Эта книга находится в разделах

Реклама

Мишель Пессель.   Заскар. Забытое княжество на окраине Гималаев

Мост из веток

Если ночь исполнена тайны, то заря богата обещаниями. Я проснулся, горя желанием поскорее отправиться в монастырь Карша, «самый большой в стране», как с гордостью повторял Лобсанг.

Раннее утро, как и сумерки, придает долине феерический вид. Ночные тени не спешат покидать ее, хотя вершины уже пылают ярким, но недолговечным розовым цветом. Мне не удалось связать пейзаж, лежавший передо мной, с чем-либо известным мне в Гималаях: Каргил и Сринагар были столь же далеки, как Лондон или Париж. Защищенная горами долина была отрезана ими же от всего остального света.

Уходя из Кончета, Лобсанг показал мне небольшой чхортен на скале, нависшей над самым высоким домом в деревне. Подойдя к скале, я различил наивные иероглифы — изображения ибексов. То были первые доисторические рисунки, встреченные мной в Заскаре. Подобные рисунки встречаются в Гималаях везде, и существует мнение, что ибексу поклонялись жители гор еще в неолите, задолго до распространения буддизма. Очень трудно представить себе, как жили люди, выбившие на камне эти рисунки. Быть может, климат Заскара был тогда мягче и здесь росли деревья? Видел ли скульптор той эпохи те же вершины, что и мы, и действительно ли он верил, что козерог был божеством?

Как бы там ни было, эти скульптурные изображения доказывают, что высокогорные районы Гималаев были заселены с незапамятных времен (не лучшее ли свидетельство выносливости и предприимчивости человека?), хотя это и противоречит общепринятой теории, по которой человек был вынужден уйти во враждебный мир гор по причине перенаселения равнин.

Чхортен над изображениями козерога ибекса напомнил мне о крестах, которые в Европе часто стоят рядом с памятниками неолита.

В нескольких километрах от Кончета нам встретилась еще одна скала, покрытая изображениями ибексов. Окрестные холмы изобиловали сходными скульптурами, а на некоторых из них встречались фигуры людей, вооруженных луками и стрелами. Неподалеку от этой второй скалы, у подножия высокого обрыва, лежали руины монастыря Кунмоче. Метрах в шестидесяти надо мной зиял вход в пещеру, где жил святой монах-отшельник. Пищу ему доставляли набожные жители деревни... [52]

Перебравшись через овраг, мы вскарабкались по крутой тропинке, которая огибала скалистый останец, и наконец перед нами открылась впечатляющая громада монастыря Карша.

Жители Гималаев владеют искусством возводить здания в самых неожиданных и эффектных местах, например вблизи пещер, где жили святые отшельники. Именно так возник монастырь Карша — он лепится к почти вертикальному склону горы. Я редко видел в Гималаях столь большие здания. Их словно повесили к почти вертикальному обрыву, где они удерживались чудом, чуть ли не вопреки законам физики.

Монастырь состоял из сотни побеленных известью разнородных зданий, над которыми высились два громадных павильона для праздничных церемоний. Казалось, что перед нами настоящий город, а не монастырь.

Когда я вскарабкался на вершину холма, покрытого беленными известью чхортенами, передо мной открылся чудесный вид на Каршу. Лобсанг с гордостью показывал мне свою «вотчину». У подножия обрыва стояло трехэтажное здание. «Конюшня и амбар для кормов, — пояснил Лобсанг и добавил: — здание слева и чуть повыше — деревенская кумирня». Еще выше лепились кельи, а вернее, крохотные домишки монахов. Над ними высилось большое здание, где находился нирба (эконом монастыря) и хранились запасы зерна. Еще выше располагалась библиотека, но, к сожалению, семь лет назад пожар уничтожил хранившиеся там ценнейшие манускрипты и деревянные книги. Здание отстроили заново, но литературные сокровища были утрачены навсегда. Монастырь как бы венчали два молитвенных зала: один зимний, второй летний. Молодым монахам было выделено специальное спальное помещение.

Монастырь Карша принадлежит секте гелукпа (реформированная секта «желтых шапок», главой которой является четырнадцатый далай-лама, ныне живущий в Индии). Попечитель монастыря, объяснил мне Лобсанг, Тенцинг Чоргьял, младший брат далай-ламы. Карша — центральный монастырь, зона влияния которого распространяется на восемь деревень северной и центральной частей Заскара. В каждой деревне есть кумирня, подчиненная своему монастырю, куда крестьяне посылают на учебу детей. По обычаю, семьи, где больше одного сына, посылают младших отпрысков в возрасте восьми-девяти лет учиться письму и чтению. Принуждения нет, но все родители с радостью отсылают детей на учебу в ближайший монастырь, чтобы чаще их видеть. Со своей стороны детишки рады «уйти в школу» (это их собственное выражение) и часть года провести вне дома. Выбор религиозной карьеры вовсе не обязателен, и никто не требует от юных учеников становиться монахами. Однако всем учащимся бреют голову, тогда как другие дети носят длинные, заплетенные в косички волосы. Ребенку также выдают платье без рукавов, которое он носит под туго прилегающим «пиджаком», а также шерстяную шаль, чтобы прикрывать руки. [53]

Дальнейшая судьба ученика зависит от его способностей и экономического положения семьи. Каждый монах сам обеспечивает себя пропитанием. Обычно семья выделяет ему немного денег и пищу, иногда участок земли, с которого молодой человек кормится. Монахи могут сами обрабатывать землю или сдавать ее в аренду крестьянам; в последнем случае плата за аренду идет монастырю для содержания монахов-преподавателей.

