Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

М. В. Воробьев.   Япония в III - VII вв.

Заключение

Любое человеческое общество необычайно сложно. Именно поэтому легче описать общество, чем достаточно полно выделить частные признаки, специфичные для данного общества, но по существу общие для целой серии обществ, т. е. разработать его типологию. Попытаемся наметить контуры типологии японского общества III—VII вв. В методическом отношении она строится на ряде теоретических разработок, выполненных в нашей стране в последние десятилетия.

В интересах такой типологии мы выделили в обществе Ямато три сферы: этническую, социально-экономическую (или общественную в узком смысле слова), культурную —и присоединили к ним еще одну: окружение, состоящее как бы из двух «полусфер» (естественно-географической среды и окружающего человеческого мира). Каждая из первых трех сфер обладает известной автономностью функционирования, способностью воздействовать на другие сферы (это особенно характерно для социально-экономической сферы), но все они образуют неразрывное единство в рамках Истории, поскольку их полнокровное существование немыслимо вне этого единства. Разумеется, в это единство входят, хотя и на особых правах, обе «полусферы» окружения, причем человеческий мир, строго говоря, также имеет право на выделение в нем — на следующем таксономическом уровне и в рамках каждой отдельной действующей силы (народа, страны, государства)— тех же трех сфер, что и в Ямато: этнической, социально-экономической и культурной.

Подобная типология предполагает не столько характеристику указанных сфер, пусть даже сжатую, абстрактную, удобную для сопоставления, сколько выяснение характера связей между этими сферами. Такое выяснение представляет определенные трудности: соотношение самостоятельности и зависимости сфер непостоянно; возможности выбора направления связей достаточно широки; сами отношения неопределенно-неравноценны; механизм действия таких отношений может быть качественно различным, так как зависит от разницы в структуре самих сфер. В интересах типологии мы вынуждены упростить, формализовать как суть процессов, протекающих в каждой из сфер, так и характеристику отношений между ними.

Понятие «окружающий мир», как уже говорилось, включает естественно-географический и человеческий аспекты. Приступая к разбору первого аспекта — как фона развития древнеяпонского общества (обратное воздействие на него в ту эпоху было невелико),— нелишне напомнить известное положение о том, что на ранних стадиях существования человеческого общества неэкономические, необщественные факторы (в узком смысле слова) играли особо важную роль. В докапиталистическом обществе экономические, вещные связи еще не покрывали собою все другие виды общественных отношений (какие, бы ни называли) и тем более не покрывали отношений не чисто общественных. Сами эти отношения — вещные и невещные — прочными и сложными узами оказались привязаны к природным, географическим факторам. Географический фактор определяет возможность существования человека в данном месте, формы человеческого быта, естественные пределы территории распространения населения, пути и методы контактов. В нашем случае наибольшее значение имело островное положение страны, резко выделявшее ее из материковой в основном Азии. Напомним, что в Азии 100 единиц площади материка соответствуют одной единице площади морского побережья, а в Европе на единицу побережья приходится 30 единиц материка [Шевеленко, 1969, с. 88]. Мягкий и достаточно разнообразный климат в сочетании с морскими и наземными богатствами определил сравнительно раннее появление человеческого общества на Японских островах.

Положение о естественных пределах территории распространения населения в применении к архипелагу, первоначально заселенному разными племенами, а не только одними японцами, означало довольно быстрое наступление критической фазы,когда распространению японцев по островам был положен естественный предел: такой предел предстал в конечном счете в виде моря, хотя в рамках изучаемой эпохи, до VIII в., имелся еще некоторый резерв расширения этнической территории на севере Хонсю за счет вытеснения оттуда более отсталых айнов (эмиси). Однако распространение на север было затруднено как более суровыми естественными условиями, так и сопротивлением хорошо приспособленного к ним местного населения. Уже племена — носители культуры яёи (в обоих ее вариантах — кюсюском и кантоском) в своем естественном продвижении достигли довольно стабильных пределов. Режим Ямато,. покорив племена хаято и кумасо на юге Кюсю и отодвинув свои границы на восток от оз. Бива на Хонсю, на несколько веков (до IX в.) исчерпал возможности дальнейшего расширения японских владений на островах. Попытки экспансии за море имели лишь временный успех, и от них пришлось отказаться. Вся сложная и бурная история древнейшего распространения японцев получила отражение в мифах о заселении островов, о походах Дзимму, Ямато-такэру, Дзингу [Yasuda, 1971; Harashima, 1961; Kono, 1969]. Наступление критического момента в естественном распространении привело к сравнительно раннему осознанию японцами своего территориального единства и в конце концов определило на века особый ход развития страны, для которого столь характерно максимальное и виртуозное использование внутренних возможностей.

Так, израсходование удобной части земельного фонда уже на заре истории стимулировало переход от залежной системы земледелия к переложной, что косвенно содействовало развитию орошения, а вся ситуация в целом — укреплению в племенах организующего начала (распределения земель, контроля над орошением). При режиме Ямато и в ходе реформ Тайка важнейшее место отводилось земельному переделу, проблеме подъема целины, контролю над орошением (госуй) и т. п. [Yoshimura, 1972]. Островное (и достаточно обширное в условиях архипелага) распространение территории Ямато создало сложное сочетание изоляции и независимости, отдаленности и безопасности сношений. Относительная сложность контактов с внешним миром обернулась препятствием для непрерывности диффузии инородных культурных и этнических элементов и способствовала появлению этнической ив меньшей мере культурной исключительности, зафиксированных в древних мифах и преданиях.

