако представлять себе российских офицеров как богатых дворянских сибаритов, ведущих разгульную жизнь и ведрами заказывающих шампанское в дорогих заведениях, как это часто делается в вульгарной литературе и кинематографе, было бы явно неправильно. Современные исследователи показали, что большая часть российского офицерского корпуса жила на скудное жалованье: 77 % офицерского корпуса «не были владельцами или наследниками крепостных и недвижимости. Офицеров-помещиков было всего 3,8 %» 40. Что же касается жалованья, оно поистине удивляет своей мизерностью. Жалованье офицеров армейской пехоты было следующим:

   прапорщик – 125 руб. ассигнациями в год,

   подпоручик – 142,

   поручик – 166,

   штабс-капитан – 192,

   капитан – 200,

   майор – 217,

   подполковник – 250,

   полковник – 334.

   Правда, доходы офицеров, получаемые от государства, не ограничивались жалованьем. Офицеры получали также так называемые «столовые деньги» (в зависимости от должности) и квартирные (в зависимости от чина и семейного положения). Однако дополнительные выплаты составляли не более 1/3 жалованья.

   Если учитывать, что рубль ассигнациями в описываемую эпоху почти точно равнялся французскому франку, можно легко сравнить служебные доходы французских и русских офицеров. Вот таблица жалованья французских офицеров линейных полков (не учитывая доплаты):

   суб-лейтенант (соответствует подпоручику) – 1000 франков в год,

   лейтенант (поручик) – 1200,

   капитан – 2400,

   командир батальона (по-русски – майор) – 3600,

   полковник – 5000.

   Таким образом, получается, что французские офицеры получали примерно в десять раз большее вознаграждение, чем русские! Конечно, цены в русской провинции, где стояли армейские полки, были не такими высокими, как цены в Петербурге или Париже, но тем не менее, очевидно, что армейским офицерам приходилось влачить поистине нищенское существование.

   Очень сложно провести соответствие между покупательной способностью денег той эпохи и нашего времени. Можно только привести некоторые цены в указанный период, которые могут дать понятие о ценности тогдашних денег. Так, например, в неизданной части дневника Дмитрия Михайловича Волконского за февраль 1810 г. записано, что повсюду дороговизна: «в трактирах на одну персону кушание без водки и вина – 2 1/2 рубля (ассигнациями), на сутки два покоя малые – 2 1/2 рубля (ассигнациями41. Тот же автор указывает, что четверть овса (209 л) стоит от 1 1/4 до 1 1/2 рубля ассигнациями. Поездка же на извозчике – не дешевле 30 копеек. Из изданной части дневника Д. М. Волконского мы можем также узнать, что в мае 1812 г. поденщики настолько подняли расценки, что требуют по «1 руб. 10 коп. в день» 42. Таким образом, даже поденный рабочий в Москве мог зарабатывать раза в два больше, чем младший офицер. Последнему же, получавшему в месяц жалованье 12 рублей, было сложно гульнуть в трактире или кататься на извозчике.

   Кроме всего прочего, офицер должен был экипироваться на свои деньги, а стоимость полного обмундирования составляла не менее 200 рублей, то есть равнялась годовому жалованью капитана!

   Даже свитский офицер Н. Н. Муравьев вспоминает, что ему не хватало денег на самое необходимое: «Мундиры мои, эполеты, приборы были весьма бедны; когда я еще на своей квартире жил, мало в комнате топили; кушанье мое вместе со слугою стоило 25 копеек в сутки; щи хлебал деревянною ложкою, чаю не было, мебель была старая и поломанная, шинель служила покрывалом и халатом, а часто заменяла и дрова. Так жить, конечно, было грустно, но тут я впервые научился умерять себя и переносить нужду» 43.

   Конечно, сказанное относится к простым армейским офицерам. Их товарищи по оружию из гвардии, выходцы из богатейших семей российской аристократии, могли себе позволить блистательную униформу и траты на безумные кутежи, ставшие источниками для многих литературных произведений, которые ввели в массовое сознание расхожий штамп русских офицеров – кутил и повес.

   Увы, жизнь простого армейского офицера и его тяжелое материальное положение было таковым, что ему подчас сложно было даже заказать хорошие эполеты. Если до войн с Наполеоном и вызванной гонкой вооружений инфляции жалованье русских офицеров можно было считать скудным, то в результате безудержного увеличения армии и сопутствующего печатания ассигнаций доходы офицеров, живших только на жалованье, стали ничтожными. И можно только диву даваться, как армейским офицерам удавалось выживать.

   В этом смысле реформы Барклая де Толли ничего не могли изменить вследствие катастрофической нехватки финансовых средств.

   Что касается образовательного уровня офицерского состава, подобно тому, как это было и во многих других армиях тогдашней Европы, лишь меньшая часть имела военное образование. Только 25–30 % русских офицеров войны 1812 г. закончили военные учебные заведения. 44 Что же касается основной массы офицеров, она готовилась прямо в полках. В основном производились унтер-офицеры из дворян, прослужившие в этом чине не менее года.

   Несмотря на все эти недостатки, с которыми министр был бессилен бороться, в русской армии с 1810 г. велась огромная работа по увеличению численности вооружённых сил, по улучшению их снабжения, совершенствованию организации и боевой подготовки войск.

   Добавим в качестве курьёза, что именно в этот период в российской армии появился обычай отдавать честь. До этого только при встрече с императором генералы и офицеры обязаны были останавливаться и, вставая по стойке «смирно», снимать головной убор. Приказом военного министра от 23 июня 1808 г. было предписано головных уборов не снимать, а остановившись, поднимать левую руку к шляпе. Также было предписано приветствовать и генералов, а при встрече с другими офицерами лишь приложить, не останавливаясь, левую руку к головному убору.

   Возвращаясь к масштабным преобразованиям, отметим, что далеко не все замыслы Барклая де Толли удалось реализовать до конца, но в общем и целом армия усилилась не только в количественном отношении. Конечно, за счёт массовых рекрутских наборов произошло ухудшение рядового состава, но зато в целом войска теперь были лучше подготовлены к боевым действиям, чем в предыдущие войны.

   В 1811 г. армия, готовая к бою, стояла на границе. К концу года ее дислокация была следующей.

   Корпус графа Витгенштейна (5-я и 14-я пехотные дивизии, 1-я кавалерийская дивизия) – 34 290 человек – в Лифляндской и Курляндской губерниях.

   Корпус генерал-лейтенанта Багговута (1, 4, 17-я пехотные дивизии, 1-я кирасирская, 2-я кавалерийская дивизия) – 47 520 человек – в Виленской и Витебской губерниях.

   Корпус генерал-лейтенанта Эссена I (3, 11, 23-я пехотные дивизии, 3-я кавалерийская дивизия) – 41 045 человек – в Гродненской, Минской и Могилевской губерниях.

   Армия генерала от инфантерии Багратиона (2, 7, 12, 18, 24, 26-я пехотные дивизии, 2-я кирасирская, 4-я, 5-я кавалерийские дивизии) – 104 322 человека – на Волыни и в Подолье.

   В общем, на западных границах было сосредоточено около 227 тысяч человек (речь идет только о строевых).

   По флангам этих сил и в тылу располагались:

   На севере, в Финляндии, – корпус генерал-лейтенанта Штейнгеля (6, 21, 25-я пехотные дивизии и два драгунских полка) – 30 653 человека.

   В Петербурге – корпус великого князя Константина (гвардия конная и пешая, два гренадерских и один пехотный полк) – 28 526 человек.

   На юге, на Дунае, находилась Молдавская армия генерала от инфантерии Кутузова (8, 9 (частично), 10, 15, 16 и 22-я пехотные дивизии, 6-я и 7-я кавалерийские дивизии) – 87 026 человек.[71]

   В Крыму – корпус генерал-лейтенанта герцога Ришелье (13-я и 9-я (частично) пехотные дивизии, кавалерия, впоследствии сведённая в 8-ю кавалерийскую дивизию) – 19 501 человек.

   На кавказской линии – корпус генерал-лейтенанта Ртищева (19-я пехотная дивизия, 1 драгунский полк) – 9928 человек.

   В Грузии – корпус генерал-лейтенанта Паулуччи (20-я пехотная дивизия и два драгунских полка) – 23 745 человек.

   В Москве формировалась 27-я пехотная дивизия генерал-майора Неверовского – 10 641 человек. 45

   В начале 1812 г. войска еще ближе подтянулись к границе. Гвардия выступила из Санкт-Петербурга, а Кутузов получил приказ отослать обратно 9-ю и 15-ю дивизии из Молдавской армии, вернувшиеся к ней в конце 1811 г. Они должны были присоединиться к левому флангу армии Багратиона.

   В результате в первой половине апреля 1812 г. русские войска заняли позиции вдоль границы (см. рисунок на с. 580–581) на фронте более чем 800 км от окрестностей Шавель в Литве до Кременца в Тернопольском округе.

   Приведённая схема составлена на основании двух документов из Российского государственного военно-исторического архива, показывающих квартирное расположение Российской армии весной 1812 г. Один датирован 17 февраля (1 марта), другой – 25 марта (8 апреля). Тот, что имеет более раннюю дату, на самом деле является приказом о выдвижении ряда частей к границе. С учётом того, что некоторые полки, согласно этому документу, должны были сделать многодневный переход (некоторым предстояло идти более 40 дней), чтобы занять означенные квартиры, он, как и последующий, описывает размещение Российской армии примерно к середине апреля 1812 г. Поэтому эти документы дополняют друг друга и позволяют достаточно точно обрисовать расстановку Российских войск на данный период.

   Как видно из документов, русские войска на западной границе располагались двумя группами дивизий: Первая и Вторая армии. Причём Вторая армия к этому времени начала дробиться на две части – одна севернее, другая южнее реки Припять и окружающих её болот.

   Первая армия в этот период включала 9 пехотных (вместе с Гвардией) дивизий, Вторая армия – 8 пехотных дивизий, наконец, Дунайская (бывшая Молдавская) армия, не обозначенная на схеме, насчитывала 4 пехотные дивизии. Расположена она была в Валахии (территория современной Румынии) примерно в 800 км к югу от левого фланга Второй армии.

   Обращает на себя внимание, что и размещение русской армии, и распределение сил явно носят следы плана Фуля. Как и желал того «величайший» теоретик, российские войска на западных границах были разделены на три армии: «Двинскую» (1-я Западная), «Днепровскую» (2-я Западная) и «Днестровскую» (Дунайская). Последняя, как и было прописано в планах экстравагантного генерала, имела в своих рядах 4 дивизии. Вторая армия была несколько меньше того, что предполагал Фуль, в ней было 8 пехотных дивизий вместо предписанных планом 9. Что же касается Первой армии, она была явно многочисленней того, что было определено Фулем, – 9 дивизий вместо 5.



   Развёртывание сил русской армии и войск Великой Армии к середине апреля 1812 г.



   Отметим для начала, что Дунайская армия находилась далеко на юге и поэтому была совершенно не связана с остальными войсками. Впрочем, дело здесь не только в Фуле. Мир с Турцией ещё не был подписан, и, хочешь не хочешь, необходимо было держать войска на Дунае.

   Что же касается главных сил, их распределение не может не изумлять. Если столь растянутое расположение ещё кое-как подходило для наступления, то для обороны оно было верхом абсурда. Подобную 800-километровую линию легко можно было бы разорвать в любом пункте. Если же планировалось отступление, то подобное положение было чревато катастрофой, так как отдельные потерявшие связь с командованием группы войск обрекались на беспорядочное бегство.

   Уточнение изначального расположения русских войск очень важно, потому что оно лучше всего отражает то, как виделась будущая война русскому командованию. Если бы Барклай де Толли с самого начала планировал оборонительную войну с изматыванием неприятеля в ходе отступления, он не мог бы допустить такого расположения! Вытянуть стоящие в первой линии войска кишкой в 800 км в длину, притом что в некоторых местах они были удалены от границы всего на несколько километров!

   Это ещё раз доказывает, что ни у императора Александра, ни у его министра не было ясного плана действий. Изначально готовилось вторжение в герцогство, потом царь и его министр начали метаться от одного алгоритма действий к другому и в отсутствие ясной концепции приняли как некую рабочую гипотезу планы полоумного Фуля, расставив в соответствии с его идеями войска на театре будущих военных действий.

   То же самое можно сказать и рассматривая размещение основных складов с продовольствием (магазинов) для армии. Самые важные из них на западных границах находились в городах Риге, Динабурге, Шавли, Вильне, Слониме, Брест-Литовске, Дисне, Пинске, Бобруйске, Мозыре, Ковеле.

   Размещение магазинов в Риге, Динабурге, Бобруйске, Мозыре и Дисне является разумным при любых алгоритмах действий, так как они могли снабжать как наступающую, так и обороняющуюся армию. Эти населенные пункты были значительно удалены от тогдашней границы. Так, Мозырь и Бобруйск отделяло от рубежей государства около 350–400 км, Рига находилась более чем двухстах километрах от границы, к тому же она была мощной крепостью, надёжно защищавшей размещенные здесь запасы продовольствия.