Таким образом, каждый монах либо работает на монастырь, либо имеет личные средства к существованию. Бедные монахи могут работать на кухне за скромную плату, писать или переписывать книги для богатых монахов. Самые процветающие монастыри могут платить своим ученикам нечто вроде стипендии деньгами или зерном. По большим праздникам монастыри раздают зерно, а иногда и деньги всем присутствующим монахам.

Каждый из них обязан раз в году жить некоторое время в монастыре. В течение периода обязательного присутствия (обычно он длится месяц) монахи читают вслух всю серию буддийских тантрических текстов, то есть сто восемь томов «Ганджура».

Как и в наших университетах, где преподают теологию, монастыри награждают дипломами и титулами. Молодой трáва (послушник) может стать гешэ (бакалавром), если выдержит положенные испытания. Экзамены проходят публично. Кандидат, сидящий в центре двора, должен правильно и без запинок ответить на все вопросы присутствующих монахов. Эти вопросы выкрикиваются по неизменному ритуалу. Экзаменующий бросается к сидящему кандидату, кричит ему: «Ка-йе», выбрасывает вперед руки, словно кидая вопрос, потом хлопает в ладоши. Кандидат должен дать полный ответ, либо развивая суть элементов учения, либо рассуждая о божествах. Если он отвечает хорошо и ему удается поставить экзаменаторов в затруднительное положение, монаха допускают к более сложным испытаниям, после которых в случае успеха его ждет почетнейший титул рабжампа (доктора).

Кроме академических лавров монаху при безукоризненном соблюдении буддийских заповедей могут быть присвоены различные религиозные титулы. Трáва становится гэрдженом, если соблюдает десять заповедей благочестивого поведения, гэкулом (тридцать шесть заповедей) и, наконец, гэлунгом (сто пятьдесят три заповеди). Заповеди носят различный характер. Минимальные требования касаются запрета красть, лгать, убивать, пить спиртное, иметь взаимоотношения с женщиной; сюда может входить и требование ежедневного повторения определенных молитв. Вступив в монастырь, монах не обязан оставаться в нем навсегда. Если он пожелает, то может вернуться к мирской жизни и жениться. Именно так и поступают многие послушники.

На толковых монахов всегда есть спрос — в них нуждаются деревенские жители при проведении религиозных церемоний, регулирующих повседневную жизнь, как, например, для выбора и освящения места закладки нового дома. Монахи дают имена [54] новорожденным, проводят траурные ритуалы, изгоняют «демонов», лечат больных (либо давая им травы и настойки, либо изгоняя «злых духов»). Кстати, Лобсанг изучал медицину на Тибете, где прожил около четырех лет.

Мы позавтракали у подножия монастыря: он — цзамбой, замоченной в воде, а я — невкусными индийскими галетами и маслом какао.

— Вы должны познакомиться с моим дядей, — объявил Лобсанг. — Он бывал в Лхасе. Это замечательный монах.

После завтрака я наскоро осмотрел деревню Карша, которая лежала у подножия монастыря на обоих берегах кипящего потока. Несколько больших домов были снабжены балконами-лоджиями. Зачем нужны эти элегантные балконы, характерные для гималайской архитектуры, было непонятно. На них всегда царил столь ужасный холод, что находиться там было невозможно. Вместо стекол на деревянные планки окон крепят промасленную бумагу. Я любовался самым красивым из этих домов, который принадлежал местному лумпо. Лумпо — люди благородных кровей, и оба заскарских князя выбирают жен для своих сыновей в таких семьях. Пока я не знал, какова роль и сколько этих семей в Заскаре. Однако было очевидно, что лумпо Карши были некогда могущественными людьми — на скале напротив монастыря сохранились руины их замка, а около него ютилась крохотная кумирня, которой раньше пользовались лумпо. Вероятно, эта кумирня — одна из самых древних в Заскаре. Ее главное богатство—одиннадцатиликое божество, обрамленное гирляндой, составленной из фигурок морских чудовищ, слонов и сирен. По стилю это украшение из обожженной глины напомнило мне подобные группы, которые я видел в самых древних и самых красивых кумирнях Ладакха, Ламаюуру и Алчи.

Фрески на стенах этой кумирни были выполнены ранее XIV века — вся их прелесть заключается в исключительной наивности рисунка. Над святилищем высился громадный чхортен с великолепной росписью купола — на нем изображены красные и синие утки, а также общепринятые символы буддизма. Но наибольший интерес в этом чхортене вызывали две статуи, установленные в нишах лицом друг к другу. Одна изображала Будду в классической греко-буддийской манере с вьющимися волосами и прямым носом. Вторая была так изъедена временем, что ее идентификация была затруднена. Эти изящные скульптуры из обожженной глины едва различались под висящими на них траурными подношениями — небольшими чхортенами из глины, смешанной с прахом покойных, в которые вложены заупокойные молитвы на бумаге или березовой коре. Этот чхортен возвел, как говорили, Ринчерн Дзампо в XII веке.

У самого подножия монастыря Карша располагалась деревенская кумирня. Она жалась к самой скале и скрывала выполненную из камня удивительную скульптуру стоящего Будды четырех с половиной метров высотой. Над ней в той же скале [55] были вырезаны архаические изображения богов буддийского пантеона. Лобсанг сказал мне, что этот шедевр был изваян при князе Канишке во II веке нашей эры. Я сомневался в том, что барельефы были столь древние, но понимал — Карша являлась религиозным центром задолго до проникновения в VII веке тибетцев в эту долину.