Все сказанное выше приобретает особую важность, когда речь Идет об этнических проблемах (см. [Obayashi, 1965]). Как мы уже говорили выше (см. гл. 4), еще жива тенденция рассматривать этнические отношения как частный случай отношений социальных. Одни, ставя знак равенства между этнической общностью и общественным явлением, указывают на полную слитность этнической общности и общественной формации в общиннородовом строе. Впоследствии, утверждают они, общность раскалывается с разложением общества на классы. «В ходе истории происходит переход этнических общностей в категории общественно-политических формаций и категорий общественно-экономических формаций в этнические общности» [Ефимов, 1966, с. 181 —182]. Другие, видя определенные различия между этнической и социальной организациями, говорят о том, что контуры этнических образований в древности и в средние века определялись соотношением государственных, языковых, религиозных факторов [Козлов, 1969, с. 64]. Наконец, третьи утверждают, что в объективной реальности этнос не существует вне социальных институтов, выступающих в роли его структурообразующей формы, и обращаются при этом к факторам, лежащим в основе этнических процессов. Последние могут быть внутриэтническими (языковыми), межэтническими (психологическими, культурными), внеэтническими (природными, географическими) [Бромлей, 1973, с. 38, 160—162; Арутюнов, Че- боксаров, 1972, с. 1].

Последний вывод, безусловно, позволяет прийти к заключению, что хотя этнос, его признаки и свойства и выступают перед нами в основном в социальной оболочке, в сущности, ни один из пяти основных признаков этноса в своем зарождении, развитии и бытии не подчиняется исключительно чисто общественным законам. Специфика языковых процессов уникальна. Единство происхождения в подоснове своей имеет биологический характер; превращаясь же в «условность», оно — вместе с самосознанием — подчиняется законам психологии. Общность территории имеет под собой естественно-географическое основание. Сложность этногенеза, а также этнической истории как раз и заключена в переплетении действующих сил самого разного происхождения и характера в рамках динамической системы.

Хотя в системе признаков, определяющих понятие «этнос», роль отдельных признаков менялась, единство происхождения в принципе всегда занимало особое место. На раннем этапе существования человеческого общества происхождение — в глазах современников— являлось единственным надежным определителем этнического сообщества. Именно поэтому происхождение нигде не избежало мифотворчества. В Японии оно также привело к появлению мифов о происхождении японского народа — о племени идзумо и др. [Akihide, 1957]. Все другие признаки (в самоощущении народов древности) если и играли какую-то роль, то лишь подсобную. И только в дальнейшем, по мере затемнения этого основного признака, остальные получили внешне самостоятельное значение. В действительности они допускались лишь как средство, позволяющее отождествить отдельные лица и целые группы, происхождение которых стало неуловимым, с тем или иным этносом, единство происхождения которого ощущалось как незыблемое.

Отмеченная нами сложность ситуации привела — уже в наше время — к выделению в едином доселе понятии «этнос» двух категорий: собственно этноса (этникос) и этносоциального организма (эсо)1. В этой паре для этникоса, по-видимому, допускаются не чисто социальные признаки. На поздней стадии первобытного общества роль эсо выполняло племя, обладающее потестарными (организаторскими) функциями, а роль этникоса — соплеменность, т. е. категория лиц, объединяемых общностью происхождения и не обязательно связанных общим местом проживания. В применении к феодализму микроединицей этникоса объявлен человек, а микроединицей эсо — моногамная или большая семья; основным подразделением для этникоса считаются народности 1-го и 2-го порядков, т. е. «элементарные» и «сложные», состоящие из нескольких «элементарных», а для эсо — феодальная народность; макроединицей для этникоса служит этнолингвистическая общ-ность, а для эсо — этнополитическая общность. Для феодальных этнолингвистических общностей характерно не столько единство, сколько родство языков. Упомянутые этнополитические образования способны «покрывать» несколько различных по своему происхождению этнических единиц, сформировавшихся в прошлом. Как этникосы, эти образования являются народностями 1-го и 2-го порядков [Бромлей, 1973, с. 39—40, 132, 143].

Из всего этого для нас важны два исходных момента: признание этнической истории в качестве самоценностного явления и соответственно выделение этносу более важного места в развитии человеческого коллектива.

Первый момент в свете фактических данных, изложенных в гл. 4, приводит нас к следующему. Последняя массовая миграция на архипелаг, создавшая значительные и самостоятельные этнокультурные регионы, связана с носителями культуры яёи. Люди вадзин и Ямато в этническом отношении представляли собой уже довольно однородное целое. Это ощущается, в частности, в последовательном их самопротивопоставлении племенам эмиси. Японская мифология также оттеняет единство происхождения японского народа. «Нихонги» и «Кодзики» подтверждают существование известного языкового единства на всем ареале обитания людей Ямато (т. е. кроме севера Хонсю и юга Кюсю). Толмачи и переводчики в этих источниках фигурируют обычно тогда, когда речь идет о переселенцах корейского или китайского происхождения и об эмиси. Формированию территориальной общности способствовали географические условия: площадь архипелага, если иметь в виду древних японцев в целом, территория отдельных островов, равнин, горных долин, если говорить об отдельных племенах. Ареалы распространения некоторых из этих племен устанавливаются по письменным, археологическим данным. Эти же данные позволяют говорить о сравнительно единообразном облике культуры Ямато, или курганной культуры, не уничтожаемом присутствием в ее рамках локальных субкультур. Люди Ямато отделяли себя от обитателей севера о-ва Хонсю (эмиси, эдзо, или айны) и юга о-ва Кюсю (хаято). Итак, можно говорить о принципиальном совпадении в древней Японии этникоса и эсо, поскольку, как указывает Ю. В. Бромлей, эсо может иметь временной и пространственный ракурсы [Бромлей, 1973, с. 39]. Такой результат стал возможным благодаря специфике этнических процессов. Для эпохи разложения первобытного общества доминирующими становятся процессы этнического объединения, консолидации, ассимиляции и интеграции, причем древние и средневековые этнические общности проявляют склонность к самоконсолидации, противясь ассимиляции [Бромлей, 1973, с. 143, 157]. Зато сами такие этносы, например древнеяпонский, охотно подвергали ассимиляции инородные этнические группы, в частности китайско-корейских иммигрантов [Ким Тосу, 1973].