   Зато Брест-Литовск находился прямо на границе, Шавли, Вильно, Слоним и Ковель были удалены на расстояние около 100 км. Сверх того, менее важные, но все-таки значительные магазины были сосредоточены в Ковно, Гродно, Вылковыске, Пружанах, Высоко-Литовском, Соколке, то есть населенных пунктах, лежащих непосредственно на границе или в нескольких километрах от нее. Если бы руководство русской армии ясно и четко наметило для себя план оборонительной войны, подобное размещение складов было бы совершенно немыслимо. При отступлении, даже неглубоком, которое допускали гипотезы Фуля, практически все последние перечисленные склады неизбежно оказались бы в руках врага.

   Генерал Ермолов отмечал в своих записках: «В настоящее время (1812 г.) казалось все приуготовленным со стороны нашей к войне наступательной: войска приближены к границам, магазины огромные заложены в Белостокской области, Гродненской и Виленской губерниях, почти на крайней черте наших пределов» 46.

   Как уже отмечалось, примерно с середины мая 1812 г. русское командование поняло, что в сложившейся ситуации наступление стало весьма маловероятным. Именно поэтому были отданы приказы, в соответствии с которыми произошла последняя значительная передислокация войск накануне войны. В соответствии с этой перегруппировкой часть войск Второй западной армии должны была переместиться примерно на двести километров к северу. Главная квартира переносилась из Луцка на Волыни в Пружаны.

   Подобные перемещения отражают тот факт, что русское командование теперь действительно перешло к оборонительной концепции, и естественно, что при этом появилось некое инстинктивное желание вопреки идеям Фуля закрыть зияющую брешь в расположении русских войск между Пружанами и Гродно.

   Менялась также и организационная структура войск, сосредоточенных на западной границе. Теперь они распределялись следующим образом:

   Первая западная армия военного министра генерала от инфантерии Барклая де Толли имела главную квартиру в Вильно. В этой армии было 6 пехотных корпусов (1-й Витгештейна, 2-й Багговута, 3-й Тучкова, 4-й Шувалова, 5-й великого князя Константина, 6-й генерал-лейтенанта Дохтурова) и 3 резервных кавалерийских (1-й Уварова, 2-й Корфа, 3-й Палена). «Летучий корпус» из 14 казачьих полков под командованием Платова прикрывал левый фланг Первой западной армии и располагался в районе Белостока. Общая численность армии – примерно 136 тысяч человек.

   Вторая западная армия генерала Багратиона сдвинулась к северу и существенно уменьшилась. Часть войск этой армии была оставлена в районе Луцка. Главная квартира Багратиона располагалась отныне в г. Волковыске. К армии Багратиона, чтобы как-то компенсировать её значительные потери, была направлена 27-я пехотная дивизия Неверовского из резерва.

   Теперь Вторая западная армия состояла из 7-го и 8-го пехотного корпусов, 27-й пехотной дивизии (присоединилась к армии 3 июля), 4-го кавалерийского корпуса и девяти казачьих полков генерал-майора Иловайского (временно Второй западной армии были переподчинены 6-й пехотный и 3-й кавалерийский корпуса, однако с началом кампании эти соединения будут действовать вместе с Первой западной армией). В результате общая численность Второй западной армии отныне была примерно 57 400 человек.

   Из войск, оставленных в районе Луцка, была образована так называемая Третья обсервационная армия под командованием генерала от кавалерии Тормасова. Её дополнительно усилили соединениями из корпуса герцога Ришелье и из второго резервного корпуса. В результате образовалась значительная армия, состоящая из пехотных корпусов Каменского, Маркова и Сакена, а также кавалерийского корпуса Ламберта. Общая численность Третей обсервационной армии составляла примерно 48 800 человек.

   Все эти организационные перестановки привели к тому, что даже некоторые русские генералы не очень ясно представляли, к какой армии они относятся. Что же касается иностранных шпионов, то они вообще совершенно сбились со счета, и Наполеон вплоть до июля месяца никак не мог понять, сколько же дивизий насчитывает армия Багратиона!

   Позади этих войск в первой линии резервов находился 1-й резервный корпус генерала Меллера-Закомельского. Он был разбросан на обширной территории примерно 300 км по фронту, от Прибалтики (г. Бауске) до центра Белоруссии (г. Борисов). Штаб-квартира находилась в городе Торопец Псковской губернии. Общая численность резервного корпуса была около 20 тысяч человек.

   Второй резервный корпус дислоцировался в Мозыре и Бобруйске. Его командиром был генерал-лейтенант Эртель, общая численность составляла около 46 тысяч человек.

   Численность трёх армий вместе взятых – около 308 тысяч, а в общей сложности, считая отдельные части и гарнизоны, войска, сосредоточенные на западных границах России, насчитывали примерно 340 тысяч человек.

   Кроме того, не следует забывать Дунайскую армию, состоявшую под начальством адмирала Чичагова. В её рядах насчитывалось около 62 тысяч человек.

   С учетом войск, сражавшихся против Персии, иррегулярных войск, резервных формирований, отдаленных гарнизонов, войск в Финляндии, в Крыму, на Кавказе, в Оренбурге и т. д. общая численность вооруженных сил Российской империи составляла около 650 тыс. человек.

   Приведенная численность войск на западных границах России весьма отличается от того, что можно найти в традиционной литературе по войне 1812 г. Почти везде фигурируют следующие данные по русской армии – 210–215 тысяч человек (1-я армия – 127 тыс. чел., 2-я армия – 45–48 тыс., 3-я армия – 40–45 тыс.). А далее обычно пишут, что Наполеон располагал более 600 тыс. чел. и тем самым имел трехкратное превосходство в численности.

   Все это нельзя назвать иначе как эквилибристикой с цифрами. Авторы приводят взятые из реальных боевых расписаний цифры, которые старые историки (Михайловский-Данилевский, Богданович) когда-то указали в своих произведениях. Однако метод окончательного подсчета является характерным приемом, к которому обычно прибегают военные историки, стремящиеся подчеркнуть заслуги своей армии, сражавшейся, как и положено героям, с несметными полчищами врагов. У «хороших» считают только строевых солдат в самых передовых частях, а у «плохих» складывают всех, кого только можно, вплоть до калек и инвалидов в удаленных гарнизонах.

   Поэтому при подсчете общей численности русской армии, готовой к военным действиям, почему-то практически никогда не учитываются войска 1-го и 2-го резервных корпусов, которые в течение двух недель могли оказаться в зоне ведения военных операций и действительно вскоре поступили на пополнение войск первой линии.

   Кроме того, в Русской и Французской армиях существовали разные способы подсчета строевых и нестроевых. Солдаты обоза в русской армии не считались строевыми, а во французской армии считались. Следовательно, во всех французских боевых расписаниях обозных считают, а в русских – они приводятся отдельной строкой, которой ряд историков просто пренебрегает, – ведь речь идет о нестроевых! Но эти нестроевые выполняли точно такую же роль и были вооружены точно так же, как соответствующие солдаты французских обозных частей. Значит, нужно в таком случае для сравнения численности армий либо вычитать численность обозных из французских боевых расписаний, что в ряде случаев невозможно, либо, что проще и правильнее, считать обозных и в русской армии.

   То же самое относится и к денщикам. Разумеется, от этой массы полувоенных-полуслуг в бою не было ровно никакого толку. Но дело в том, что во французской армии их официально не существовало, на деле же старшие офицеры брали себе некоторое количество солдат в качестве «ординарцев». Эти солдаты более не служили в строю, и в сражении от них было не больше проку, чем от русских денщиков. Поэтому, если денщики в отличие от обозных солдат представляли собой абсолютно бесполезную в боевом отношении массу, мы никак не можем провести подсчет их количества во французской армии, где их формально не было. Следовательно, невозможно привести численность того или иного французского соединения «очищенной» от денщиков, которые в русской терминологии считались нестроевыми.

   Поэтому есть лишь один способ, который позволяет относительно корректно сравнивать численность русской и французской армий; он заключается в том, чтобы учитывать в боевых расписаниях всех строевых и нестроевых. Что же касается частей, стоящих во второй и третьей линиях стратегического развертывания, нужно указывать, какие именно войска и в течение какого срока могли принять участие в боевых действиях. Только так можно правильно оценить численное соотношение войск.

   Наконец, что касается самих цифр. Если говорить о численности русской армии, то наиболее полное исследование было произведено современным российским ученым Шведовым С. В. в его диссертации «Комплектование, численность и потери Российской Армии в Отечественной войне 1812 года» 47. Объем источников, используемых этим историком, очень велик, и тому, кто специально не посвятил долгие годы изучению вопроса численности русской армии, трудно соперничать по глубине с этим исследованием. Без сомнения, в результаты диссертации Шведова можно внести отдельные дополнения и корректировки, но навряд ли они могут быть принципиальными.

   Хотелось бы напомнить, что все боевые расписания грешат неточностями. Когда же речь идет о подсчете войск в составе крупных армий, неизбежно столкновение с лакунами, пропущенными ведомостями, арифметическими ошибками, неучетом отдельных частей, отсутствием данных по подразделениям, выделенным в отряды, и т. д. и т. п. В результате доля погрешности даже при самых точных и честных подсчетах всегда будет составлять не меньше, а то и больше нескольких процентов.

   Из приведенного обзора очевидно, что русская армия подготовилась к войне так хорошо, как это вообще было возможно, оставаясь в рамках феодально-крепостнической системы хозяйства. В течение почти всей первой половины александровской эпохи Россия только и делала, что вела войны с Наполеоном и готовилась к следующим. Было мобилизовано огромное количество рекрутов, а армия была реорганизована в соответствии с духом времени. О передвижениях противника было известно все до мельчайших подробностей. Войска стояли на границах в полной боевой готовности, чтобы либо перейти в наступление, либо сразиться с врагом на территории Российской империи почти сразу после начала боевых действий.



   Армия Наполеона

   Как следует из предыдущих глав, процесс принятия решения о подготовке к войне с Россией со стороны Наполеона можно разделить на три периода. Начиная с июня 1810 г. император, обеспокоенный военными приготовлениями Александра, начинает, в свою очередь, принимать меры предосторожности для возможной защиты герцогства Варшавского. В апреле 1811 г., когда на границах герцогства возникает реальная опасность, Наполеон начинает серьезные военные приготовления. Наконец, летом 1811 г., получив сведения о переброске русских войск с Дуная к западным границам России, он приходит к выводу, что война неизбежна, и отныне его действия направлены на подготовку своей армии к разрешению конфликта военным способом. Начиная с этого момента дипломатия отходит на второй план. Император намечает план войны, о котором достаточно подробно было сказано в предыдущей главе, и готовит войска к походу, о чем мы и будем говорить здесь.

   Французская армия в эпоху Наполеона, вне всякого сомнения, стала сильнейшей армией мира. Император унаследовал от революции новую военную организацию, более гибкую и более приспособленную к новым условиям вооруженной борьбы, чем та, которая была во Франции Старого порядка. В момент самого сильного напряжения борьбы Французской республики с монархической Европой было объявлено о всеобщей мобилизации народных масс на борьбу с врагом, так называемой «levee en masse», провозглашенной декретом Конвента от 23 августа 1793 г. Декрет гласил: «С этой минуты и до той поры, пока неприятель не будет изгнан за пределы республики – все французы находятся в состоянии мобилизации для службы в армии. Молодые люди пойдут сражаться; женатые будут ковать оружие и доставлять продовольствие; женщины будут изготовлять палатки, шить одежду и работать в лазаретах; дети будут щипать из старого белья корпию; старики дадут понести себя на площади, чтобы своими речами подогревать мужество бойцов и проповедовать ненависть к королям и единство республики».

   Благодаря небывалому напряжению сил во Франции в короткий срок было поставлено под ружье еще невиданное число солдат – почти миллион человек![72] Подобного количества вооруженных сил действительно никогда еще не было ни у одной страны в течение всей истории человечества. Ведь, как убедительно доказали серьезные военные историки конца XIX – начала XX века, все рассказы о многомиллионных армиях древности не что иное, как плод фантазии. Неудивительно, что Франция с успехом сражалась против всей Европы и вышла из борьбы победительницей. Однако в результате политических событий 1794–1795 гг. к власти на место кровавых романтиков эпохи якобинского террора приходят прагматики – жулики и проходимцы всех мастей, объединенные единственным желанием сколотить состояние в самое короткое время, наворовать и наслаждаться богатством. Это тотчас же сказалось на армии, которая постепенно утратила веру в справедливость дела, за которое она воевала, разочаровалась во многих идеалах и стала просто-напросто разбегаться во все стороны. В результате к 1799 г. во Франции под ружьем осталось не более 350 тысяч человек. Кроме того, оставшиеся в строю солдаты не желали служить проходимцам, стоявшим во главе государства. Зато они поверили в то, что есть человек, который сможет вернуть те идеалы, за которые когда-то они ушли воевать, вернуть справедливость и вознаградить тех, кто проливает свою кровь за отечество.

   Бонапарта привели к власти не только опытные политики, желавшие стабильности и порядка в государстве, но и армия, без поддержки которой бескровная «революция 18 брюмера»[73], как окрестили это событие современники, была бы просто невозможна. Важно также, что поддержка со стороны войск была добыта не денежным подкупом, не бесплатной раздачей водки и дешевыми обещаниями, а родилась фактически спонтанно. Униженная, оплеванная, презираемая армия, сражавшаяся за независимость своего отечества, взбунтовалась против шайки коррумпированных политиканов, разорявших страну. Армия возненавидела их «рай» – рай для «жирных». Она мечтала о справедливости и потому с удовольствием пошла за молодым победоносным полководцем.