Пройдя через узенькую дверцу в чхортен, я оказался на территории монастыря. Мы начали медленное восхождение по крутой извилистой тропке, обегавшей множество зданий. Мы шли как бы по туннелю между домиками монахов с открытыми настежь деревянными дверьми. Лобсанг провел меня по этому лабиринту до высокого узкого дома, где жил его дядя. На крик Лобсанга отозвался басовитый голос, и тут же в окне показался крупный человек. Он открыл дверь и пригласил нас в небольшую комнатку со спиральной лестницей, ведущей наверх. На втором этаже хозяин дома усадил нас и обменялся с Лобсангом последними новостями. Затем по моей просьбе стал рассказывать о своих путешествиях.

— Я торговал по поручению монастыря, — объяснил он, — и совершил тридцать два путешествия, из них семь в Ладакх. Каждое из них продолжалось не менее полугода.

Подобные длительные странствия могут напугать любого европейца, поскольку путешествие в наше время означает короткое пребывание в самолете, поезде или на судне. Для гималайцев путешествия есть образ жизни. Окончательная цель часто служит лишь предлогом для поездки, срочности в делах нет. Шестимесячное путешествие считается приятным времяпровождением. Посещение новых и неведомых мест доставляет удовлетворение тем, что дает возможность завести новых друзей, выучить новые песни, узнать новое ремесло и умножить духовные ценности, предаваясь размышлениям в новых святилищах.

Дядя Лобсанга очень гордился своими путешествиями по Центральной и Южной Индии и Тибету. Находясь на западной оконечности тибетского мира, заскарцы тратили много времени, чтобы добраться до святого города Лхасы, который каждый набожный ламаист старается посетить хотя бы раз в жизни. Кроме Лхасы гималайцы мечтают совершить паломничество по наиболее известным святым местам Индии и Непала, особенно в Олений парк в окрестностях Варанаси (Бенареса), где на Будду «снизошло озарение», и в Бодгхайя, где он, по преданиям, закончил свои дни.

Лобсанг рассказал о своем путешествии в Лхасу вместе с дядей. Они за две недели пересекли Гималаи, затем на поезде добрались до Западной Бенгалии, то есть проделали путь в три тысячи четыреста километров. Потом пешком через Сикким вновь пересекли Гималаи, чтобы попасть в Лхасу. Поездка по Центральным штатам Индии познакомила Лобсанга с достижениями современной техники — автобусами, поездами, электричеством. [56]

Напившись чаю, мы распрощались с дядей Лобсанга. Перед расставанием он пригласил меня на третий этаж, в комнату-террасу, окруженную крытой галереей. На таких террасах, защищающих от зимних пронизывающих ветров, монахи делают упражнения йоги под лучами гималайского солнца.

Почти все монашеские дома в Карше построены по одному плану: три комнаты одна над другой, самая верхняя является одновременно террасой.

Я понял, что монастырь тянется примерно на две сотни метров вверх по вертикальному откосу, лишь тогда, когда ноги отказались повиноваться. Мы прошли всего полпути, а сердце нещадно колотилось в груди, и казалось, что я на грани потери сознания. Пришлось сесть. Мне стало нехорошо от мысли о сердечном приступе. Больше всего в своих путешествиях я боюсь болезни, поскольку знаю — любое недомогание может обернуться драмой. На медицинскую помощь надеяться здесь не приходится. Единственной лечебной помощью могут быть молитвы монахов, их знание простейших лекарственных средств и моя аптечка. Обычный грипп может закончиться смертью в условиях высокогорья от нехватки кислорода. Боялся я и отека легкого, который мог унести меня в могилу за несколько дней. Но пока еще было рано беспокоиться — меня лишил сил сильнейший приступ горной болезни. Ведь уже целую неделю я только и делал, что ходил пешком, удалялся от тропы, когда видел что-нибудь интересное, забывая о легких, которые требовали кислорода. «Спокойно, спокойно!» — внутри меня вели борьбу два моих «я»: одно умоляло отдохнуть, второе требовало встать и приняться за осмотр кумирен и молитвенных помещений. Второе «я» одержало верх. С трудом встав на ноги, я вновь стал подниматься к верхней части монастыря.

Два молитвенных здания стояли друг против друга в просторном замкнутом дворе. Зимний зал ремонтировали. Старый монах, сидя на неустойчивых лесах, перекрашивал монументальный портик. Вокруг него стояли банки с яркими красками, с помощью которых он рисовал символические фигуры на перемычке над большой дверью. Другой монах провел нас в громадный темный зал, крыша которого покоилась на красных столбах, увешанных религиозными картинами. Около алтаря высился небольшой чхортен, инкрустированный полудрагоценными камнями. Стены высокой галереи до самого потолка покрывали древние фрески.

Второй зал был намного интереснее. К портику, расположенному на этаж выше уровня двора, вела лестница. Я вошел внутрь и тут же отшатнулся от устрашающе громадного чучела рыжего медведя, подвешенного к своду за веревку, проходившую у него под брюхом. Он злобно глядел на меня, словно готовясь спрыгнуть мне на голову. Таков обычай — чучела медведей или снежных барсов, убитых «в состоянии самозащиты» или при охране стада, жертвуются монастырю. Этот обычай [57] должен, по всей видимости, снять с человека грех за взятие чужой жизни.

Из летнего зала открывался вид на центральную долину Заскара. Широкие окна обрамляли сотворенный богами пейзаж. Как легко предаваться грезам, созерцая эту грандиозную красоту природы! Алтарь в глубине зала был «изъеден» множеством ниш, в которых лежали сто восемь книг священного писания. Эти книги размером шестьдесят на тринадцать сантиметров состоят из несшитых листов бумаги, изготовленной самими монахами. Каждый лист обернут в шелковую ткань, и все они зажаты между двумя досками — «переплетом», украшенным чудесными миниатюрами.