Ориентируясь на общие представления о характере феодальной народности [Агаев, 1965, с. 37—67], надо отметить, что, сохраняя, упрочивая и расширяя единство происхождения, древнеяпонская народность к VIII в. приобрела ряд существенных признаков. По-настоящему оформилась территориальная общность. Причем это оформление сказалось не только в создании государственных границ, но и в упрочении территориальных связей. Последние тесно срослись со связями хозяйственными, в применении к Японии— с земледельческими. Общеязыковое единство укрепилось принятием иероглифической письменности. Как фактор этнического самосознания возникло разделенйе понятий: культуры традиционной и культуры заимствованной. Первым свидетельством роста этнического самосознания служат следующие два примера.
В 690 г. японец-военнопленный был удостоен особой награды за то, что, попав в 661 г. в китайский плен, он продал себя в рабство, чтобы обеспечить четырем другим японцам-пленникам возвращение на родину. В 670 г. в «Синь Тан шу» появляется термин Жибэнь (яп. Нихон), отсюда «японец» (яп. нихондзин), причем новый этноним включает в себя название родины — Нихон [Wang Chi-wa, 1936, с. 150].

Совмещение этникоса и эсо в Ямато в первой половине первого тысячелетия способствовало усилению воздействия этнической сферы на социальную, точнее — социально-политическую. Этническая общность сама существует как результат «стихийного» общения людей во всех сферах жизни, и в общественной жизни она сохраняет приоритет перед политической организацией уже в силу своей большей древности [Колесницкий, 1967, с. 4]. Политическая консолидация невозможна без этнической [Бессмертный, 1967, с. 87], причем речь идет, естественно, о консолидации народности — носителя государственности, так как раннеклассовые государства могли включать ряд народностей и племен. Многие элементы древнеяпонской народности, о которых говорилось выше, существовали еще на стадии перехода от первобытнообщинного строя к государственному. Понятно, что это имело существенное значение для складывания государственности. А это означает, что в древней Японии интенсивные этногенетические процессы, восходящие к глубочайшей древности, явно предшествовали социально-политическим, заметно проявившимся лишь с III—IV вв., и стимулировали эти последние.

Замечено, что этническая неустойчивость служит своеобразной предпосылкой для развития рабства как социально-экономического фактора [Новосельцев, Пашуто, Черепнин, 1972, с. 5], и наоборот. У вадзин известны две категории несвободных: рабы из своего племени и пленники-иноземцы. Последняя форма зависимости считалась более тяжелой. Такое же соотношение между категориями несвободных сохранялось и в Ямато. Это свидетельствует о наличии этнического самосознания уже во II—III вв. и, следовательно, об определенной этнической устойчивости. Эта устойчивость и впоследствии, в V—VII вв., препятствовала росту тенденции к порабощению.

Политическая организация использовала многие достижения этнической, особенно территориальной общности, которая в значительной степени определила характер самой этой организации. Иллюстрацию этого положения мы видим на примере истории японского народа. Северная граница Ямато первоначально оказалась и этнической границей. И лишь по мере завоевания японцами островов она постепенно отодвигалась на север, причем однородная этническая основа государства явилась фактором, который содействовал объединению и расширению его пределов [Колесницкий, 1963]. Если чисто общественные отношения рано переплетались с этническими, хотя и частенько преломлялись в форме последних, то позднее появившиеся политические связи должны были с боем отстаивать свое право на существование и форма их воплощения диктовалась именно этническими отношениями. Так же как в Европе этнически пестрое наследство, доставшееся германцам— наследникам Римской империи, диктовало пестроту политических образований [Бессмертный, 1967, с. 87], так на Японских островах этническая монолитность обеспечила в VII в. создание единого в масштабах архипелага государства. Идея этого государства — во многом плод заморской мысли, а для населения формы его этнического существования еще долго оставались более привычными и важными, чем институты политической организации.