   Нечего и говорить, что в своих последующих политических мероприятиях Наполеон не консультировался с солдатами и очень редко – с офицерами и генералами, однако несомненно также, что его режим, установившийся, в частности, благодаря движению, спонтанно родившемуся в недрах войск, стал сознательно или бессознательно выразителем этих чаяний воинов, мечтавших о «справедливой республике».

   Первый консул, а впоследствии император не обманул надежды воинов. Государство Наполеона не было военной диктатурой в вульгарном смысле, когда властью заправляет клика военных. Однако, несмотря на то что гражданское управление оставалось в руках специалистов своего дела из штатских, общество наполеоновской Франции было насквозь пронизано воинскими идеалами.

   Эти принципы построения государства нигде не были теоретически сформулированы Наполеоном. Он был практик и делал то, что было, по его мнению, в данный момент необходимо сначала для Франции, а потом для многонациональной Империи. Но, сознательно или бессознательно, император стремился возвысить элиту духа и самопожертвования – новое рыцарство в полном смысле этого слова.

   Государство Наполеона не было страной, где господствуют биржевые дельцы и спекулянты, напротив, это был мир, где доминировала элита меча. Именно она определяла вкусы, нравы и ценности общества. В этом смысле государство Наполеона, несмотря на его развитую экономику и передовую науку, как это ни звучит парадоксально, было государством еще более «старого порядка», чем дореволюционная Франция. В своих моральных ценностях по ряду параметров оно ближе к идеалам суровых рыцарей Средневековья, чем придворных кавалеров XVIII века.

   Вполне понятно, что это государство, где так ценилась воинская доблесть, которое жило фактически во враждебном окружении, не могло не обращать внимания на численность и качество защищавшей его армии. Закон, определявший способ пополнения рядов войск, был определен еще до прихода к власти Наполеона, 5 сентября 1798 г. Однако в эту бурную и нестабильную эпоху он фактически не применялся и был реализован только в эпоху Консульства и Империи.

   Французская армия пополнялась с помощью так называемой конскрипции, то есть военной обязанности, которая распространялась на всех мужчин, которым исполнилось 20 лет. Однако «класс» каждого года (те новобранцы, которым в этом году исполнились определенные законом 20 лет) принимался на службу не целиком.

   Во-первых, новобранцы освобождались по самым разным причинам, например, не подлежали призыву в армию женатые, служители культа, те, кто имел какой-либо пост в системе высшего образования, исключались из призыва сыновья вдов, старшие сыновья в семьях, где отцу было более 70 лет, и т. д. Во-вторых, те, кто подлежал призыву, тащили жребий, и в результате на службу попадала лишь часть призывников. Наконец, допускались замещения – те, кто вытащил неудачный номер и должен был идти на службу, могли поменяться своим жребием с теми, кому повезло. Разумеется, такую услугу предоставляли совсем не забесплатно. Это позволяло богатым людям освободить своих сыновей от «налога кровью», а беднякам порой давало возможность заработать кругленькую сумму, ведь стоимость замены примерно соответствовала стоимости хорошего дома.

   В начале эпохи Империи норма конскрипции была довольно щадящей. Призывалось лишь от 30 до 80 тысяч новобранцев в год. Однако с 1805 г. начинаются массовые наборы, более 100 тыс. человек в год. Согласно официальным рапортам, с начала правления Наполеона Бонапарта (1799 г.) и по 1811 г. включительно в армию было зачислено 979 293 новобранца. Сверх того, в начале 1812 г. на службу было призвано еще 120 292 человека. Таким образом, учитывая, что эти цифры, как и все цифры, характеризующие численность войск, несколько завышены, можно сказать, что за время правления Наполеона до войны 1812 г. под знамена было призвано немногим более миллиона человек. Иначе говоря, ровно столько, сколько было набрано рекрут в России за тот же период времени.

   При этом далеко не все призывники были французами. В эпоху Консульства уже 16,3 % призывников были выходцами из так называемых «новых департаментов», а к 1812 г. таковых уже было более четверти (25,6 %). Это были немцы, итальянцы, голландцы, бельгийцы, жители тех территорий, которые были присоединены к Франции в эпоху Республики и Империи. В общем население Французской империи к 1812 г. насчитывало 42 млн человек, что примерно соответствовало численности населения Российской империи, которое к 1812 г. составило 41 млн человек. Кстати, прирост российского населения, как и прирост населения Французской империи, произошел в основном за счет присоединения территорий.

   Таким образом, военные усилия России и Франции были примерно одинаковыми. С той только разницей, что для России подобная мобилизация была разорительной, а для богатой империи Наполеона – более-менее сносной. Вследствие того, что серебряный французский франк наполеоновской эпохи, как уже отмечалось, по покупательной способности практически точно соответствовал бумажному рублю 1811–1812 гг., легко произвести сравнение.

   Напомним, что все доходы Российской империи в 1811 г. составили 232 млн руб. ассигнациями. Из них за год на военные нужды было затрачено 122 млн руб. В этом же году общий бюджет Французской империи составил 951 млн франков. Из них на нужды армии было истрачено 615 млн. Может показаться, что Франция оставила Россию далеко позади в гонке вооружений, однако при ближайшем рассмотрении становится ясно, что это не так. Напомним, что, как было указано выше, жалованье французских офицеров чуть ли не на порядок превосходило жалование русских офицеров. Равным образом отличалось содержание солдат. В качестве жалованья простому солдату (мушкетеру или егерю) в России выделалось в год лишь 9,5 руб. Французский фузилер (то есть также самый простой солдат) получал в год 110 франков, то есть примерно в десять раз больше!

   Кроме несравненно более высокого жалованья, Французская армия была лучше снабжена и обмундирована. Офицер русской артиллерии вспоминает о том, как в начале войны 1812 г. он впервые вблизи увидел солдат Наполеона: «Мы… смотрели первый раз на пленных французов. Это был видный народ, хорошо и опрятно одетый. Ни на одном из нас, офицеров, не было такой одежды. Досадно было нам смотреть на их гордость…» 48

   Вполне понятно, что при такой разнице в содержании солдат и младших офицеров французский военный бюджет был в пять раз больше русского, хотя количество войск, поставленных под ружье, и качество их вооружения были примерно одинаковыми.

   Отметим, что армия Наполеона обладала не только большой численностью, хорошей экипировкой и вооружением, но она также отличалась высоким боевым духом. Знаменитый Клаузевиц, который был непримиримым врагом наполеоновской Франции, написал восторженную фразу, продиктованную искренним восхищением противником, с которым ему пришлось сражаться: «Надо было самому наблюдать стойкость одной из частей, воспитавшихся на службе Бонапарту и предводимых им в его победоносном шествии, когда она находилась под сильнейшим и непрерывным орудийным огнем, чтобы составить себе понятие, чего может достигнуть воинская часть, закаленная долгой привычкой к опасностям и доведенная полнокровным чувством победы до предъявления самой себе требования высочайших достижений. Кто не видел этого, тот не сможет этому поверить» 49.



   Э. Детайль. Наполеон принимает смотр Императорской гвардии весной 1812 г.



   Не страх перед наказанием был главной мотивацией отваги. Жажда славы, почестей, желание подняться по ступеням военной иерархии и, наконец, просто упоение борьбой ради борьбы пронизывали всю армию Наполеона, вплоть до самой толщи солдатской массы. Капитан Дебёф рассказывает в своих бесхитростных и удивительно точных мемуарах о чувствах, которые он, будучи молодым солдатом Наполеона, испытывал в первом бою: «…Войска, в нетерпении сразиться с врагом, ринулись по мосту. Затрещала ружейная пальба, и я ускорил шаг, гордый тем, что я ступил на австрийскую землю, и еще более тем, что я шел в охране знамени. Это было великолепное зрелище – мой первый бой…» 50 Прошло немного времени, и новичок стал закаленным воином, без оглядки идущим на врага: «В тот же миг мы устремились вперед. Я сжал в руках ружье и ускорил шаг в нетерпении доказать, что я достоин быть французом» 51.

   «Какой это был прекрасный бой! – записал 18 октября 1806 года в своем дневнике другой солдат. – Мы не очень-то много видели, ибо дым заволакивал нас со всех сторон. Но как опьяняет весь этот грохот. Тебе хочется кричать, скусывать патроны и драться. При всполохах огня, вылетающего из жерл орудий, в красных клубах пушечного дыма, были видны силуэты канониров на своем посту, похожих на театр китайских теней. Это было восхитительно!» 52

   Как видно из последнего отрывка, бесстрашие перед лицом опасности перешло в наполеоновской армии в нечто большее – жажду опасностей. Грохот канонады вызывал у основной массы солдат и офицеров не страх, а страстное желание сразиться с врагом, добиться новых отличий, совершить подвиги. Вот что капитан Фантен дез Одоар занес в свою тетрадь 4 декабря 1808 года, когда после сравнительно продолжительной мирной передышки (больше года!) его полк на марше в Испании услышал впереди гул орудий: «После Фридланда мы не слышали этого величественного голоса битв. Его первые раскаты, звучавшие подобно раскатам отдаленного грома и отраженные тысячекратным эхом в горных долинах, по которым шли наши колонны, заставил нас восторженно затрепетать от наших воспоминаний и наших надежд» 53.

   Эти слова не были пустой бравадой. Едва только эти люди оказывались в бою, они рвались в самое пекло. Их отвага носила на себе отпечаток живости национального характера французов, она была дерзкой, напористой и лучше раскрывалась в атаке, чем в обороне. Вот только часть списка представленных к награждению после сражения под Ауэрдштедтом солдат 25-го линейного полка:

   «…Монтрай Жан, сержант, первым ворвался на вражескую батарею и захватил у канониров знамя артиллерии.

   Тренкар Пьер, гренадер, захватил вражескую пушку, после того как убил одного канонира, а остальных взял в плен.

   Бертолон Жозеф, вольтижер, во время всей битвы дрался с вражескими кавалеристами, уничтожил многих из них и с жаром преследовал неприятеля.

   Видаль Мишель, фузилер, первым устремился во вражеские ряды…» 54

   А ведь это всего лишь один из многих полков, мужественно сражавшихся в этой битве!

   «Эти французские солдаты, – писал в 1806 году прусский офицер, – они такие маленькие и слабые, один из наших немцев побил бы их четверых, если бы речь шла только о физической силе, но под огнем они превращаются в сверхъестественных существ» 55.

   Во время испанской кампании в 1811 году при штурме Сагунта, неприступной крепости на скалах, французские штурмовые колонны устремились на приступ через узкую, едва проходимую брешь под ураганным огнем обороняющихся: «Обломки крепостной стены осыпались под ногами наших солдат, и, поднявшись к бреши, они увидели перед собой неразбитую стену. Чтобы подняться до пролома, нужно было подтягиваться на руках, а позади него стояли испанцы, которые встретили наших солдат жестоким огнем в упор. Но отвага штурмовой колонны была такова, что офицерам, которые вели ее на приступ, пришлось затратить немалые усилия, чтобы остановить ставший безнадежным штурм и отвести назад людей… Здесь полегло 400 человек, среди которых было много достойных офицеров» 56.

   Офицеры французской армии, близкие к солдатской массе, тем не менее, не опускались до нее, а стремились поднять ее до своего уровня. Конечно, командовать французскими солдатами было не всегда просто. Офицеру недостаточно было лишь появиться в эполетах перед фронтом, чтобы его признали за командира. Он должен был быть лидером – быть сильнее духом, отважнее, умнее, щедрее, чем его подчиненные. Вот, например, что писал старый солдат в бесхитростном послании своему бывшему командиру части, генералу Друо: «…Я считаю, что самое главное, чтобы командир заслужил любовь солдат, потому что, если полковника не любят, не очень-то захотят погибать за него… Под Ваграмом в Австрии, где так отчаянно дрались и где наш полк сделал все, что мог, как Вы считаете, сражались бы так наши гвардейские артиллеристы, если бы они Вас не любили?.. К тому же Вы говорите с солдатами так, как если бы они были Вам ровней. Есть офицеры, которые разговаривают с солдатами, как если бы они были солдатами, но, по-моему, это не стоит и ломаного гроша…» 57

   Действительно, когда офицер отвечал этим критериям, преданность подчиненных, их готовность идти за ним куда угодно не знали границ. Полковник Шаморен, командир 26-го драгунского полка писал своей жене из Испании 1 января 1811 года: «Вчера мы закончили старый год тем, что разбили вражеский отряд, захватив у них немало пленных, и мой полк вел себя так, как всегда. Какие люди! Как они беззаветно сражаются, какое счастье командовать подобными солдатами» 58.

   «Разделите то, что у вас есть, с вашими солдатами, – советовал де Брак, – они поделятся с вами, и вы не останетесь в проигрыше. Вы увидите однажды, когда у вас не будет ничего, как старый солдат будет горд, будет счастлив отдать вам свой последний кусок хлеба, а если надо, то отдать за вас и свою жизнь» 59.