Больше всего в этой кумирне поражала статуя в человеческий рост бога Авалокитешвара, закутанного в одежды; я узнал его по одиннадцати ликам и множеству рук. У одной из стен высилась прекрасная скульптура Дорже Шугпа с сотней рук и несколькими гримасничающими ликами. Это свирепое божество очень почитается в Заскаре, поскольку является духом-хранителем секты гелукпа. Я встретил множество больших и малых сходных изображений в самых разных кумирнях наряду со статуями и образами Авалокитешвара с его одиннадцатью ликами и тысячью рук — в ладони каждой руки зажат глаз.

Меня поразило, что алтари были увешаны самыми невероятными предметами, в их числе была бежевая фетровая шляпа с конусовидным верхом. По словам Лобсанга, эта шляпа принадлежала одному из князей Заскара и надевалась во время церемоний. Мне она напомнила португальские шляпы XVII века — они изображены на гравюрах и картинах той эпохи. Уж не принадлежала ли эта шляпа португальцу Диего, первому европейцу, посетившему Ладакх и дошедшему до Заскара? В одном можно быть уверенным — она не имеет ничего общего с сотнями головных уборов, встречающихся в Гималаях, а ведь только у монахов их несколько видов в зависимости от ранга, а также характера тех или иных церемоний и религиозных праздников, для которых эти головные уборы предназначены.

Согласно обычаю, на алтари ламаистских кумирен вешают самые разные предметы: слоновьи бивни, высушенные запястья, отрубленные у воров. Я даже заметил там коробку из-под кофе, которая в краю, отрезанном от западного мира, наверное, считалась произведением искусства.

Лобсанг со сдержанной гордостью показал мне большие и малые ценности, хранившиеся в главной кумирне, а затем потянул в боковую кумирню, где находилась древняя статуя Лоэпона Дунде, основателя монастыря. У ее подножия рядами стояли сотни серебряных масляных ламп и ритуальных чашечек для воды. Стены украшали чудесные фрески, которых, к счастью, не коснулась рука реставратора, а вернее, маляра (о таких подновлениях можно было бы лишь сожалеть).

Я вскарабкался на террасу летнего зала, и у меня захватало [58] дух от панорамы центрального Заскара. Четко различались место слияния двух потоков и величественная река, образованная ими, которая в густой пене неслась к невидимому ущелью. По долине этой большой реки мы пойдем на следующий день, чтобы встретиться с князем Зангла.

На речной террасе Лобсанг показал мне деревянный гонг, подвешенный на кожаных ремнях к опоре. Он служил для созыва джеше (монастырских бакалавров). Затем Лобсанг легонько дунул в отделанную серебром раковину — звук ее был сигналом для общего сбора монахов.

И хотя головокружение у меня еще не прошло, я не спешил вернуться на отдых под заботливую опеку трех старушек. Нам нужно было пройти еще пятнадцать километров. Но не успели сделать и двадцати шагов, как какой-то молодой монах пригласил нас к себе в дом отведать чаю с маслом. Это была уменьшенная копия дома дяди Лобсанга с теми же тремя этажами и кукольной лестницей. Потолки во всех трех комнатах нависали так низко, что я не мог стоять, выпрямившись во весь рост. Мы провели у молодого монаха около часа. Лобсанг рассказал ему о своем последнем путешествии, сообщил, как привязался ко мне, представив меня как ученого, прибывшего для знакомства с заскарскими деревнями и святыми местами. Такие долгие разговоры служат для обмена информацией, поскольку ни газет, ни радио здесь нет. И именно поэтому всем путешественникам обеспечен радушный прием; их рассказы о событиях на белом свете ценятся куда дороже, чем угощение.

Каждый раз мои собеседники подробно расспрашивали меня о моей родине, благо я владел тибетским языком. Каждый хотел знать, как живут люди у нас, что они едят, есть ли у нас яки и такие же красивые монастыри. На некоторые вопросы ответить было весьма затруднительно, и частенько мои слова звучали странно даже для моих ушей. Я удивлялся тому, как мало можно сказать о западном мире. Я всегда думал, что современные наука и экономика позволили нам создать необычный образ жизни, исключительно «передовой», согласно нашему выражению. Но когда я пытался описать так называемый прогресс, мне удавалось вспомнить лишь ограниченное количество технических и большей частью ненужных вещей (кроме, разумеется, автомобиля, телевизора, телефона, холодильника и электричества). Все эти маленькие чудеса нашего мира никак не влияют на нашу повседневную жизнь, а чаще всего лишь заменяют один из уже существующих элементов комфорта на другой. Как мне говорил мой мустангский приятель Пемба, наша технология есть всего-навсего «хитрая комбинация химических продуктов». Я, конечно, рассказывал моим собеседникам о небольшом аэроглиссере (еще одна «новинка»), на котором я прошел вверх по гималайским ущельям, передвигаясь и по воде и по суше. Подробно расскажу об этом путешествии немного позже. [59]

Жизнь в стране, отрезанной от западной цивилизации, не означает полного отсутствия технологического прогресса. Я убедился в этом, когда, покидая монастырь Карша, обнаружил у подножия последних домов интересную машину. Это был приводимый в движение водяной мельницей скребок для производства благовоний из можжевелового дерева. До сих пор все встреченные мной водяные мельницы приводили в движение жернова. В Карше монахи осуществили эксцентричное крепление к лопастному колесу стержня, который прижимал к шероховатому камню полешки можжевельника. Медленное движение сверху вниз приводило к обдиранию влажной массы, которая падала в сито из тонкой ткани. Такое преобразование кругового движения в кривошипное уже само по себе является хитроумным техническим решением. Думаю, заскарцы могли бы создать и другие машины, если бы у них возникла в этом нужда. Их кузнецы, например, умело обрабатывают медь и серебро. Таким образом, у заскарцев есть и ловкость, и умение работать, но нет нужды в создании новых орудий труда.