Этнос и культура связаны сложными узами, но этнодифференцирующая часть культуры нетождественна культуре в целом. Лишь традиционная культура, т. е. устойчивая и бытовая, прочно связана с тем или иным этносом [Бромлей, 1973, с. 67—74]. Столкновение двух культурных потоков (местного и континентального) красной нитью проходит в японских источниках. Именно для переходной поры, например для эпохи Асука, принадлежность к тому или иному потоку, сознательный выбор отдельных их компонентов, в частности религиозных (буддизма, синтоизма), осложнялись этнической окраской этих потоков и компонентов. Известные в истории Ямато метания между указанными двумя верованиями (двоеверие) есть одновременно и фактор этнического самосознания. Споры при дворе японского царя начиная с 552 г. между сторонниками и противниками буддизма осложнялись и интернациональным характером буддизма (подчеркнутым и в грамоте царя Пэкче). Но для приверженцев синтоизма — верования этнодифференцирующего — это качество буддизма оказалось наиболее неприемлемым. Зато тем более привлекательным оно явилось для китайских и корейских переселенцев и части японской знати, породнившейся с ними и прикоснувшейся к иному этническому и культурному миру. Созревшее этническое самосознание способствовало созданию такого набора этнодифференцирующих культурных признаков, который не препятствовал широкому заимствованию заморских новшеств. Этническое единство Ямато благоприятствовало созданию раннеклассической японской культуры.

Воздействие японского этноса на окружающий мир в это время сказалось в постоянном и упорном давлении на этнос эмиси (айнов), не говоря уже о поглощении кумасо и хаято. В 581 г. некоторые вожди эмиси носили японские имена [Nihongi, XX, 8]. Японский этнос принял непосредственное, хотя, по-видимому, недолгое и неширокое, участие в этнической истории Южной Кореи, куда переселились некоторые японские кланы [Ueda, 1962].

Итак, этнос тесными взаимными узами связан с обществом и культурой. Перейдем же к рассмотрению этих категорий. Советские японоведы давно определили раннегосударственный строй Японии как феодальный 2. Возникновение раннефеодального государства Японии связывалось с серединой IV в. [Всемирная история, 1957, с. 52], а позднее, после разработки проблемы образования Ематай — даже с III в. [Конрад, 1974, с. 369]. В период со второй половины VII в. феодальные отношения стали господствующими и приобрели адекватное политическое оформление. «Весь VII век истории Японии проходит в борьбе за утверждение именно феодализма» [Конрад, 1974(1), с. 373]. Однако путь к такому выводу не простой, поэтому целесообразно остановиться на наиболее важных пунктах исходной ситуации, перехода и оформления нового общества.

Разложение первобытнообщинного строя в Ямато началось с изживания коллективного хозяйства и коллективного распределения продукта. Возможность такого изживания была обусловлена конкретным уровнем развития земледелия: усовершенствованием железных земледельческих орудий, достигнутым еще в III—IV вв., и победой поливного рисосеяния. Усовершенствование земледельческих орудий на той стадии делало ненужным совместный труд землепашцев. Победа поливного рисосеяния на сравнительно небольших— в силу природных условий архипелага — полях открывала широкие возможности для приложения труда отдельных семей, обеспечивая высокую урожайность ценного продукта. Однако оросительная система, без которой невозможно существование поливного рисосеяния, требовала сохранения известного общественного контроля хотя бы над некоторыми производственными процессами.

Существенным следствием отмирания коллективизма стал труд малой семьи, о котором К. Маркс писал, что «это — парцеллярный труд как источник частного присвоения. Он дает почву для накопления движимого имущества, например скота, денег, а иногда даже рабов или крепостных... Вот элемент, разлагающий первобытное экономическое и социальное равенство» [Маркс, т. 19, с. 419]. В Ямато парцеллярный труд привел к накоплению зерна и рабов. Упрочение имущественного неравенства стало первым шагом к классообразованию.

Как известно, возможность эксплуатации не ведет тотчас, же к возникновению эксплуатации. Она реализуется в зависимости От характера избыточного продукта и способа его применения. Благоприятные условия накопления продукта поливного рисосеяния, с одной стороны, и необходимость сохранения организационного контроля за системой орошаемых участков — с другой, способствовали выделению больших семей, сосредоточивших в своих руках как крупное личное хозяйство, так и организационный контроль над соседними хозяйствами. Это предшественники кланов и кланы (удзи).

Организационные функции присущи любому обществу. При первобытнообщинном строе в каждой общине «существуют с самого начала известные общие интересы, охрану которых приходится возлагать на отдельных лиц... группировка общин в более крупное целое вызывает опять-таки новое разделение труда» [Энгельс, т. 20, с. 183—184] как в общественном производстве, так и в сфере управления.

На этой стадии поведение людей регулировалось не только обычаями, но и сознательно создаваемыми правилами, которые в дальнейшем благодаря медленным темпам развития жизни превращались в обычаи [Королев, Мушкина, 1963, с. 20]. Хорошим примером этого положения служит ситуация в Ематай, изложенная в «Вэй чжи» (см. гл. 5). Важнейшим средством придания этим обычаям и правилам авторитета стало сакральное их оформление. Материальная возможность создания влиятельной прослойки, могущей добиться такого оформления, обеспечивалась тем же высоким продуктом и концентрацией солидной его доли в руках сильных семейств. Раннее укрепление жречества в Ямато и последующая сакральная власть государя в экономическом отношении стали возможны благодаря обильным жертвоприношениям сильных семейств в расчете на получение еще большего избыточного продукта следующего урожая [Берзин, 1966, с. 62].

Укрепление родовых общин, соединенных с рабовладением, относят ко II—III вв. [Конрад, 1974 (I), с. 368]. Вожди общин на пути укрепления своей власти и расширения влияния сталкивались с внутренним и внешним противодействием, что толкало их на создание племенных и общеплеменных объединений (Ематай. Ямато). Но процесс этот подчинялся известным законам. Размеры племени определялись в конечном счете размерами и числом входящих в него кланов. Первое зависело от хозяйственной, второе— от военной целесообразности. Нарушение оптимальных показателей вело либо к отпочкованию (дочерних, или малых, кланов), либо к поглощению мелких кланов крупными.