   Солдаты, которые шли в огонь за такими командирами, как Друо, Шаморен или де Брак, подававшими пример бесстрашия и воспитывавшими в них культ чести, поистине презирали смерть. Вот что писал 1 августа 1815 г. лейтенант Жан Мартен, рассказывая о том, как во время боя при Шарлеруа ему пришлось пересечь колонну повозок с ранеными: «…Перепачканные кровью, лежащие в беспорядке один на другом, они были искалечены самым разным образом, и смерть уже читалась на многих лицах. Но именно эти люди, казалось, наименее заботились о своей судьбе, то, о чем они думали, был успех нашей армии. Забывая боль, они старались поднять наш дух. Они поднимали свои бледные лица над повозками и кричали: „Вперед, товарищи, не бойтесь! Все идет отлично. Еще немного, и враг побежит!“ Я видел тех из них, над которыми смерть уже простерла свои объятия, но они употребляли свой последний вздох, чтобы крикнуть: „Да здравствует Император! Дерьмо пруссакам!“ Другие размахивали своими окровавленными конечностями, грозя врагу и сожалея лишь о том, что они не могут мстить!» 60

   Впрочем, эти солдаты, отличавшиеся напористой отвагой и высоким чувством чести, требовали строгого и справедливого командования. Когда ими руководили такие заботливые, но требовательные, а если надо, и беспощадные командиры, как, например, маршал Даву, французская армия соблюдала безупречную дисциплину. Но если командиры ослабляли бдительность, а иногда просто физически не могли проконтролировать своих солдат, последние легко превращались в мародеров, бесчинствовали и грабили мирное население.

   Так, в Испании маршал Сульт, командовавший войсками в Андалузии, сам подавал дурной пример, «конфискуя» в свою пользу произведения искусства и сокровища испанских монастырей. Понятно, что и его солдаты вели себя нелучшим образом. Зато маршал Сюше, командовавший в Арагоне и Валенсии, заботился о своих войсках и одновременно требовал от них строжайшей дисциплины. Когда отряды Сюше и Сульта соединились для совместных действий, офицер из армии Юга записал: «Мы увидели несколько отрядов его (Сюше) войск, стоявших под Валенсией, и изумились их великолепной форме. По прекрасному состоянию их экипировки можно было подумать, что они только что прибыли из Франции. Они были здоровы и обеспечены всем необходимым… так что мы произвели на них жалкое впечатление нашими запыленными, изодранными мундирами, драными башмаками и высохшими лицами. Солдаты Сюше соблюдали строгую дисциплину, в то время как наши привыкли к беспорядкам, так что они наградили нас эпитетом „бандиты с юга“. Действительно, генералом, наиболее поддержавшим в Испании честь французского имени, был, без сомнения, Сюше. Опытный воин и мудрый администратор, он знал цену золота и крови, экономно расходуя и то и другое» 61.

   Говоря о командирах, нельзя не отметить то, что в отличие от русской армии, их не отделяла от солдат сословная пропасть. Будучи лидерами и примером для солдат, они происходили почти из той же среды, что и последние. Хотя, конечно, и здесь за счет образования и сословных традиций процент сыновей дворян, военных и просто богатых людей был значительно выше, чем в солдатской среде. Вот таблица происхождения младших офицеров французской армии[74]:



   Из дворян (причем 0,5 % из дворян империи) – более 5%

   Из семей землевладельцев – около 20%

   Из буржуазных семей (коммерсантов, негоциантов, рантье, фабрикантов) – около 25%

   Из семей чиновников около и представителей свободных профессий – 13%

   Из семей военных около – 10%

   Из семей ремесленников около – 10%

   Из семей крестьян около – 16%

   Из семей рабочих и поденщиков менее – 1 % 62



   Наполеон закрепил в данном вопросе результат революционных преобразований, окончательно поставив крест на делении вооруженных сил по кастовому принципу. Отныне, как сказал генерал Фуа, армия слилась в «массу единую и неделимую. Путь от новобранца, призванного шесть месяцев назад, до маршала империи проходили, не встречая барьера в образе мыслей и чувств» 63.

   Впрочем, был один пункт, который сближал офицеров русской и французской армий. Только меньшая часть офицеров наполеоновской армии (15 %) окончили военные школы, остальные получили свои эполеты, пройдя путь от солдата и унтер-офицера.

   При этом, будучи в основном людьми молодыми, командные кадры наполеоновской армии обладали огромным боевым опытом. Маргерон в солидной публикации документов, посвященных подготовке русской кампании, приводит сведения о выслуге лет офицеров корпуса Даву (на 1811 год). Эти данные мы свели в следующую таблицу:





   «Эти цифры, – пишет Маргерон, – показывают с поразительной силой и лучше, чем это можно сделать любым другим способом, какую закалку и какой опыт войны должны были получить офицеры различных родов оружия, достаточно только сказать, что любой военный, имеющий в это время 6–7 лет службы, принял уже участие в многочисленных и славных кампаниях, пройдя поля битв с большинством армий Европы» 65.

   Если брать средние показатели, то в 1812 г. тридцатипятилетний капитан имел примерно 18 лет выслуги. И какой выслуги! Многие имели в своем багаже 10–12 пройденных кампаний!

   Как и русские офицеры, командные кадры наполеоновской армии в большинстве (около 60 %) не имели неслужебного дохода или обладали лишь малозначимыми денежными средствами. Однако на этом сходство завершается.

   Император щедро вознаграждал кровь, пролитую за отечество. В предыдущем разделе уже проводилось сравнение доходов русских и французских офицеров. Добавим лишь, что если говорить о привилегированных частях наполеоновской армии, то их жалованье, особенно со всеми дополнительными выплатами, показалось бы русским армейским офицерам просто заоблачным. Так, полковник гвардейского полка получал со всеми выплатами в год 11 838 франков, капитан – 4492, лейтенант – 3170.

   Эта армия, полная энергии и отваги, не прекращала расти в численности. Если в 1805 г. общая численность вооруженных сил Французской империи приближалась к 450 тыс. человек, то к войне 1812 г. она увеличилась примерно вдвое.

   Во французской армии, так же как и в русской, санитарные потери были очень велики. За всю наполеоновскую эпоху французская армия понесла в качестве безвозвратных потерь около 900 тыс. человек 66 (что составило примерно половину всех мобилизованных французов – 1 800 000 чел.[75]). Из них только менее 200 тыс. пали на поле брани или умерли от ран, остальные умерли из-за болезней и лишений. Иначе говоря, один погибший приходился на 3,5–4 умерших от болезней. Тем не менее подобные потери в общем были несколько меньшими, чем в русских войсках, а потому при почти что равной численности призыва французская армия была более многочисленной, чем русская.

   Официально, согласно штатам, численность всех сухопутных вооружённых сил Франции в 1809 г. составила 917 тыс., а в 1812 г. достигла 1099 тыс. 67 Но это, разумеется, чисто теоретические цифры. Для того чтобы узнать реальную численность, нам необходимо привлечь данные… разведки.

   Благодаря разведывательным сведениям, присланным полковником Чернышёвым, у нас есть великолепная сводная таблица численности французской армии на 15 августа 1811 г.[76] Согласно этой таблице общая численность вооруженных сил Французской империи (без гвардии) составляла 825 489 человек. 68 Правда, эта цифра делится на две части: «активные» войска и «неактивные». К первым принадлежали те, кто состоял на действительной военной службе в своих частях (742 047). К числу «неактивных» относились те, кто состоял под следствием, числился военнопленным, находился в госпиталях, в различных отрядах или командировках. Общая численность «неактивных» – 83 442 человека. Понятно, что тех, кто временно находился в госпиталях, и тем более тех, кто были посланы в командировку, следует считать как состоящих на службе. Но вряд ли в рядах вооруженных сил следует учитывать тех, кто находился в плену или под следствием. Поэтому округленно можно считать численность вооруженных сил Французской империи несколько менее 800 тыс. человек. К этим войскам следует добавить императорскую гвардию, которая не была включена в общую ведомость. Ее численность на то же 15 августа 1811 г. составила 39 767 человек. 69 Таким образом, Наполеон располагал в тот момент, когда он окончательно решил вести войну против России, вооруженными силами, насчитывавшими более 800 тыс. человек, где-то около 820–830 тыс. солдат и офицеров.

   Однако, как уже неоднократно говорилось, императорские войска вели тяжелую упорную войну в Испании, которая оттягивала на себя огромные силы. Согласно той же ведомости, примерно 260 тыс. военнослужащих французской армии (8800 офицеров и 250 872 унтер-офицера и рядовых) сражались в этот момент в Испании. Причем речь идет исключительно об «активных» бойцах. Вместе с «неактивными» общее количество французских войск в Испании составляло примерно 300 тыс. человек.

   Около 333 тыс. солдат и офицеров располагалось на территории Империи, большей частью прикрывая береговую линию от возможных высадок неприятеля. Здесь же располагалось и большая часть из 40 тыс. солдат и офицеров императорской Гвардии. Наконец, на территории Итальянского королевства, в Иллирии, в Неаполе и на острове Корфу было около 63 тыс. человек под ружьем. На территории Германии располагалось 58 тыс. военнослужащих, и им на подкрепление двигалось еще 22 тыс. солдат.

   Приняв решение о том, чтобы противодействовать Александру силой оружия, Наполеон должен был произвести гигантскую перегруппировку войск. Невозможно было сражаться против всех сил русской империи, имея лишь 80 тыс. солдат Даву и 60 тыс. поляков.

   Казалось бы, французская армия была огромной, но император не мог вывести большое количество войск из Испании без того, чтобы не вызвать там катастрофу. Невозможно было значительно ослабить и оборону берегов, так как англичане могли в любой момент произвести высадку и если не двинуться на Париж, то уж, по крайней мере, легко овладеть каким-нибудь оставшимся без защиты важным городом империи, например Гамбургом, Бордо или Амстердамом, посеяв тем самым панику в тылах. Как ни крути, но для обороны береговой линии и поддержания порядка внутри государства требовалось оставить не менее 250–300 тыс. человек. Столько же надо было держать и в Испании. Причем речь идет об «активных» солдатах, а не о тех, кто лежал в госпитале или сидел в тюрьме. Следовательно, для войны на границах Польши оставалось не так уж много и даже просто-напросто мало войск.

   Именно поэтому в 1811 г. был объявлен большой призыв (138 тыс. человек). Большая часть этих призывников к моменту составления таблицы уже находилась в войсках и была учтена при расчете, но были и те, что еще не присоединились к своим полкам. Наконец, в начале 1812 г. был объявлен новый призыв новобранцев. Под ружье было поставлено еще 120 292 человека. Таким образом, перед войной с Россией Наполеон довел армию до той численности, которая когда-то была достигнута революционным Конвентом в момент наивысшей опасности для республики, и даже превзошёл её. Реальное общее количество вооруженных сил Французской империи составило к этому моменту около 950 тыс. человек.

   При этом было бы совершенно неправильно представлять Францию, как делали некоторые историки, опустошенной страной, где в полях работали только старики, женщины и дети. Общее число потенциальных призывников лишь с территорий старых департаментов составляло 250 тыс. человек в год. Так что даже в ходе больших наборов 1811–1812 гг. на службу привлекалась только половина (а с учетом новых департаментов значительно меньше половины) призывников, подлежащих мобилизации.

   Выдающийся французский историк Жан Тюлар в своей монументальной работе «История Парижа» (в период империи) привел архивные документы по призыву новобранцев-парижан. В общем итоге за всю эпоху Наполеона было призвано только 31,87 % молодых мужчин, подлежащих призыву. 70 Нужно сказать, что данные по Парижу никак не меньше средних по империи, а скорее даже немного превосходят их, так как близость властей в столице мешала уклоняться от призыва.

   Несмотря на усиление армии, выделить достаточное количество войск для войны на восточных рубежах всё равно было очень непростой задачей. Вспомним фразу Беннигсена: «…Власть Наполеона никогда менее не была опасна для России, как в сие время, в которое он ведёт несчастную войну в Гишпании и озабочен охранением большого пространства берегов, на что потребно ему употребить сильныя армии». Действительно, из огромной массы своих войск император мог направить для войны с Россией лишь немногим более 300 тыс. человек собственно французских военнослужащих, причем для этого не только пришлось снимать войска с территории империи, но ослаблять даже группировку войск в Испании.

   Из Испании Наполеон решил забрать те части, которые имели, если так можно выразиться, прямое отношение к войне с Российской империей, – а именно все польские войска. Пешие полки Вислинского легиона (1, 2, 3-й и подразделения 4-го), состоявшего на службе Франции, получили приказ выдвигаться из Арагона и Валенсии в конце января 1812 г., а уже 22 марта 1812 г. они застыли в парадном строю на площади Карузель в Париже перед дворцом Тюильри. Смотр принимал сам император, и он с удовлетворением отметил, что эти люди, прошедшие четыре года тяжкой кампании, были готовы к новым подвигам: «В моей роте, – рассказывает офицер Вислинского легиона Брандт, – не было ни одного солдата, который не был бы хоть раз ранен». Несмотря на это, пишет Брандт, «во время парада поляки, которые ждали от новой войны восстановления их отечества, кричали с энтузиазмом „Да здравствует Император!“» 71

   Что касается Вислинских улан[77], то они должны были идти на далекую войну с самого юга Испании, из Андалузии! Оттуда же в марте 1812 г. выступили в поход 4, 7 и 9-й пехотные полки герцогства Варшавского, покрывшие себя славой во многих боях от Мадрида до Гренады. Все польские полки должны были пополниться новобранцами в Польше. Только до Варшавы им предстояло пройти пешком почти 3,5 тыс. км!