Лобсанг сказал мне, что монастырь Карша славится своими можжевеловыми благовониями. Но где они берут можжевельник? Пока в долине Заскара мне это растение не встречалось. Правда, в четырех днях пути к северо-востоку тянулась небольшая долина с немногочисленными деревьями («Лес», — сказал Лобсанг без тени усмешки), среди которых встречался можжевельник с исключительно ароматной древесиной. Масса, полученная вышеописанным способом, смешивается с различными кореньями и высушивается на солнце. При горении она распространяет тонкий аромат.

Оставив позади себя равномерно постукивающую машину, мы отправились в обратный путь к дому Лобсанга. Будь я в хорошей физической форме, я бы мог от души наслаждаться красотами пейзажа и нежными красками заката. Но этот переход оказался сущей мукой. Я едва волочил ноги, а когда останавливался передохнуть, прислушивался к неравномерному биению сердца, уверяя себя, что сердцебиение — естественная реакция на резкий переход к непривычной высоте — четырем тысячам метров над уровнем моря. Но подобная реакция начинала меня серьезно беспокоить, тем более что я намеревался не только осмотреть четыре провинции Заскара, но и вернуться в Индию самым сложным маршрутом через перевал Шинго-Ла, расположенный на высоте пяти тысяч метров над уровнем моря. А если у меня не хватит сил? Я вдруг вспомнил слова одного кардиолога, сказанные давно: «Когда вам исполнится сорок, придется забыть о путешествиях!» Тогда мне только исполнилось двадцать шесть лет, и сорокалетний рубеж казался таким далеким... А если врач был прав? В этом году мне стукнуло тридцать девять...

Уже почти наступила ночь, когда я вскарабкался по крутой тропке к дому Лобсанга. Скорчившись у огня, пил горячий чай, [60] находясь в состоянии, близком к отупению. Лобсанг беседовал со своим молодым двоюродным братом, а три старушки суетились, готовя суп из зеленого горошка и цзамбы и приглашая меня присоединиться к трапезе. Я отказался и почти мгновенно провалился в сон, едва помня, что на заре отправлюсь в Зангла на встречу с одним из князей.

Утром не стал нежиться в теплом спальном мешке. На террасе царил зверский холод. Я машинально застегнул свои мешки, собрал валявшиеся там и сям вещи — фонарь, записную книжку, носки. После уничтожения следов моего пребывания здесь ничто не указывало, что дом служил мне пристанищем целых двое суток. Всего двое суток, а мне казалось, что я пробыл здесь долгую вечность. Все здесь стало родным! Беззубая улыбка двоюродной бабушки Лобсанга перестала быть улыбкой колдуньи, колдунья превратилась в очаровательную бабусю. Тут же с улыбкой у огня суетилась хромая тетушка Иби, волоча ноги, как актриса какого-то средневекового действа. Все было прекрасно... Пухлое ото сна лицо родственника Лобсанга, неловко натягивающего на себя длинное платье; разведенная тетка, натыкающаяся спросонья на деревянный столб... Потрескивал огонь, булькала кипящая вода. Мой багаж выволокли на улицу. Неужели пережитое мной было действительностью!..

Я в последний раз спустился к огню, чтобы выпить чашку чая и съесть несколько горстей цзамбы (ее вкус поджаренного фундука все больше нравился мне), а затем снова поднялся на террасу. И опять меня поразила величественная красота долины, окруженной стеной гор. Может быть, я попал на другую планету? Все, что я видел в Заскаре, было близко к совершенству; все стояло на своих местах, чудесным образом уравновешивая друг друга.

Ничто не нарушает здесь гармонии человека и природы; природа одевает и кормит его, удовлетворяет все его нужды. Все совершенно — и лошадь с деревянным седлом, и як, покрытый шерстяным ковром с изображением облаков и гор. Я помог Лобсангу навьючить пони, наслаждаясь спокойным счастьем отбытия.

Та часть долины, по которой нам предстояло идти, была еще окутана мраком. Воздух оказался ледяным. Мы прошли несколько километров и увидели на берегу потока небольшой заросший травой квадрат с несколькими прямоугольными ямами. Лобсанг, к моему крайнему удивлению, уселся в одну из них и объяснил, что это горячие ванны, которые питает небольшой источник. Их воды, по словам моего спутника, были очень полезны при ревматизме, но и они не смогли вылечить его тетку. Я впервые встретил лечебный источник в Гималаях, хотя неоднократно видел, как горячие воды используются для мытья. Эти простенькие термы вызвали у меня улыбку — каждый пациент сам рыл углубление и желоб для подачи воды. Как далеко отсюда находился модернизированный курорт Виши, неподалеку [61] от которого я жил! Кто знает, быть может, однажды выяснится, что заскарские воды самые целебные в мире...

После двух часов ходьбы мы снова оказались у монастыря Карша. Его белые величественные здания сверкали в лучах утреннего солнца. Мы сделали небольшой привал, поджидая приятеля Лобсанга, который проводит нас до реки Заскар и вернется обратно с лошадьми, которым не пройти по мосту. Мне хотелось после посещения Зангла и встречи с князем, если таковая состоится, пройти восточным берегом Заскара до моста, переброшенного через реку вблизи Падама, столицы княжества, где жил второй князь.

Главным моим намерением было раскрыть некоторые тайны истории Заскара и отыскать новые документы. Ведь пока единственным историческим свидетельством был уникальный экземпляр книги, составленной из обглоданных крысами листочков и хранившейся в монастыре Пхуктал в восточной части Заскара.

Эти так называемые хроники были неполным списком имен местных знатных людей и перечнем налогов, которые они собирали; эти скудные сведения не могли осветить долгую и богатую событиями историю в прошлом независимого княжества Заскар.