К концу первобытнообщинного строя на островах сложилась многоступенчатая система кланов и племен, дальнейшее развитие которой к классовому обществу должно было происходить по одному из двух путей: от обычного племенного союза из равноправных общин или от племенного союза с неравноправными племенами [Берзин, 1966, с. 64—69]. От выбора пути зависела структура будущего классового общества в стране (более жесткая при выборе второго пути). По какому же пути пошли японские племена? На первый взгляд кажется, что ответ прост. В гл. 5 говорилось о неравномерном развитии общин и кланов — коренных и пришлых, о выделении сильных («благородных») кланов (Мононобэ, Сога и др.), о завоеваниях, переселениях и добровольных подчинениях как средствах присоединения одними кланами и племенами других. Все эти явления скорее характерны для второго пути. Однако разделение между кланами шло не столько по принципу «военные — производственные», сколько по линии «сильные — слабые» (производственные корпорации—бэ — не являлись кланами). Подчинение слабых родов и племен сильным не приводило к порабощению или дискриминации первых. Наиболее ранние из известных племен и союзов племен — владения федераций Ематай— не обнаруживают явных проявлений неравенства. Хотя в Ямато появлялись предпосылки для развития по второму пути (узурпация власти кланами Мононобэ, Сога), но в конечном счете власть этих кланов рухнула и на решающей стадии возобладали тенденции первого пути. Союзы возникли в земледельческих районах (север Кюсю, Кинай, Киби, Идзуми) и распоряжались значительным фондом избыточного продукта.

Лишь часть этого продукта могла использоваться в хозяйстве, значительная доля шла на военные и сакральные нужды, проходя через руки вождей, военачальников и жрецов. Это положение укрепляло их власть и позволяло уже в III—IV вв. вести значительные завоевательные походы, отдавшие в распоряжение режима Ямато всю центральную и западную части о-ва Хонсю, часть о-ва Кюсю и, возможно, юго-западную оконечность Корейского полуострова.

В это время наметилось изменение в социально-экономическом строе страны. Расширение власти стало зависеть не только от увеличения клана, но и от частных владений (тадокоро, миякэ). В V—VI вв. в Ямато наблюдались два типа социально-экономических отношений: ранний, первобытнообщинный с элементами патриархального рабства, и более поздний, рабовладельческий с элементами прежней кровнородственной общины. Наиболее остра столкновение между этими двумя типами отношений проявилось в борьбе кланов Мононобэ и Сога во второй половине VII в. [Конрад, 1974(1), с. 369—370].

Выбор пути от общеплеменного союза к классовому обществу, победа одного из двух перечисленных типов социально-экономических отношений (или, может быть, рождение третьего типа) — все это упиралось в критическую фазу смены формаций, т. е. в переходный период. Разумеется, надо оговориться. Победа первобытнообщинных отношений в исторической перспективе может быть либо временной, либо длительной. В первом случае она затормаживает развитие рабовладельческого строя, не позволяя ему вырасти в формацию, в последнем — на неопределенно долгий срок продлевает существование первобытнообщинных отношений (существуют племена, так и не вышедшие за рамки таких отношений) . Победа же рабовладельческих отношений означает наступление соответствующей формации.

Важным признаком переходной ступени является противоречивость ее собственной структуры, временный характер синтеза разнородных социальных структур, генетически принадлежащих разным формациям. Для первобытнообщинного строя переходная ступень характеризуется рождением социальных элементов возникающего общества при относительном сохранении общинно-патронимического типа социальных связей. Причем появление нового (например, классовых отношений) представляется разделением на противоположности элементов предшествующей системы (появление знатных и несвободных в недрах первобытного коллектива вадзин). Переходная ступень особенно чувствительна к среде и природным условиям. На переходной стадии зависимость конкретных форм хозяйственного и социального развития достигает максимума [Андреев, 1972, с. 59, 62, 63, 66].

Сказанное относится и к переходу Японии от первобытнообщинной формации к следующей. Общая оценка возможности развития древней и раннесредневековой Японии по пути рабовладения не раз давалась в советской историографии (см. гл. 1). Еще в 1957 г. Н. И. Конрад разъяснял, что развитию рабовладельческих отношений в Японии препятствовали: сохранение земледелия в руках общинников, невозможность создания крупных рабовладельческих латифундий в гористой стране, ограниченность источников пополнения рабской силы [Всемирная история, 1957, с. 53]. В дальнейшем некоторые из этих положений были развиты и дополнены другими. Быстрое истощение внутренних ресурсов пополнения рабской силы сопровождалось все растущей недоступностью ресурсов внешних (Корея). Социально-этнический состав контингентов рабов постепенно тоже становился неблагоприятным для Ямато. Местные рабы (яцуко) комплектовались частично из сородичей, частично из иноплеменников и были малочисленны. Заморские переселенцы по крови были чужды японцам, но в культурном отношении превосходили жителей архипелага. Они долго сохраняли свою социальную структуру, жили компактными поселками (томо- бэ, каки-бэ), и, хотя считались зависимыми, их статус напоминал привилегированное полурабство (см. [Конрад, 1974(1), с. 372]) 3. К перечисленному можно добавить и такие факторы, как мощное влияние феодального Китая, этническая сплоченность населения Ямато, отсутствие по соседству, в пределах, до которых простирались внешние связи Ямато, рабовладельческих государств, неразвитость денежного хозяйства, значительная прочность общины и т. п. В том или ином сочетании они образуют набор факторов, объясняющих отсутствие рабовладельческой формации в других государствах. Отдельные факторы могут отличаться иной характеристикой, не нарушая при этом итогового результата; например, высокий уровень производительных сил в древней Руси не помешал ей миновать рабства [Мавродин, 1971, с. 64].