   В течение февраля месяца приказ о подготовке к выступлению получили также Баварские, Саксонские, Вестфальские, Вюртембергские, Баденские, Бергские, Гессенские контингенты, а также войска мелких немецких княжеств, входивших в Рейнскую конфедерацию. Готовились к походу и итальянские войска. Равным образом, как уже указывалось, была подписана военная конвенция с Пруссией, в результате чего собирался Прусский контингент, а позже начали выступление и австрийцы.

   Однако первыми выступили в поход все-таки войска собственно французской армии. 1-й корпус (Первый Эльбский обсервационный корпус, как он тогда назывался) маршала Даву получил приказ от 21 февраля 1812 г., в котором предписывалось 24 часа спустя после его получения начать выступление к линии Одера (см. вклейку в конце книги). Под командованием Даву кроме его пяти дивизий состояла также 7-я дивизия, находившаяся под Данцигом. Наконец, в зоне его командования располагался 1-й кавалерийский корпус генерала Нансути. В общей сложности это составляло почти 100 тыс. человек.

   В это же время получил приказ начать выдвижение из Ганновера 2-й корпус (2-й Эльбский обсервационный корпус) под командованием маршала Удино (6, 8, 9-я дивизии).

   3-й корпус (обсервационный корпус Берегов Океана) под командованием маршала Нея (10, 11, 12-я дивизии) выступил из Майнца. По ходу движения к нему должна была присоединиться 25-я дивизия (вюртембергская).

   Наконец, 4-й корпус (Итальянский обсервационный корпус) под командованием вице-короля Евгения Богарне выступил 19 и 20 февраля из Милана и с берегов Адидже (Италия). В этот корпус входили 13, 14 и 15-я дивизии, а также итальянская гвардия.

   Позади пехотных масс собирались также отряды 2-го и 3-го кавалерийских корпусов, начала выдвижение и императорская гвардия.

   Почти все войска, входившие в указанные корпуса, были французскими. Исключение составляли лишь 25-я вюртембергская дивизия, 15-я дивизия, состоявшая из итальянцев, и итальянская Королевская гвардия. Общая численность двинувшихся в поход отрядов составляла около 300 тыс. человек. Все эти войска 1 января 1812 г. получили название Великая Армия.

   Это название впервые появилось 29 августа 1805 г., когда войска, стоявшие в Булонском лагере и готовящиеся к выступлению против Англии, развернулись на 180 градусов и двинулись в поход против австрийцев. Согласно приказу императора, они должны были отныне именоваться «Grande Armee», что значит дословно «Большая Армия», «Основная армия». Однако слово «Grande» по-французски означает также и «Великая». Уже после первых побед в кампании 1805 г. это наименование все больше подразумевает именно понятие «Великая», сохраняя при этом свое значение основной группировки войск под командованием императора. Таким образом, армия, воевавшая в 1805–1807 гг. будет все время называться Великой Армией. Однако в 1808 г. ее основные корпуса почти в полном составе были переброшены в Испанию. В значительной степени поэтому в кампанию 1809 г. войска, сражавшиеся против австрийцев под командованием Наполеона, не получили название Великая Армия, а назывались всего лишь Armee d’Allemagne (Германская армия). Предпринимая в 1812 г. невиданную по масштабам подготовку к походу, Наполеон вернул войскам под своим командованием гордое название Великая Армия.

   С 1 февраля 1812 г. начальником генерального штаба Великой Армии был назначен маршал Бертье, князь Невшательский. С этого же времени у армии появился общий штаб и финансовая отчетность, и стало налаживаться централизованное снабжение.

   3 марта 1812 г. армия получила новую организацию. В это время в ее ряды влились многие союзные контингенты, в результате было образовано еще четыре корпуса. Заметим, что только 1 апреля исчезли наименования Эльбских обсервационных корпусов, обсервационного корпуса Берегов Океана и Итальянского обсервационного корпуса, а все корпуса получили номера.

   Польские войска под командованием князя Понятовского, стоявшие на Висле, получили название 5-го корпуса (16, 17, 18-я дивизии).

   Баварские войска под командованием генерала Гувийона Сен-Сира получили название 6-й корпус (19-я и 20-я дивизии).

   Саксонские войска под командованием генерала Рейнье получили название 7-й корпус (21-я и 22-я дивизии).

   Вестфальские войска под командованием лично короля Жерома и генерала Вандамма стали называться 8-й корпус (23-я и 24-я дивизии).

   Наконец, 24 марта из польских и немецких полков был создан 4-й корпус резервной кавалерии.

   К середине этого месяца Великая Армия развернулась на линии Одера и позади нее. 5-й польский корпус находился на Висле в качестве авангарда, развернувшись от Варшавы до Плоцка.

   Левый фланг авангарда упирался в крепость Данциг, рядом с которой стояла 7-я дивизия. В качестве крайнего авангарда левого фланга прусский корпус сосредоточивался в районе Кенигсберга.

   10 марта начальник генерального штаба маршал Бертье составил проект, согласно которому все силы Великой Армии были сведены в три большие группировки:

   левый фланг – 1, 2, 3-й корпуса, 1-й и 2-й корпуса резервной кавалерии, Императорская гвардия (227 тыс. человек, 557 орудий);

   центр – 4-й корпус, Итальянская королевская гвардия, 6-й корпус, 3-й кавалерийский корпус (84 тыс. человек и 208 орудий);

   правый фланг – 5, 7, 8-й корпуса, 4-й кавалерийский корпус (76 тыс. человек и 159 орудий).

   Общая численность Великой Армии на середину марта 1812 г. составляла 387 тыс. человек при 924 орудиях.

   В этом подсчете не учитывался ряд резервных соединений, таких как дивизия Дендельса, состоявшая из Бергских и Баденских войск, которая позже послужит для формирования 9-го корпуса, а также так называемая Дивизия княжеств – соединение, сформированное из подразделений мелких немецких государств. Наконец, не были учтены прусские войска. Если принять во внимание эти соединения, то в начале марта в рядах Великой Армии было уже более 420 тыс. человек.

   Кроме того, 7 марта 1812 г. была подписана конвенция с Данией, которая выставила для обороны побережья Южной Балтики дивизию в 10 тыс. человек пехоты и кавалерии при 50 орудиях.

   В это время все дороги Центральной Европы были покрыты колоннами войск, движущимися артиллерийскими батареями и многочисленными обозами, которые направлялись в сторону Польши. О том, насколько велика была площадь, занятая массами войск, говорит то, что, когда головы колонн уже форсировали Одер, из Франции и западной Германии в поход продолжали выступать новые и новые батальоны, эскадроны и батареи. Последние отряды 4-го корпуса еще только выходили из Милана, в то время как его передовые отряды подходили к Дрездену! Войска Императорской гвардии, выведенные из Испании, 14 марта только прибыли в Байонну на юге Франции. Вислинский легион, о котором мы уже говорили, подходил к Парижу. Таким образом, можно сказать, что Великая Армия, занимая фронт примерно в 500 км, растянулась в глубину более чем на 2000 км!

   Тем не менее даже такое количество войск не обеспечивало значительного численного превосходства над вероятным противником, и поэтому Наполеон стремился поставить под ружье все контингенты союзных государств, какие только было возможно. Даже маленькие княжества Ангальт и Липе выставили для войны 1661 человека, Шварцбург, Вальдек и Рейсс – 1350, Франкфурт – 1687. Что касается французских частей, то император добивался увеличения численности не столько созданием новых полков, сколько увеличением числа солдат в рядах старых. Так, полки корпуса Даву (1—5-я дивизии) были увеличены до того, что имели 5 действующих батальонов сверх запасного. Нормальная полная численность полка предполагала 4 действующих батальона и 1 батальон депо, в котором не было рот гренадеров и вольтижеров. Этот батальон депо носил номер пять. Поэтому, увеличив численность полков до пяти действующих батальонов, их пронумеровали 1, 2, 3, 4, 6, так как батальон депо сохранил пятый номер.

   Император требовал увеличить численность батальонов практически до штатного состава. В результате полки корпуса маршала Даву, который безупречно исполнил приказ, достигли численности почти 4 тыс. человек, что соответствовало количеству солдат в некоторых дивизиях на испанском театре военных действий! При этом, чтобы новый батальон, составленный из новобранцев, не оказался хуже батальона, составленного из старых солдат, было произведено так называемое «смешивание» (tiercement). Новобранцы из батальонов, носивших четвертый и шестой номера, были равномерно распределены по всем подразделениям полка, так же как и опытные офицеры и унтер-офицеры из первых батальонов. 72 В результате получились хорошие части, где было много молодежи и при этом имелось достаточное количество закаленных воинов всех званий, имевших солидный боевой опыт.



   Развёртывание сил Великой Армии (15 марта 1812 г.). Русские войска на карте не показаны



   Все источники единодушно отмечают безупречную выправку, отличное качество униформы и высокую дисциплину солдат и офицеров 1-го корпуса. Вот что писал в своих записках о войне 1812 г. барон Дюфур, старший военный комиссар Императорской гвардии, о корпусе Даву на марше: «Перед нашими глазами было великолепное зрелище 65–90 тысяч солдат, униформа которых, движение и слаженность действий носили на себе отпечаток порядка самого совершенного, строгой дисциплины и предусмотрительности командира, который умел обучать и сохранять своих солдат» 73.

   Развернув свои войска между Эльбой и Одером, Наполеон не сомневался, что русская армия не сможет уже застать его врасплох в герцогстве Варшавском. Именно поэтому он отныне не торопил свои полки, а старался дать им возможность отдохнуть, собраться, подтянуть отставших и не торопясь двинуться навстречу неприятелю. Перед Великой Армией была поставлена задача выдвигаться на рубеж Вислы во второй половине апреля. В своем письме маршалу Бертье он указывал, что желает, чтобы его армия была к 1 мая расположена «в развёрнутом боевом порядке на Висле» 74.

   Исполняя распоряжение императора, корпус маршала Даву вместе с 7-й дивизией к 15 апреля развернулись на фронте от Торна до Данцига вдоль по течению Вислы. 5-й корпус Понятовского оставался там, где он стоял, от Плоцка до Варшавы, остальные корпуса подтягивались, чтобы встать рядом с ними и позади них. Удино (2-й корпус) вступил в Берлин, Ней (3-й корпус) – во Франкфурт-на-Одере. В это время на смену весенней распутице пришла хорошая погода, и войска могли продемонстрировать как своим командирам, так и населению Германии и Польши свой бравый внешний вид.

   Вот что писал генерал Ледрю, командир 10-й дивизии корпуса Нея из Франкфурта-на-Одере 25 апреля 1812 г.: «Вчера господин маршал герцог Эльхингенский провел смотр моей дивизии, которую я собрал в полулье от города на обширной равнине. 14 тысяч человек и 24 артиллерийских орудия стояли развернутые в боевых линиях. Войска были одеты в самую красивую форму и представляли собой внушительное зрелище. С тех пор как я воюю, я еще не видел такой прекрасной дивизии. Всего здесь было в достатке. В четвертой линии стояли резервы артиллерии, фургоны и зарядные ящики всех видов и почти 800 упряжных лошадей в хорошем состоянии… Все мои роты гренадеров и вольтижеров были в полном составе, каждая по 140 человек, все с красными и желтыми султанами. Я командовал маневрами дивизии в течение 6 часов… Дивизия затем прошла церемониальным маршем… что длилось примерно полтора часа. Я получил теплые слова, самые любезные, со стороны маршала и королевского принца (Вюртембергского), которые не прекращали поздравлять меня и восхищаться полками, проходившими парадом» 75.

   Из этого письма довольного собой командира дивизии видно, что и части корпуса Нея были великолепны, а особенно обращает на себя внимание впечатляющий численный состав дивизии, полки которой по своей численности ненамного уступали частям Даву.

   2-й корпус Удино также выглядел более чем достойно. Когда после долгих переходов корпус подошел к Берлину, ему было приказано подготовиться к параду; на следующий день войска предстали на смотре в таком безукоризненном виде, «как будто к параду готовились в течение недели», как отметил французский посол в своем рапорте министру иностранных дел. 76 Во главе с маршалом полки продефилировали по улицам Берлина. Юная супруга Удино так описала свои впечатления от этого парада: «Маршал встал во главе своих 40 тысяч человек, и из окон нашего посольства я видела, как полки идут по улицам. Это было великолепно!.. Все войска… медленным церемониальным шагом шли от ворот Шарлоттенбург по самым красивым и прямым улицам Берлина, разворачивая на них всю свою мощь. Это был поистине торжественный момент» 77.