Некоторые хроники Ладакха и Тибета указывали, что Заскар стал независимым княжеством в 930 году, когда Западный Тибет после смерти князя Нимагона был разделен между тремя его сыновьями: Рикпагоном, ставшим государем Ладакха, Красисгоном, правившим Гугэ, и Детсугоном, получившим Заскар. Позже княжеством Заскар было покорено княжество Гугэ, что позволило ему взять под контроль весь юго-запад Гималаев. Таким образом, его государи управляли территорией, в четыре раза превышающей площадь современного Заскара. Только в 1641 году Заскар потерял свою независимость из-за династических свар, когда выросло могущество князя Ладакха, Сенджи Намгьяла, покорившего также Гугэ, Снити и Рупчу. Он посадил на заскарский трон своего сына Дечогнамгьяла, чьи потомки правили княжеством до 1836 года. Именно тогда, после девятисот лет независимости, Заскар попал под власть догра, индусов из Джамму, захвативших также Ладакх. Однако, хотя догра и собирали несколько лет налоги с Заскара, им не удавалось держать край в должном повиновении. После капитуляции 1836 года заскарцы несколько раз восставали, пока не был пленен и вывезен в Джамму, на юге Гималаев, старый князь Гиченденгруб, где он умер (или был убит) в тюрьме. Кем же были те два человека, которых я хотел увидеть, кем были два так называемых князя Заскара: формальный наследник трона, живущий в Падаме, и таинственный гьялпо (князь) из Занглы? Не слишком ли много монархов для крохотной страны?

...Оставив монастырь Карша за спиной, мы двинулись вдоль склона огромной обнаженной горы мимо большой молитвенной стены, сложенной из камня. Она была полая, что само по себе [62] необычно. Шириной около трех метров и высотой до полутора метров, она выглядела монолитной, а на самом деле состояла из двух параллельных стенок, соединенных слегка наклонной крышей. Молитвенные стены встречаются часто и в Заскаре, и в других районах буддийских Гималаев, но эта выделялась своими размерами — высотой, шириной, а особенно длиной. Она тянулась более чем на полтора километра. Было невозможно пересчитать все изображения и надписи, нанесенные на каждый ее камень. Их было несколько сот тысяч. Сотни рисунков изображали лам и различные божества. На многих камнях красовалась молитва: «Ом мани падме хум». Эту стену возвел тот самый заскарский князь, который проложил большую дорогу до Падама и монастыря Карша по центральной равнине. Она упиралась в мост недалеко от монастыря. Мост не сохранился, но остались два ряда белых камней, которые тянулись параллельной строчкой вдаль, в направлении Падама.

Бросив последний взгляд на чудесную панораму центральной равнины, мы свернули к северу и углубились в засушливую долину. Это была северная провинция Заскара — Шан. Здесь вершины уже не были покрыты снегами, как в центральной провинции. Слева, к западу, высилась большая гора, окрашенная в зеленый цвет окисью меди, а на востоке, по ту сторону реки Заскар, торчала зловещая черная гора, словно сложенная из угля. К югу уходили то рыже-ржавые, то удивительно ярко-желтые вершины. Эти изъеденные эрозией горы были частью мощного хребта Заскар, который идет параллельно Главному Гималайскому хребту между Тибетским нагорьем и долиной Суру.

Большие Гималаи образуют заслон, лишая Заскарский хребет дождей, а следовательно, и снега. Песчаное ложе долины до самого горизонта усеяно скалами. Окружающий пустынный пейзаж навевал какую-то тоску, которую немного разгоняла волна тепла от нагретых солнцем камней.

Тропа пересекла обширную скалистую равнину и потянулась по обрыву вдоль берега реки. Река Заскар разбухла и с глухим ревом ворочала камни. Вода была желтоватой от взвеси суглинка. Ее рев и пенные водовороты говорили о невероятной мощи потока. Заскар — крупнейший приток Инда в его верхнем течении. Слияние рек происходит в Ладакхе после двухсоткилометрового пути Заскара по дну непроходимых ущелий.

Для провинции Шан характерны относительно ровные площадки по берегам реки. Отроги гор чаще всего полого спускаются к самой воде. Вдали я заметил зеленые поля и несколько ив вокруг группы домов. Это была небольшая деревенька Ринам — пять больших и два маленьких строения для престарелых родителей. К югу от деревни, на краю ирригационного канала, мы нашли небольшой лужок для лошадей и сделали там привал, чтобы подкрепиться. Невыносимо пекло солнце. Мой бедный нос нещадно облезал. Приходилось тщательно оберегать его нежную красную кожу, чтобы избежать ожога третьей степени. [63]

Съев баночку консервированного мяса и несколько лепешек из пресного теста, которыми меня угостил Лобсанг, я немного отдохнул перед трудной дорогой по «долине смерти». Сухой горячий ветер лизал камни, и они нагревались так, что жгли ступни ног даже через толстую подошву. На пони мы сесть не могли, они, казалось, были на грани истощения. Лобсанг и его приятель пытались подбодрить меня, уверяя, что вскоре мы выйдем к золотоносной речке. В мечтах я уже видел себя собирающим самородки и полные горсти золотого песка... Но не нашел ни грана золота. Мы перебрались через речонку и несколько часов спустя углубились в узкое душное ущелье. Мои спутники показали место, где раньше висел мост, унесенный паводком пятнадцать лет назад.

Иногда тропа расширялась — мы пересекали миниатюрные песчаные пустыни с редкими островками ломкой травы, которая годилась в пищу разве только верблюдам. На лошадей было жалко смотреть, они едва передвигали ноги и, опустив морду, продирались через узкие проходы меж огромных камней, сорвавшихся с крутых склонов. Этот переход доконал бы своей бесконечностью, не подгоняй меня надежда увидеть Зангла и его князя, а также ощущение новизны необычного мира.