При всей убедительности этой аргументации, если ею ограничиться, то минование рабовладельческой формации и переход к формации феодальной в Японии выглядит как частный и исключительный случай. В действительности это не так. В теоретическом плане «из всех формаций рабовладельческая является единственной, где в период развитого рабовладельческого общества воспроизводство рабочей силы невозможно в самой рабовладельческой стране, а осуществляется за счет ввоза рабов из других стран» [Мейман, Сказкин, 1960, с. 82]. Невозможно себе представить страну, рабская экономика которой целиком или хотя бы в основной своей части держалась на рабстве за долги да за преступления. Поскольку при любой форме рабовладения производственных рабов должно быть немало, ситуация противоречит законам социального и этнического развития. К сказанному надо добавить, что все рабы должны обходиться достаточно дешево, чтобы в условиях невысокой производительности труда стать рентабельными. Относительно дешевы, однако, были лишь рабы-пленники. Но, даже имея доступный внешний рынок пополнения рабов (а Япония в VI—VII вв. его утратила), рабовладельческое государство должно было обладать достаточно высоким уровнем развития производства, общественного разделения труда, товарного хозяйства, торговли (первые два показания в Ямато были весьма средними, последние два — низкими). Не удивительно поэтому, что рабовладельческая формация в принципе могла утвердиться лишь в немногих сильных государствах, живущих за счет более слабых соседей. К таким государствам Ямато не принадлежало.

Закономерность альтернативы «рабовладение — феодализм» обусловлена не только многими чертами их взаимного сходства, но и тем принципиальным обстоятельством, что при феодализме воспроизводство основных эксплуататорских классов осуществляется внутри данной страны, а это обеспечивает одновременное существование ряда феодальных стран, в том числе и соседей. Именно такая ситуация и сложилась в этом районе Дальнего Востока в IV—VII вв.

Переход от первобытнообщинного строя к феодальному произошел в Ямато не сразу, не непосредственно, а через стадию, включающую неразвитое рабовладение, домашнее патриархальное рабство 4. Поскольку переходный период при всей неопределенности его границ занимал в реальной действительности протяженный исторический этап, сложность социальной, этнической и культурной среды отражалась на политической организации. В гл. 5 мы подробно говорили о социальной и этнической организации Ематай и определяли это владение как варварское государство.

Образования такого типа известны во многих частях света. У восточных славян непосредственными предшественниками древнерусского государства стали племенные княжества полупатриархального, полуфеодального характера. Они сложились на племенных землях как межплеменные политические объединения [Мав- родин, 1971, с. 99—100]. В Западной Европе такие образования известны под именем варварских королевств, которые в медиевистике оцениваются как переходные, полуфеодальные (дофеодальные) или раннефеодальные.

В таких образованиях (в Западной, Восточной Европе или Японии) основные признаки государства — территориальное деление населения и публичная власть — либо не имелись полностью в наличии, либо были функционально незрелыми. Территориальное деление не слишком отличалось от племенных владений, а функция публичной власти исполнялась примитивными органами, переплетающимися с догосударственной системой управления (военная демократия). Вместо регулярного войска существовали королевская дружина (дружина царицы Химико) и народное ополчение. Функции внутреннего управления несли общины, а королевские, «царские» должностные лица обладали довольно ограниченными правами и нечетко очерченными пределами власти (цари Ямато в III—IV вв.). Производственные отношения в варварских королевствах отличались переходным характером. Рабовладельческие и общинные формы собственности разлагались, а новая, феодальная только зарождалась. Ни рабы, ни общинники не превратились еще в феодально-обязанных, в крепостных.

Еще не сложились настоящие классы (эксплуататоров и экс-плуатируемых), хотя и существовало имущественное и социальное неравенство. Поэтому и раннефеодальное государство тоже еще не сложилось как организация политического господства феодалов [Корсунский, 1963, с. 16, 160]. «Там, где феодальные отношения развивались лишь под влиянием внутренних процессов разложения родоплеменного строя (а также там, где имело место завоевание, но объектом его были племена, не превосходившие по уровню общественного развития завоевателей), становление раннефеодального государства приобретало длительный, затяжной характер (раннефеодальные государства сложились в Англии в VII—XI вв., в Норвегии — в XI—XII вв.). Типы формирования государства в этих странах, разумеется, соответствовали здесь характеру процесса образования феодальной собственности и антагонистических классов феодального общества. Но отсутствие сложившегося государства, в свою очередь, тормозило процесс феодализации. В таких странах органы зарождающегося государства в течение длительного времени сосуществовали с органами военной демократии, которые служили родовым общинникам опорой в их борьбе против феодализирующейся знати и королевской власти» [Корсунский, 1963, с. 183—184].