   Однако за парадом смотрели не только из окон французского посольства. Посол России граф Ливен тотчас же написал рапорт Барклаю де Толли. Он не был столь же восторженным, как слова жены маршала, но подтверждал, по крайней мере, место и время проведения торжественного марша. С другой стороны, посол отметил, что численность батальонов не столь велика, как можно было ожидать: «Они насчитывают по 600 человек, а кавалерийские полки – по 700 человек». В следующем рапорте Ливен подробно перечисляет номера частей и добавляет фразу, которая подчеркивает, насколько строго командование поддерживало порядок в своих войсках: «Эти войска соблюдают самую строжайшую дисциплину. Вчера было расстреляно два солдата за то, что они убили крестьянина на дороге, а сегодня шесть человек будут расстреляны за различные проступки, среди прочих – дезертирство» 78. Хотелось бы еще раз подчеркнуть: в русском штабе великолепно знали обо всех перемещениях французских корпусов.

   Пока войска продолжали движение вперед, Наполеон мобилизовывал все новые и новые части и доводил до конца реформы, которые должны были усилить его армию. Для того чтобы обеспечить тылы, весной 1812 г. была призвана национальная гвардия. Сто когорт (батальонов) первого призыва были переданы в распоряжение военного министерства, 88 из них были организованы и вооружены. Их задачей была защита тех населенных пунктов, где проживали национальные гвардейцы, охрана арсеналов, несение караульной службы в крепостях. В общем, национальная гвардия являлась аналогом ополчения, предназначенного для охраны собственной территории.

   Огромное значение Наполеон придавал организации обозного парка. Вспомним его фразу, написанную принцу Евгению: «Война в Польше – это вовсе не война в Австрии. Без хороших транспортных средств тут не обойтись». Кроме многочисленного артиллерийского обоза, о котором мы скажем позже, существовал просто обоз (train des equipages), предназначенный как для перевозки продовольствия, так и для транспортировки прочих необходимых военных грузов. В Великой Армии поначалу было 6 батальонов обоза (2, 6, 7, 9, 10, 12-й французские батальоны обоза), 1 батальон обоза Итальянского королевства и 1 батальон обоза Императорской гвардии. В общей сложности эти батальоны имели в своих рядах 2016 повозок.

   Император посчитал это количество недостаточным, и декретом от 24 января 1812 г. было организовано еще 8 батальонов обоза. Четыре из них состояли из 2424 легких повозок, сделанных по образцу, который использовался для перевозки грузов крестьянами из Франш-Конте (voitures a la comtoise). Четыре других батальона обоза использовали повозки, которых тянули… быки. Подобные повозки Наполеон, конечно, не раз видел в Италии. Император решил, что такой неординарный обоз на быках, во-первых, позволит перемещать больший груз, а во-вторых, даст возможность перемещать своим ходом мясо, необходимое для прокорма войск. Общее количество повозок на быках должно было достигнуть числа 1224. Наконец, еще один отдельный итальянский батальон обоза был также создан из расчета бычьих упряжек. Забегая вперед, скажем, что это нововведение окончилось совершенно неудачным. Обозы, которые тянули быки, постоянно отставали, быки то ли дохли, то ли их продавали, то ли съедали сами погонщики. Очень скоро с началом войны не осталось ни одного «бычьего» батальона.

   В общей сложности количество французских и итальянских обозных частей должно было достичь 17 батальонов и 6300 повозок.

   Что касается классических повозок, они были обновлены. На смену старой модели повозки, которая весила 1200 кг, пришла облегченная повозка весом 983 кг, причем вес, который повозка могла взять, оставался прежним – 30 квинталов, или 1470 кг. Облегченные повозки в стиле Франш-Конте могли брать по 12 квинталов (588 кг). А повозки на быках – 20 квинталов, то есть около тонны.

   Кроме многочисленных повозок, которыми были заполнены все дороги Германии, армия везла с собой небывалую по мощи артиллерию. Император, видимо, решил, что не допустит повторения Эйлау, где русская армия превосходила французов и по численности войск, и особенно, по численности артиллерии. Поэтому каждая пехотная дивизия получила 1 пешую 8-орудийную батарею (6 шестифунтовых пушек и 2 гаубицы) и 1 конную 6-орудийную батарею (4 шестифунтовых пушки и 2 гаубицы). Сверх того, почти все полки получили по 2 трехфунтовых орудия, а 16 больших полков[78] корпуса Даву даже по 4 орудия. Поэтому, когда Ледрю говорит в своем письме, что его дивизия имела 24 орудия, он имеет в виду 14 орудий пешей и конной артиллерии и плюс 10 полковых орудий.

   Кроме дивизионной артиллерии, каждый корпус имел свою корпусную артиллерию, в которой обычно были батареи 12-фунтовых орудий.

   Не следует забывать, что каждая пушка имела, по меньшей мере, 2–3 зарядных ящика и сверх того – зарядные ящики в так называемом резервном парке. Кроме того, артиллерия перевозила запасные лафеты. Она же транспортировала специальные зарядные ящики, где хранились патроны для пехоты, фургоны с инструментами и походные кузницы. Поэтому только артиллерия корпуса Нея, например, по ведомости на июнь 1812 г. имела 459 повозок (пушек, лафетов, фургонов), причем каждая повозка была запряжена 4–6 лошадьми.

   Кроме того, был организован артиллерийский резерв, приданный гвардии, и, наконец, были сформированы два осадных парка: один в Данциге, другой – в Магдебурге. В Данциге насчитывалось 130 тяжелых орудий (24– и 12-фунтовых пушек, тяжелых гаубиц и мортир). В Магдебурге – 100 тяжелых орудий. 14 рот артиллерийского обоза были предназначены, чтобы транспортировать этот огромный осадный парк, в задачу которого входило при необходимости вести осаду Риги и Динабурга.

   Кроме того, создавался также большой общий артиллерийский парк, который должен был транспортировать дополнительные запасные зарядные и патронные ящики. Большой общий парк обслуживало еще 5 рот артиллерийского обоза.

   В общем же, даже без осадных парков и большого общего парка, для транспортировки 924 орудий и всех обозных повозок требовалось 25 900 лошадей.

   Кроме артиллерии и продовольственного обоза в Данциге был создан также понтонный парк. Он должен был располагать двумя полными наборами элементов для постройки мостов по 100 понтонов в каждом. Помимо этого, создавался третий понтонный парк, который не имел понтонов, зато располагал всеми необходимыми тросами, якорями, инструментами, чтобы сооружать мосты из найденных на месте лодок. Кроме того, каждый армейский корпус и Императорская гвардия получили в свое распоряжение небольшой понтонный парк, который позволял быстро наводить мосты через неширокие реки. Шесть рот обоза должны были транспортировать необходимые понтонерам повозки. Понтонный парк, по мысли императора, должен был быть таким, чтобы в течение нескольких часов можно было навести два моста через Вислу или через любую другую реку шириной не более 400 м.

   Для того чтобы не оказаться в трудном положении на реках и водоемах, в помощь понтонёрам Наполеон приказал создать два экипажа моряков.

   Грандиозные обозы требовали огромного пополнения конским составом, так же как и кавалерия, о которой речь пойдет дальше. Согласно рапорту Лакюэ де Сессака, министра военной администрации, требовалось закупить более 50 тыс. лошадей. Впрочем, на 17 марта 1812 г. было приобретено уже 32 тыс. лошадей, поставка оставшихся не вызывала сомнений.

   Все это позволило буквально исполнить приказ императора, который требовал от маршала Даву, чтобы кавалерийские полки, находившиеся в Германии, были доведены до численности 1000, даже 1100 человек в каждом. Действительно, согласно штатному расписанию численность полка тяжёлой кавалерии должна была равняться 1040 человек и 1053 коня, лёгкой – 1043 человека и 1055 коней. Однако на самом деле полков такой численности на войне никогда не видели, да и в мирное время они крайне редко бывали так укомплектованы. В начале кампании численность кавалерийского полка обычно была 600–700 человек, а к концу кампании уменьшалась примерно вдвое. Но «железный маршал» Даву строго исполнил приказ императора, и некоторые кавалерийские полки в тех соединениях, которые находились в зоне его командования, были доведены до численности личного состава в 1050 человек и даже более. Так, в рапорте от 1 мая о состоянии 7-го гусарского полка указывается, что только в боевых эскадронах полка, идущих в рядах армии, насчитывается 1161 офицеров и солдат, а сверх того более 100 человек находятся в депо! 79

   Это были такие огромные полки, что командиры с трудом могли с ними управиться. В результате командование кирасирским полком поручали бригадному генералу, а полк фактически рассматривали как бригаду. Впрочем, подобная ситуация сохранялась недолго. Кавалерия – это очень хрупкое оружие, несколько переходов – и количество коней стремительно сокращалось вследствие падежа, которому было множество причин. Тем не менее нельзя не отметить, что никогда еще Великая Армия не располагала такими огромными конными массами. Только в четырех корпусах резервной кавалерии по состоянию на 15 июня в строю насчитывалось 37 861 человек и 40 839 коней. 80

   Наполеон не только увеличил численность кавалерии, но и всевозможными способами старался ее усилить. Прежде всего, он решил создать мощный ударный кулак из кирасирских полков, способных массированными атаками смести с поля боя кавалерию и пехоту вероятного противника. Кроме 12 кирасирских полков Франции, в кампанию отправились 2 полка вестфальских кирасир, 2 полка саксонских кирасир и польский кирасирский полк. Кроме того, в 1810 г. во французскую армию был принят полк голландских кирасир, получивший 14-й номер (единственный кирасирский полк, сражавшийся в Испании, носил 13-й номер). 14-й кирасирский также вошел в состав Великой Армии.

   Наконец, в 1810 г. император решил дать кирасы элите линейной кавалерии – карабинерам. Последние, рассматривавшиеся как «гренадеры конных войск», ранее носили синие мундиры с красными эполетами и высокие меховые шапки. Но согласно новому регламенту они получили щегольские белые мундиры и нарядные кирасы из стали, покрытой декоративным латунным листом.

   Таким образом, в составе Великой Армии 1812 г. было 20 отборных тяжелых конных полков, закованных в броню. Наполеон был уверен, что с их помощью разгромит противостоящую кавалерию и нанесет сокрушительный удар по пехоте. Именно поэтому министерской инструкцией от 1 февраля 1812 г. строжайше запрещалось «раздергивать» кирасирские полки на генеральские эскорты, использовать их в разведках, выдвигать в стрелки для прикрытия марша основных частей и т. д. Командование должно было как зеницу ока хранить полки и дивизии тяжелой кавалерии на марше и в мелких боях, трепетно о них заботиться, а в генеральном сражении без сожаления бросить их вперед, чтобы всадники в латах, не щадя ни себя, ни своих коней, сломили любого врага.

   Для того чтобы лучше беречь кирасир во время похода, каждая кирасирская дивизия из трех полков получила в свое распоряжение по одному полку легкой кавалерии, созданных в 1811 г. шеволежеров-улан[79] (или, иначе, шеволежеров-пикинеров). Эти полки были созданы, чтобы на походе выставлять караулы, выделять патрули, производить разведку – словом, делать все, для чего не стоило тратить тяжеловооруженных кирасир. Подобно русскому командованию, вооружившему гусар пиками, Наполеон также желал получить больше конницы, снабжённой этим возрожденным видом оружия. Поэтому в 1811 г. шесть французских драгунских полков были названы шеволежерами-уланами, получили новую униформу, пики и усиленно занимались с этим оружием под руководством польских инструкторов. Впрочем, подобно русским гусарам, французские шеволежеры не сумели стать ни аналогом польских улан, ни русских казаков и в ходе кампании 1812 г. нигде особенно не отличились.

   Зато можно было не сомневаться, что опытные польские уланы Вислинского легиона, преобразованные в 7-й и 8-й полки шеволежеров-улан на службе Франции, прекрасно проявят себя. Так оно и было. Однако маршал Сульт, который командовал армией на юге Испании, несмотря на многочисленные приказы, так и не отпустил в русскую кампанию свой самый драгоценный кавалерийский полк – 7-й шеволежерский, сформированный из самых закаленных и покрытых боевыми шрамами старослужащих улан Вислинского легиона.

   Ещё бы, ведь слава этих прошедших огонь и воду всадников наполняла врага ужасом. Только 11 мая 1811 г. в кровавой битве под Альбуэрой три эскадрона Вислинских улан в едином порыве просто уничтожили целую английскую бригаду генерала Колборна, захватив пять британских знамён! После этого англичане отдали приказ не брать поляков в плен, а испанцы прозвали Вислинских шеволежеров «адские польские пиконосцы». Ясно, что командующему армии юга не хотелось терять таких бойцов.

   В результате в русской кампании принял участие полностью только 8-й полк шеволежеров-улан, который к моменту начала подготовки к походу находился во Франции. А из 7-го в походе на восток принял участие всего лишь один взвод под командованием поручика Богуславского, который догнал армию в конце августа недалеко от Вязьмы, и маршевый эскадрон, сумевший все-таки вырваться в июне 1812 г. из Испании и подошедший навстречу остаткам армии только в декабре 1812 г.

   Добавим, что конные егеря, набранные в Гамбурге маршалом Даву, также получили пики вместе с названием 9-й полк шеволежеров-улан.

   Кроме этих шеволежеров, с севера Германии в рядах французских войск шел 1-й сводный прусский уланский полк и вестфальский гвардейский шеволежерский полк. Оба этих полка были вооружены пиками. Наконец, в рядах армии императора сражались также саксонский полк шеволежеров-улан принца Клеменса и 1-й и 2-й бергские уланские полки[80].