К трем часам пополудни мы вышли на просторную равнину, по которой проходил ирригационный канал. В мире песка и гравия появились ярко-зеленые пятна. Вдали виднелась цепочка белых чхортенов, предвестников пока еще невидимой деревни, которая ютилась у подножия крохотного монастыря, терявшегося на фоне высоченного вертикального обрыва, походившего на крепость с башнями-скалами и бойницами-провалами. Над обрывом вздымалась гора, по склону которой ярко выделялась полоса кроваво-красного цвета.

Я с облегчением вошел в Пишу, большую унылую деревню, похожую на индейские селения где-нибудь в Аризоне или Колорадо, где можно кое-как провести одну ночь, но не более. Хотя деревня выглядела заброшенной, она, по словам Лобсанга, была не бедной. Пыльная тропа рассекала ее надвое. Далеко к югу виднелись поля Зангла, зеленый оазис на охряном фоне.

Желая побыстрее прийти к цели путешествия, я предложил Лобсангу не останавливаться. Но тот заявил, что стоянка обязательна, поскольку по мосту нельзя ходить в сумерках. Больше он ничего не добавил. Я весьма удивился, но еще не знал, какое испытание ждет нас впереди!

На ночь мне выделили крохотную комнату в большом и относительно чистом доме, где я подвергся нещадной атаке со стороны блох, остатки их полчищ продолжали меня терзать еще целую неделю, нанеся несметное количество ран, вызвав не один приступ ярости и заставив чесаться в течение многих дней и ночей... Тибетская поговорка гласит: «Проглотив блоху, вы не утолите голода в вашем желудке, но душе доставите неизъяснимое блаженство». Я был полностью с ней согласен! Я плюнул на все [64] табу и, забыв о ламаизме и женевской конвенции, безжалостно истреблял пленников!

Пока Лобсанг готовил обед, жители деревни пригласили меня в кумирню. Я уселся, скрестив ноги. В это время подошла группа людей, которые после выпитого были навеселе и распевали молитвы, держа в руках небольшую книжицу. Мне повезло: я попал на ежемесячный праздник Лурума, когда все двадцать два дома Пишу поочередно варили десятки литров чанга.

Отдавая дань любимому напитку, я располагал достаточным временем, чтобы рассмотреть своих соседей и обменяться с ними блохами. На мужчинах были повседневные шерстяные платья, похожие на лохмотья, а у женщин спины были прикрыты грубо выделанными козьими шкурами. Похожие шкуры я видел в Бутане; они служили в основном для защиты плеч и спины от ран при переносе тяжелого и плохо уравновешенного груза. У всех женщин на шее висели украшения, а голову некоторых из них венчали меховые «собачьи уши» и ленты с бирюзой. Мне часто доводилось видеть женщин в лохмотьях, которые работали в поле, нацепив на себя все драгоценности. Позже я узнал, что этот обычай возник в Заскаре во времена частых набегов и грабежей. Женщины держали при себе все свои богатства днем и ночью, чтобы при малейшей тревоге скрыться в горах без лишних сборов.

Пока мы распевали молитвы, женщины обходили присутствующих с поварешками чанга, и атмосфера становилась все более и более веселой. Шутки и смех перемежались с молитвами. Изредка сквозь толпу продирались мальчишки. Стоило им распахнуть дверь, как в кумирню врывалась песчаная буря; моя чашка для чанга, которую без устали наполняли гостеприимные хозяева, покрылась серой пленкой. Некоторые женщины тут же пряли шерсть с помощью веретена в форме волчка.

Я был объектом всеобщего любопытства. Окружающие тыкали в меня пальцами, указывая на рубашку, брюки, солнечные очки, шляпу, обувь, и вслух комментировали мой наряд. Позже я узнал, что был вторым чужестранцем, посетившим их деревню.

С большими затруднениями я покинул собрание через час, задолго до конца церемонии, хотя все уже были в большом подпитии. После ужина, который, к счастью, завершил свежий зеленый горошек, я удалился, чтобы приступить перед сном к охоте на блох. Но им, увы, забыли сообщить о пагубном действии ДДТ — они блаженствовали в потоках инсектицида, которым я поливал свое тело и внутренность спального мешка.

Пиявки во влажных южных районах Гималаев и блохи на севере — два бича, угрожающих любому путешественнику. Не один из них хвастался тем, что прошел сложнейшие перевалы и взошел на высочайшие вершины, но из непонятной стыдливости ни один не обмолвился о насекомых, делавших их жизнь в Гималаях тяжкой и невыносимой! [65] Мои паразиты проснулись рано утром вместе со мной. Лобсанг уже давал указания своему юному двоюродному брату, чтобы он отвел лошадей в монастырь. Мы наняли нескольких мужчин для переноса багажа. Наш маленький караван вышел из Пишу и прошел около двух километров вверх по течению ледяной кипящей реки, ширина которой местами достигала ста метров. Стояла середина лета, и вода поднялась до максимума. Недавний дождь мог привести к паводку, и река грозила выйти из берегов.