Автор цитаты справедливо придает важное значение синтезу. 'Однако в исторической науке еще отсутствует четкая и единообразная разработка этого понятия. По одной из более поздних работ допускается: 1) изолированное (и консервативное) развитие общества при отсутствии влияния со стороны, т. е. бессинтезное развитие; 2) синтезированное развитие в двух вариантах; а) при господстве данной страны над соседними землями или при уверенном использовании страной внешних сил; б) при утрате независимости в пользу других стран или союзе с ними [Новосельцев, Па- шуто, Черепнин, 1972, с. 5]. В других схемах вариант 2а именуется «полусинтезным», а раскрытие содержания всех трех понятий варьируется. Например, на материале Западной Европы выделяются такие варианты: 1) «уравновешенный», при равной пропорции позднеримских и варварских элементов и гетерогенности аграрных и социальных отношений; 2) «синтетический», с явным превалированием античных начал, при длительном сохранении рабо-владельческого уклада, римских форм собственности, элементов римской государственности; 3) «бессинтезный», предполагающий рождение феодализма из недр родоплеменного строя варваров, при слабости крупного землевладения и городов, отсутствии влияния римской государственности [Удальцова, 1971, с. 13—15].

Центральное место в истории отводится бессинтезному пути. Однако на этом пути особенно велика роль факторов политических (тип государства), этнических (зрелость этноса), социальных (состояние общества), даже культурных (целостность культуры).
При существовании разных схем синтеза и при известной неопределенности понятий (влияние, независимость, равная пропорция и т. п.) отдельные авторы по-разному оценивают роль синтеза в -формировании феодального общества даже у довольно хорошо изученных народностей Западной Европы. Так, одни полагают, что у «саксов Британии синтез почти отсутствовал» [Корсунский, 1963, с. 1 —12], другие — что «отсутствовал вовсе» [Неусыхин, 1956, с. 152].

Японские ученые в целом склоняются к бессинтезному варианту развития своей страны [Мацуока, 1970, с. 2] 5. Правда, не надо забывать, что при этом они имеют в виду позднюю дату начала феодализма в стране — одновременную с крушением Танской империи, когда влияние Китая на Японию резко уменьшилось. Однако в VII—VIII вв. это влияние было наиболее сильным. Поэтому бессинтезный вариант развития японского общества применительно к раннему средневековью приходится принимать с оговорками (к Японии вполне применим и вариант 2а — «уравновешенный», «при уверенном использовании внешних сил») и впредь до разработки теорий синтеза в целом.

Ощущая эту неопределенность, отдельные историки при попытках дать типологию феодализма во всемирном масштабе ставят особняком японский вариант даже в пределах «дальневосточного типа», усматривая, однако, некоторое сходство его с «западноевропейским типом» [Колесницкий, 1974, с. 16], либо вообще выделяют очень обширные регионы [Качановский, 1971, с. 262— 263].

Это станет вполне понятно, если мы обратимся к классификации социально-экономических факторов феодализации, расположенных по степени важности: 1. а) развитие производительных сил, б) структура собственности, в) воздействие природной среды; 2. а) эволюция общины, б) рост городов, в) взаимоотношение города и деревни, г) формы эксплуатации, д) классовая борьба (удельный вес пунктов внутри разделов 1—2 может варьироваться); 3. а) демографические отношения, б) миграции, в) воздействие государства, г) эволюция форм государственности, д) внешние завоевания, е) политические перемены, ж) идеологические явления (пункты раздела 3 еще менее стабильны) [Удальцова, 1971, с. 371].

В Японии можно наблюдать позитивное воздействие пунктов 1в, 2а, За, Зж и негативное — пунктов 26, 2в, Зд, что уже само по себе создает в высшей степени специфическую ситуацию. Медленное, «бессинтезное» развитие раннесредневековой Японии способствовало длительному доживанию догосударственного общинного устройства, патриархального и рабовладельческого укладов (их официально признавал и упорядочивал кодекс Тайхорё). Это в известной мере определялось тем, что переход к феодализму не сопровождался коренной ломкой основных форм хозяйственной жизни. В раннем средневековье преобладала та же мелкая крестьянская собственность, хотя и эксплуатируемая теперь государственной властью. В структуре общества поэтому создалось состояние, о котором Энгельс писал, как о крепостном праве раннего средневековья, сохранявшем «много черт древнего рабства» [Энгельс, т. 19, с. 339]. Но в сложной системе укладов определяющим все же явился феодальный уклад. Это прямо вытекает из положения, что самым существенным для феодализма является характер отношений между классом земельных собственников и непосредственными производителями.

Закономерность победы того или иного уклада (или указанного характера отношений) объясняется следующим образом. Удельный вес какой-то группы населения в производстве сам по себе еще не определяет формацию. Важно отношение, создаваемое ею в производстве и принимающее облик предельного отношения. В докапиталистических классовых обществах предельное отношение выражается в различных формах внеэкономического принуждения. Если в таком сложившемся обществе в решающей сфере производства обнаруживается рабовладельческий уклад, то независимо от его удельного веса он становится системообразующим для всех форм господства. Феодализм от рабовладельческого строя - отличается отсутствием в решающей отрасли производства в обществе рабовладельческого уклада [Очерки..., 1970, с. 257—258].