   Но все-таки в вопросе пиконосной кавалерии император надеялся прежде всего на поляков. В 1812 г. кавалерия герцогства Варшавского насчитывала в своих рядах 10 уланских полков (из 16 кавалерийских). Это были полки кавалерии, носившие номера 2, 3, 6, 7, 8, 9, 11, 12, 15, 16-й, великолепные конные части, где владению пикой обучали мастера своего дела.

   Наконец, в гвардии состоял 1-й польский шеволежерский полк, бойцы которого виртуозно владели пиками. По его образу и подобию был создан и 2-й шеволежерский уланский полк, однако его сформировали из бывшего полка гвардии Голландского королевства. Голландские уланы своим печальным примером доказали то же, что и русские гусары, вооруженные пиками: пика – это оружие только для того, кто умеет хорошо ею владеть. Голландские уланы были не раз биты.

   Несмотря на этот последний неудачный пример, обращает на себя внимание то, что в наполеоновской армии впервые было собрано такое огромное количество кавалерии, вооруженной пиками, – 25 уланских и шеволежерских полков. Наполеон надеялся, что на аванпостах уланы смогут противостоять казакам, грозные пики которых деморализующе воздействовали на французских кавалеристов, а в больших сражениях помогут кирасирам прорывать неприятельские каре.

   Однако император обращал внимание не только на оружие атаки, но и предусмотрительно заботился обо всех мерах, необходимых для обороны. Несмотря на сосредоточение гигантских масс войск, продолжались работы по укреплению Модлина, Замостья и предмостных укреплений на Висле. В письме из Парижа своему начальнику штаба маршалу Бертье император писал: «Если русские не сделают никаких движений, мы должны оставаться на месте, привести в порядок Мариенбург, пополнить запасы Торна, Данцига и не двигаться, так как мы находимся в состоянии мира. Я хотел бы, чтобы мы так дожили до мая. Однако, если русские объявят войну, князь Экмюльский (Даву) должен подтянуть баварцев к Торну, предупредить герцога Эльхингенского (Нея), что он должен двигаться на Познань, а герцога Реджио (Удино) – что ему необходимо двигаться на Вислу» 81.

   Как известно, никакого наступления русской армии не началось, и французские корпуса, отдохнув, продолжили выдвижение вперед. К началу мая вся Великая Армия развернулась на рубеже Вислы. 26 мая Наполеон отдает распоряжение форсировать реку и продвигаться вперед к границам Российской империи.

   В результате 31 мая 1812 г. Великая Армия развернулась на 400-километровом фронте от Кенигсберга до Люблина.

   На крайнем левом фланге у Кенигсберга стояли войска прусского контингента, составившего основу будущего 10 корпуса.

   1-й корпус маршала Даву располагался от Эльбинга до Мариенбурга,

   2-й корпус Удино – в районе Мариенвердера,

   3-й корпус Нея – перед Торном,

   4-й корпус Евгения Богарне развернулся между Липно, Плоцком и Вышгородом,

   6-й корпус Сен-Сира находился вместе с войсками 4 корпуса у Плоцка,

   5-й корпус Понятовского располагался от Модлина до Варшавы,

   8-й корпус Вандамма – у Варшавы,

   7-й корпус Рейнье находился неподалеку от Пулав (к западу от Люблина).



   Развёртывание сил Великой Армии (31 мая 1812 г.). Русские войска на карте не показаны



   Сверх того, в 100 км южнее, в районе Львова (Лемберга), отдельно от общей массы войск находился австрийский корпус, уже вошедший в боевую линию. С учётом этих сил фронт развёртывания достигал 500 км.

   Корпуса резервной кавалерии, выдвинув часть лёгкой конницы в авангарды, продвигались позади пехотных корпусов: 1-й кавалерийский корпус шёл вслед за войсками Даву, 2-й кавалерийский корпус – вслед за Неем, 3-й кавалерийский корпус – позади группировки принца Евгения, наконец, 4-й кавалерийский корпус продвигался вслед за правофланговой группировкой.

   Императорская гвардия шла немного позади общего фронта, её полки двигались на Торн, следуя тем самым за правым флангом ударной левофланговой группировки. Генеральная квартира располагалась в Познани.

   В это время Великая Армия достигла пика своего могущества. Ее общую численность в эти дни приводят почти во всех исторических произведениях, посвященных войне 1812 г., – 678 тысяч человек при 1272 орудиях. Действительно, эти сведения позаимствованы из знаменитой работы барона Денние, инспектора по смотрам Великой Армии. Его мемуары были опубликованы в 1842 г., и данные в них приводятся в соответствии с документами, копиями которых, вероятно, располагал Денние.

   В архиве французского министерства обороны хранятся документы под номерами 2C 700 и 2C 701, где приводятся подробнейшие боевые расписания Великой Армии, предназначенные, видимо, лично для императора. В них представлены результирующие цифры, очень близкие к хорошо известным нам по работе Денние данным.

   Наиболее полным является расписание 2C 701, результирующие данные из которого приведены в Приложении № 2. Документ датирован 1 августа 1812 года, однако эта датировка не имеет почти никакого отношения к его содержанию, так как перед расписаниями большинства всех корпусов стоит дата 15 июня. Некоторые датируются 15 мая, 5, 7, 8, 9-й и гвардия представлены сведениями на 1 июля, и только резервный 11-й корпус представлен на 15 июля, что позволяет, впрочем, лучше оценить боевой потенциал армии, ибо резервные части достигли задуманной численности только к середине лета.

   Общая численность армии по этому боевому расписанию – 644 024. В рапорт не был включён австрийский корпус; если прибавить его количественный состав к числу из таблицы, то получится 674 тыс., что уже почти точно совпадает с данными Денние. Наконец, если мы укажем, что в расписании имеются заметки, сделанные другими чернилами, которые дают ещё несколько тысяч солдат и офицеров, идущих на соединение с армией, можно будет констатировать, что классическая цифра Денние 678 тыс. солдат и офицеров практически идеально точна.

   Итак, казалось бы, можно сделать вывод, что Наполеон обладал по отношению к русским войскам, собранным на границе, если не трехкратным, то уж по меньшей мере двукратным превосходством. Обычно в русских исторических сочинениях так и пишется. Авторы приводят, как уже упоминалось, численность трех Западных армий (без нестроевых): 210–215 тысяч человек и тотчас же сообщают, что Наполеон двинул против них 678 тысяч солдат.

   Это и есть тот лукавый способ подсчета, о котором уже мы писали. Если считать, что в Великой Армии было 678 тысяч человек, то численность русских войск, противостоящих ей, нужно оценивать не менее как в 600 тысяч!

   Почему? По той простой причине, что 678 тысяч – это не численность войск, которые могли быть задействованы в начале кампании, а общее количество всех военнослужащих, административно относящихся к Великой Армии, расквартированных на территории Германии и великого герцогства Варшавского, включая, в частности, 41 372 раненых, которые лежали в госпиталях! В общее расписание входят и гарнизоны Гамбурга, Данцига, Кюстрина, Штеттина, Глогау, Штральзунда, Магдебурга, которые, естественно, никоим образом не выступили в поход.

   Здесь же учитываются такие резервные формирования, как датская дивизия, которая занималась охраной берегов, 31-я дивизия, которая не двинулась с места, 33-я дивизия, только частично принявшая участие в самых последних событиях войны. Кроме того, здесь посчитаны и такие удалённые депо, как кавалерийское депо в Ганновере; наконец, в результирующее число входят и 27 407 солдат и офицеров, находящихся на марше, подчас у берегов Рейна! Словом, учитываются не только те соединения, которые шли далеко позади и присоединились к армии уже во время ее отступления, но и те, которые вообще не приняли никакого участие в войне 1812 г.

   Если в качестве потенциальных участников боевых операций считать солдат гарнизона Гамбурга, отстоящего от границ Российской империи более чем на 1300 км, то в численность русских войск, собранных для войны с Наполеоном, следует включить не только Дунайскую армию Чичагова, но и гарнизоны Риги, Петербурга, Москвы и даже Выборга, Симферополя, Воронежа, Костромы, Вологды и т. д. Словом, практически все вооруженные силы России, за исключением тех 20–30 тысяч человек, которые были так или иначе задействованы в боевых операциях против персов, и тех немногих, которые находились на Урале и в Сибири. Более того, мы должны считать и тех, кто потенциально мог быть в самом скором времени задействован для предстоящей войны. С этой точки зрения, казак, который лежал дома на печи где-то под Новочеркасском, мог куда быстрее быть поставлен в строй и добраться до мест будущих боев, чем французский новобранец из кавалерийского депо в Ганновере!

   Потому, если мы хотим оценить реальное соотношение сил в начале войны, нам нужно считать только войска обеих сторон, которые приняли участие в первых боевых операциях или потенциально могли это сделать. Говоря о русской армии, мы оценили численность войск, сосредоточенных на границе с ближайшими резервами, в 340 тысяч человек. Реально в боевых действиях против этих сил примут участие 10 корпусов Великой Армии (1, 2, 3, 4, 5, 6, 7, 8, 10-й и австрийский), вся резервная кавалерия и Императорская гвардия. Эта группировка на момент начала боевых действий насчитывала в своих рядах около 440 тысяч человек.

   Таким образом, видно, что Наполеон обладал серьезным превосходством в силах, тем более что почти все части его ударной группировки имели боевой опыт, в то время как в указанные 340 тысяч русских войск входили наряду с лучшими полками России и слабые резервные формирования, составленные из никогда не нюхавших пороха новобранцев.

   В то же время понятно, что реальное численное превосходство Великой Армии было очень далеко от тех фантастических цифр, которые можно встретить в исторической литературе. Более того, так как боевые действия в конечном итоге разворачивались на территории Российской империи, в русскую армию несравненно быстрее прибывали пополнения, и скоро всякое численное превосходство наполеоновских войск начисто исчезло. Но об этом разговор пойдёт в следующей части книги.

   Кстати, читатель уже, очевидно, обратил внимание на то, что мы довольно редко употребляли словосочетание «французская армия», чаще говоря либо о войсках Наполеона, либо используя термин «Великая Армия». Действительно, силы, которые Наполеон привёл к границам Российской империи, никак нельзя назвать французскими войсками. Архивное боевое расписание, которое мы обработали, наглядно демонстрирует, что в рядах Великой Армии кроме французов были:

   поляки – 78 820 человек,

   итальянцы[81] – 22 072,

   немцы:

   саксонцы – 26 720,

   вестфальцы – 29 733,

   баденцы – 6521,

   гессенцы – 8447,

   вюртембергцы – 13 155,

   баварцы – 29 038,

   бергцы – 4596,

   пруссаки – 19 494,

   уроженцы мелких немецких княжеств: 10 024,

   испанцы – 3722,

   португальцы – 5740,

   швейцарцы – 9532,

   хорваты – 3732,

   далматинцы – 1992,

   иллирийцы – 2886,

   датчане – 12 610,

   неаполитанцы – 7987,

   австрийцы – 30 000.

   Итого: 326 821[82] солдат нефранцузского происхождения и 347 203 француза. На самом деле иностранцев, если говорить не юридически, а фактически, в Великой Армии было еще больше. Как уже упоминалось, в этот период времени 25,6 % «французских» солдат были уроженцами новых департаментов, то есть родились в Амстердаме, Турине, Гамбурге, Риме, Генуе или Брюгге; многие из них до поступления на службу даже не говорили по-французски. Неслучайно поэтому в инструкции, данной маршалом Даву для «смешивания» батальонов старых солдат с батальонами новобранцев, говорилось: «Необходимо позаботиться о том, чтобы солдаты, говорящие по-французски, были смешаны с теми, которые не говорят на этом языке» 82.

   Иначе говоря, если учитывать указанные 25,6 %, получится, что еще 88 884 человека (из 347 203) не были французами. В результате иностранцев в Великой Армии было практически 2/3, а именно 64,6 % (415 705 из 674 024).

   Офицер полка Молодой гвардии Бургуэн, вспоминая о своей части в начале русской кампании, написал: «Во французских полках был обычай: для того чтобы скрасить монотонность долгих маршей, петь все песни, которые помнили солдаты и офицеры. Каждый край привносил что-то свое. Спетое один-два раза запоминали все… В нашей части песни Лангедока, Прованса и Пикардии соседствовали с песнями Парижа, Пьемонта и всех других областей империи – ибо в 5-м тиральерском, как и в других полках императорской армии, служили „французы“ из Генуи и Амстердама, Майнца и Эрфурта, здесь пели на всех языках и на всех наречиях…» 83

   Было бы глубоко ошибочным представлять эту массу иностранных войск как нечто подобное полчищам Ксеркса (в изображении древнегреческих историков, конечно), где многочисленные разноплеменные толпы опасливо шли в бой, повинуясь бичам надсмотрщиков. Наполеон дал своей армии такой мощный импульс, настолько заставил поверить в себя солдат и офицеров всех наций Европы, что вперед с энтузиазмом шли не только поляки, которых вела в бой идея национального освобождения. Рука об руку с ними сражались итальянцы и немцы, швейцарцы и даже испанцы и португальцы, оказавшиеся в рядах Великой Армии.