У меня захолонуло сердце, когда, сразу за поворотом реки, я увидел мост. Длинный висячий мост, столь провисший и узкий, что любой шаг по нему был равнозначен вызову смерти. В Бутане и Непале я не раз переходил реку по сходным самодельным мостам, которые висели на вручную выкованных цепях или толстых канатах, сплетенных из волокон бамбука. На них я ступал по бамбуковым доскам или циновкам, убегающим из-под ноги, словно губка. Ходить было трудно, но те переправы представлялись детской забавой по сравнению с мостом Зангла! Он побил все рекорды. Во-первых, его длина составляла семьдесят метров, и могу вас уверить, что длиннее моста в Гималаях нет. Но главное не длина, а невероятная смелость замысла его строителей. Тросы, а вернее веревки, были составлены из ломких веточек, сплетенных кое-как по четыре в одну веревку. По всей длине моста веточные тросы не превышали толщины трех пальцев. Четыре таких троса, расположенных рядом, образовывали «полотно» моста, то есть переходить его следовало, раскорячив ноги. Два или три троса справа и слева служили поручнями. Через каждые два метра они соединялись с «полотном» небольшими отрезками того же троса.

Здесь я понял, почему невозможно было пройти по этому мосту вечером при том ветре, который дул вчера. Даже в неподвижном воздухе раннего утра мост раскачивался словно маятник.

Человек, переходящий по одной из этих примитивных переправ, должен обладать определенными навыками. Дело в том, что мост совершает два вида колебаний — справа налево и снизу вверх. Последний вид колебаний вызывается перемещением массы идущего человека и может закончиться резким рывком вверх, который перебрасывает человека через перила. Маятниковое движение еще опаснее, поскольку все усилия уменьшить его приводят к увеличению размаха колебаний. Однако эти колебания ничто по сравнению с третьей ловушкой висячих мостов. Неопытный человек может счесть, что перила служат для опоры и сохранения равновесия. Опасное заблуждение, ведущее прямо в объятия смерти, поскольку стоит опереться на один из поручней, как он тут же отходит в сторону. И вы оказываетесь в ледяной воде реки. Поручни служат не для опоры — их можно слегка касаться лишь в самом крайнем случае.

Я знал каверзность таких висячих мостов. И знал также, что с их длиной растут и опасности. Этот рекордный по длине мост [66] побил все рекорды по амплитуде колебаний и мог в любое мгновение выбросить вас в пустоту.

Но я, увы, не подозревал, что колебания резко уменьшаются, когда мост переходят одновременно несколько человек. Действительно, дополнительная масса, различный темп ходьбы и то, что все тянут поручни на себя, во многом снижают опасность перехода. Я же наивно полагал, что, переходя мост в гордом одиночестве, мне удастся избежать неожиданных рывков. А потому храбро ринулся вперед.

То, что я остался в живых, следует отнести к чуду. Я шел, переставляя ноги, как танцор на проволоке, переваливаясь уткой и цепляясь за шершавые и острые боковые тросы. Первые двадцать шагов сделать было просто. Но меня охватило волнение, быстро перешедшее в панику, когда я увидел несущийся под ногами поток. Мне казалось, что он увлекает мост за собой. Чтобы справиться со зрительной иллюзией, я невольно отшатнулся в другую сторону. Веревка потянулась за мной. Вцепившись в оба поручня, резко дернул их к себе. По мосту пробежала дрожь. Я ощутил слабость в коленях, и мне показалось, что река радостно взревела. Рискнул бросить взгляд на берег, к которому стремился. Он, казалось, удалился на многие километры. Я едва прошел треть расстояния. Теперь меня охватил настоящий страх. Я уже не верил, что выйду из этого испытания живым. Поручни, которые вначале висели на уровне плеч, теперь проходили где-то у середины бедра. Когда я оказался на середине моста, они опустились до колен и уже не могли помочь мне удерживать равновесие. Почти обезумев от ужаса, я, как автомат, полз вперед и, спустя вечность, ступил на твердь.

Остальные с завидной скоростью перешли по мосту плотными группами из четырех человек каждая. Один из носильщиков перенес на плечах собаку. Оправившись от страха, я внимательно осмотрел сооружение. И подивился смелости замысла его создателей! С каждой стороны реки тросы были завязаны вокруг обычных балок, закрепленных в кучах громадных каменных блоков, уложенных один на другой. Вместо цемента их скрепляли ветки.

Лобсанг сказал, что каждый дом провинции должен по очереди поставлять ежегодно сто метров троса. К работе приступали весной, используя ветки росшего в горах кустарника. Каждая веточка длиной не более шестидесяти сантиметров замачивалась, затем их свивали в веревку. Четыре таких веревки переплетались в один трос. Высохнув, ветви сохраняли форму скрутки, и трос получался очень прочным...

— Самое неприятное в том, — добавил Лобсанг, — что ветки быстро гниют и их приходится заменять каждые два года.

На берегу мы встретили мальчугана, который пас двух осликов размером с большую собаку. Мы навьючили на них наш багаж и двинулись вниз по течению Заскара по направлению к Зангла. Я бросил прощальный взгляд на мост, улыбаясь при [67] мысли, что мне больше не придется его переходить, поскольку намеревался возвращаться в Падам по другому берегу. Там есть другой мост, и вряд ли он столь же опасен... Увы, тот оказался во много крат хуже!

...Огромное напряжение сил, затрачиваемое при пересечении труднопреодолимых Гималайских хребтов, уже давно заставляло меня задуматься над тем, как облегчить путешествия в горах. За несколько лет до описываемой здесь экспедиции я попытался применить в Гималаях аэроглиссер.

Позвольте сделать небольшое отступление, вернуться на несколько лет назад и рассказать об этом необычном путешествии.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Мишель Пессель.
Заскар. Забытое княжество на окраине Гималаев

А.Н. Носов.
Традиционное оружие Индии

Г. М. Бонгард-Левин, Э. А. Грантовский.
От Скифии до Индии

Майкл Эдвардс.
Древняя Индия. Быт, религия, культура

Уилер Мортимер.
Древний Индостан. Раннеиндийская цивилизация
e-mail: historylib@yandex.ru
X