   Вот как ярко и точно описал в своем дневнике итальянский офицер Цезарь Ложье настроения в среде итальянских солдат накануне войны 1812 года: «На этом походе царит радость и веселье (sic!); итальянским войскам присуще в высшей мере самолюбие, рождающее чувство собственного достоинства, соревнования и храбрость. Не зная, куда их ведут, солдаты знают, что идут они в защиту справедливости; им даже неинтересно разузнавать, куда их именно отправляют… Одни своими безыскусственными и грубоватыми рассказами, своим философским и воинственным видом приучают других к стоицизму, учат презирать страдания, лишения, самую смерть: они не знают другого божества, кроме своего повелителя, другого разума, кроме силы, другой страсти, кроме стремления к славе.

   Другие – этих больше всего – не имея той грубости, которая не подходит пахарю, ставшему солдатом, столь же добродушны, но поразвитее и пускают в ход патриотизм, жажду славы. И все это уравнивает дисциплина, пассивное повиновение – первая солдатская добродетель…

   Соревнование наше еще более возбуждается, когда мы узнаем о славных подвигах наших товарищей по оружию в Испании, и каждый из нас тревожно ожидает, когда же наступит момент, и мы сравняемся с ними, а то и превзойдем их. Да и полки, которые мы встречаем по дороге, не менее электризуют нас рассказами о геройских подвигах в последних походах…» 84

   Мы еще неоднократно будем говорить о той отваге, с которой дрались представители всех наций Европы, однако, вне всякого сомнения, подобная армия была более хрупкой, чем войска, составленные из солдат одной нации. Полки разных народов Европы объединяла и держала вместе вера в звезду императора, в его справедливость и в его несомненную победу. Пока это было так, солдаты всех наций отчаянно шли в бой, соревнуясь между собой в отваге. Но когда поход обернётся катастрофой, естественно, что поведение многих иностранных частей будет отличаться от куда более преданных Наполеону французских полков. Хотя и здесь следует сделать оговорки, особенно учитывая, что многие польские солдаты и офицеры до последнего вздоха остались верны императору.

   Конечно, нет сомнений в том, что было бы лучше набрать армию, например, из одних французов и поляков. Но у Наполеона не было такой возможности. При той стратегии, которую он выбрал, императору требовалось значительное численное превосходство, а его, с учетом испанской войны, можно было добиться только за счет привлечения огромной массы иностранных контингентов.

   И последнее. Исходя из той же стратегии мощного короткого удара, Наполеон увеличил ряды пехотных и кавалерийских полков до почти чрезмерного количества. Очевидно, что такие части, в которых было много новобранцев, должны были оказаться, подобно иностранным полкам, не слишком стойкими к лишениям долгого марша. Но именно на отсутствие подобных маршей и была сделана ставка. Император не сомневался, что все решится в первые дни кампании. Будь то на западном берегу Немана или на восточном, но все произойдет почти сразу. Здесь, на границе, по его мнению, должна была состояться грандиозная битва, которая решила бы участь либо империи Александра, либо империи Наполеона. В этой битве, конечно, оказались бы правы большие батальоны, большие кавалерийские полки и большие батареи.

   Не следует забывать, что особенности тактики начала XIX века были таковы, что при хороших командных кадрах солдату, стоявшему в сомкнутом строю, достаточно было иметь только добрую волю и храбрость. В подавляющем большинстве случаев все делали офицеры и унтер-офицеры, которые отдавали приказы, обрамляя строй солдат слева, справа и сзади. Недаром слово «кадры», по-французски «cadres», означает «рамка», то есть то обрамление, внутри которого, словно окантованный рамкой, стоял сомкнутый строй. Эти «рамки» были у Наполеона великолепными: молодые, но опытные офицеры, закаленные в боях унтер-офицеры, и все это под командой решительных, прошедших огонь и воду генералов.

   Для боя следовало всего лишь увеличить численность солдат. Что и было сделано императором, начальником штаба и маршалом Даву, создавшими огромные батальоны и огромные полки. Подобная армия совершенно не предназначалась для длительного похода. Если бы император с самого начала планировал поход на Москву или Петербург, он бы делал ставку на выносливость и закаленность старослужащих. Но он был уверен, что идти далеко не придется, а для одной-двух решительных битв новобранцы и иностранные полки окажутся ничуть не хуже, чем части, составленные из опытных французских солдат.

   Вне всякого сомнения, Наполеон заблуждался, ибо мы знаем, какая война ждала его на восточном берегу Немана. Но тогда ни он, ни русские, ни французские генералы знать этого никак не могли…


1Милютин Д. История войны 1799 года между Россией и Францией в царствование императора Павла I. СПб., 1857, т. 1, с. 80.

2Столетие Военного министерства 1802–1902. СПб., 1903, т. 4, ч. 1, кн. 2, отд. 2, прил. 1, с. 9.

3Богданов Л. П. Русская армия в 1812 году. М., 1979, с. 66.

4Archive Nationale, 31 AP 9 dossier 39, Notes sur l’Armee Russe et sur sa formation, par Paultres, chef d’escadron, aide-de-camp du general Hedouville.

5Рукописный отдел РНБ, Фонд 568, 3, Долгорукий И. М. Воспоминания, 1809, с. 15–16.

6Archive Nationale, 31 AP 9 dossier 39, Notes sur l’Armee Russe et sur sa formation…

7Шведов С. В. Комплектование, численность и потери Российской Армии в Отечественной войне 1812 года. Дис. канд. ист. наук: 07.00.02: Саратов, 2005, с. 267.

8Там же, с. 45.

9Столетие Военного министерства 1802–1902…

10Соколов О. В. Армия Наполеона. СПб., 1999, с. 62.

11Цит. по: Ульянов И. Э. Регулярная пехота 1801–1855. М., 1997, с. 10.

12Ланжерон А. Ф. Русская армия в год смерти Екатерины II. Состав и устройство русской армии. – РС, 1895, т. 83, № 3, с. 148–149.

13Там же, т. 84, № 5, с. 199–200.

14Отечественная война 1812 года. Материалы Военно-Учёнаго Архива Главного Штаба. Отдел I. Переписка русских правительственных лиц и учреждений. СПб., 1900, т. 4, с. 179.

15Отечественная война 1812 года. Материалы ВУА…, т. 1, ч. 1, с. 80.

16Рукописный отдел РНБ, Ф 73 № 275 Langeron. Journal des campagnes faites au service de la Russie… t. 5, p. 45.

17Зайончковский П. А. Правительственный аппарат самодержавной России в XIX в. М., 1978, с. 114.

18Отечественная война 1812 года. Материалы ВУА…, т. 1, ч. 1, с. 53.

19Остен-Сакен Д. Е. Отрывок из летописи Елисаветградского гусарского полка. – Военный сборник, 1870, № 10, с. 245.

20Цит. по: Дубровин Н. Ф. Русская жизнь в начале XIX века… с. 370.

21Archive Nationale, 31 AP 9 dossier 39, Notes sur l’Armee Russe et sur sa formation…

22Цит. по: Дубровин Н. Ф. Русская жизнь в начале XIX века… с. 372.

23Отечественная война 1812 года. Материалы ВУА…, т. 1, ч. 1, с. 54.

24Там же.

25Остен-Сакен Д. Е. Указ. соч., с. 243.

26Отечественная война 1812 года. Материалы ВУА…, т. 1, ч. 1, с. 90–91.

27Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории. Т. 4, с. 401.

28Наставление господам пехотным офицерам в день сражения, 1812 г.

29Там же.

30Там же.

31Баиов А. Курс истории русского военного искусства. Выпуск VII. Эпоха императора Александра I. СПб., 1913, с. 123.

32Федоров В. Г. Вооружение русской армии за XIX столетие с атласом чертежей…, СПб., 1911, с. 382.

33Там же, с. 385.

34Мартенс. Из записок старого офицера // Р. С., 1902, № 1, с. 106.

35Отечественная война 1812 года. Материалы ВУА…, т. 4, с. 284.

36AF IV 1699/1. Rapport d’Albert de Watteville, 16 juin 1810.

37Отечественная война 1812 года. Материалы ВУА…, т. 2, с. 194.

38Целорунго Д. Капитан N, портрет русского офицера 1812 г. // Родина, 1992, № 6–7.

39Целорунго Д. О бедном гусаре замолвите слово… // Родина, 8/2002, с. 31.

40Там же.

41Рукописный отдел РНБ, Фонд 775 № 4860. Волконский Д. М. Дневник. 1801–1832.

42Волконский Д. М. Дневник. 1812–1814. // 1812 год… Военный дневники, М., 1990, с. 132.

43Муравьев Н. Н. Записки // Цит. по: Ивченко Л. Повседневная жизнь русского офицера эпохи 1812 года.

44Столетие Военного министерства 1802–1902… т. 10, с. 148–149.

45Бутурлин Д. История нашествия Наполеона на Россию в 1812 году. СПб., 1837, с. 84–86.

46Записки А. П. Ермолова. 1798–1826 гг. М., 1991, с. 124.

47Шведов С. В. Комплектование, численность и потери Российской Армии в Отечественной войне 1812 года. Дис. канд. ист. наук: 07.00.02: Саратов, 2005.

48Митаревский Н. Ф. Рассказы о войне 1812 года. Записки молодого артиллерийского офицера. М., 1878, с. 22.

49Клаузевиц. О войне. М., 1936, т. 1, с. 177.

50Desboeufs Ch. Souvenirs du capitaine Desboeufs. P., 1901, p. 55.

51Ibid, p. 71.

52Ravy D. Journal d’un engage volontaire pendant les campagnes de 1805, 1806 et 1807 // Histoire d’un rgiment. La 32 demi-brigade (1775–1890), p. 147.

53Fantin des Odoards L.-F. Journal du general Fantin des Odoards. Etapes d’un officier de la Grande Armee, 1800–1830. P., 1895, p. 194–195.

54Soldats d’Iena et d’Auerstaedt // Carnet de la Sabretache. 166, oct. 1906, p. 612.

55Roguet F. Memoires militaires du lieutenant-general comte Roguet, colonel en second des grenadiers а pied de la Vieille Garde. P., 1862–1865, t. 3, p. 226.

56Gonneville A.-O. de. Souvenirs militaires. P., 1875, p. 203.

57Цит. по: Girod de l’Ain J.-M.-F. Dix ans de souvenirs militaires de 1805 a 1815. P., 1873, p. 33–34.

58Цит. по: Thoumas C.-A. Les Grands cavaliers de l’Empire. P., 1890–1892, t. 2, p. 331.

59Brack F. de. Avant-postes de cavalerie legere. P., s. d., p. 66.

60Martin J.-F. Souvenirs d’un ex-officier. P., 1867, p. 498.

61Fee A.-L.-A. Souvenirs de la guerre d’Espagne dite de l’independance (1809–1813). P., 1856, p. 168.

62L’Officier francais des origines a nos jours. Sous la direction de C. Croubois. Saint-Jean-d’Angely, 1987, p. 147.

63Foy M.-S. Histoire de la guerre de la Peninsule. Bruxelles, 1827, t. 1, p.71–72.

64Margueron… Op. cit., t. 3, p. 37–48.

65Ibid, p.37.

66Houdaille J. Pertes de l’armee de terre sous le Premier Empire, d’apres les registres matricules // Population. Revue bimestrielle de l’institut national d’etudes demographiques. Janv., Fevr. 1972 1, p. 45. Соколов О. В. Армия Наполеона. СПб., 1999, с. 66.

67Pijeard A. Armee napoleonienne. Paris, 1993, p. 305.

68Отечественная война 1812 года. Материалы ВУА…, т. 4, вкладка между с. 264–265.

69Там же, с. 272.

70Tulard J. Histoire de Paris.

71Brandt H. von. Souvenirs d’un officier polonais. Scenes de la vie militaire en Espagne et en Russie (1808–1812). P., 1877, p. 217, 219.

72Margueron… Op. cit., t. 3, p. 78–79.

73Dufour. Guerre de Russie 1812. Biarritz, 2007, p. 117.

74Correspondance de Napoleon.

75Archives Nationales 123 AP 5.

76Цит. по: Vandal A. Napoleon et Alexandre I… t. 3, p. 327.

77Le marechal Oudinot, duc de Reggio d’apres les Souvenirs inedits de la marechale par Gaston Stiegler. P., 1894, p. 152–153.

78Отечественная война 1812 года. Материалы Военно-Учёнаго Архива Главного Штаба… т. 10, с. 91, 104.

79Archives Nationales AF IV 119.

80SHD 2C 701.

81Correspondance de Napoleon… t. 23, p. 339–340.

82Margueron… Op. cit., t. 3, p. 81.

83Bourgoing P.-C.-A. de. Souvenirs militaires du Baron de Bourgoins (1791–1815). P., 1897, p. 133.

84Laugier C. de. La Grande Armee. Recits de Cesare de Laugier, officier de la garde du prince Eugeene. P., s. d., p. 10.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Александр Колпакиди.
Спецназ ГРУ: самая полная энциклопедия

У. М.Уотт, П.Какиа.
Мусульманская Испания

Сергей Нечаев.
Иван Грозный. Жены и наложницы «Синей Бороды»

Юрий Лубченков.
100 великих аристократов

Дмитрий Зубов.
Стратегические операции люфтваффе. От Варшавы до Москвы. 1939-1941
e-mail: historylib@yandex.ru