В том, каким сложился характер этих отношений в раннесредневековой Японии, проявилась общеисторическая закономерность. Историческая наука установила, что под раннефеодальным укладом понимается преимущественно государственная форма эксплуатации свободного и полузависимого населения. Преобладание государственной формы эксплуатации определило характер политического устройства, основанного еще на территориальных началах. Поэтому для ранней формы феодализма характерно преобладание публичной зависимости населения от государственной власти, которая присваивает массу прибавочного продукта в форме дани-налогов [Колесницкий, 1974, с. 6, 13, 15; Новосельцев, Пашуто, Черепнин, 1972, с. 322]. «Эта форма, в основе которой лежит то же самое основное отношение [т. е. общая собственность на землю], сама может реализовываться самым различным образом. Например, ей нисколько не противоречит то обстоятельство, что, как в большинстве основных азиатских форм, объединяющее единое начало, стоящее над всеми этими мелкими общинами, выступает как высший собственник или единственный собственник, в силу чего действительные общины выступают лишь как наследственные владельцы» [Маркс, т. 46, ч. 1, с. 1463].

«Японское феодальное государство основывалось на государственной феодальной собственности на землю» [Всемирная история, 1957, с. 54]. Это положение, покоящееся на исторической разработке Ф. Энгельса и реальном историческом материале, иногда без всяких на то оснований ставится под сомнение исключительно потому, что считается краеугольным камнем теории азиатского способа производства (см. [Качановский, 1971, с. 122, 124, 263]). Однако дальнейшее изучение вопроса позволило Н. И. Конраду утверждать, что феодализм в Японии «сначала прошел общий для всей Восточной Азии путь надельной системы» [Конрад, 1974(1), с. 373], которая являлась естественным следствием принципа государственной верховной собственности на землю 6. По утверждению Н. И. Конрада, эта система обусловлена: 1) силой и устойчивостью общины, которую было трудно уничтожить, но возможно поставить под контроль государства — единственного собственника земли; 2) относительной слабостью правящего класса, неспособного еще в лице отдельных представителей взять контроль над подопечными; 3) влиянием Китая и Кореи, где господствовала надельная система [Конрад, 1974 (I), с. 373].

Надельная система была исторически обречена — в Японии она просуществовала в разных формах до начала X в., но она явилась закономерным этапом аграрной и социальной систем раннефеодальной Японии.

Переход к надельной системе (и к оформлению раннефеодального государства) в Японии принял, как мы знаем, характер переворота (реформ Тайка), так как, во-первых, полусвободные потомки корейских и китайских переселенцев и другие категории несвободных (бэмины) видели в надельной системе свое освобождение и экономическую независимость, а во-вторых, царский род Ямато только таким путем мог рассчитывать на гегемонию в будущей системе, или, как иногда говорят, «на возврат к власти» см. [Конрад (I), 1974, с. 273]).

Относительная слабость правящего класса в целом и переход к новому устройству путем переворота резко усилили центральную власть. «Вследствие такого состава народа только из мелких общин, экономические интересы которых были, правда, одинаковые, но именно поэтому и не общие, условием дальнейшего существования нации становится государственная власть, возникшая не из их среды...» [Энгельс, т. 19, с. 496] . Это «единое начало» часто перерастает в деспотическую власть. Изолированность их одинаковых интересов, одинаковый уровень социальных отношений по всей стране возводят общественную власть во всесильное верховное начало, вторгающееся во все стороны жизни подданных. Земельная собственность общины превращается в предлог для фискальных вымогательств. Общественный фонд земель сосредоточивается в руках властей. Государственная власть строится иерархически вследствие большого объема одинаковых дел и социальной стереотипности любой части -страны. Власть деспота принимает сакральный характер, так как деспот концентрирует в себе реальные общественные связи, земледельческий труд, разобщающий производителей, и всесильный правящий слой — такова структура восточных обществ аграрной бюрократии [Виткин, 1969, с. 121—122].

Однако не следует преувеличивать деспотический характер императорской власти в ранней Японии (см. [Сиодзава, 1958]). Недаром 50-летний период организации новой политической структуры завершился созданием кодекса Тайхорё, т. е. победой правового принципа управления (отсюда и термин «правовое государство»— «рицурё кокка»). Правовой же принцип классового подавления отличается от прочих сочетанием психологических способов воздействия с физическим, причем первым отводится наиболее важная роль. Лишь когда правовая норма не достигает цели, вступают в действие административные и судебные органы государства [Королев, Мушкина, 1963, с. 25—26].

Ф. Энгельс указывает, что по отношению к базису политическая власть может действовать в двойном направлении: «Либо она действует в духе и направлении закономерного экономического развития. Тогда между ней и этим развитием не возникает никакого конфликта, и экономическое развитие ускоряется. Либо же политическая власть действует наперекор этому развитию, и тогда, за немногими исключениями, она, как правило, падает под давлением экономического развития» [Энгельс, т. 20, с. 188]. На первом этапе государство, охраняя прогрессивные производственные отношения, играет прогрессивную роль, даже осуществляя сугубо классовые функции (но последние на этом этапе получают сравнительно небольшой размах). Функция массового подавления может быть направлена частично даже против эксплуататорских классов, связанных с предшествующей стадией. Охраняя новую систему производственных отношений, государство выражает интересы большинства населения. Положение средневековой Японии подтверждает справедливость этого высказывания.

Кодекс Тайхорё регулировал многие стороны экономической, общественной и культурной жизни, и в этом проявилась его общесоциальная функция. Кроме прямого вмешательства непосредственно в экономические отношения (надельная и налоговые системы) новое государство вмешивалось в нее косвенно — регулируя инфраструктуру (транспорт, ирригационное хозяйство). В общественной сфере новое государство осуществляло свою социализаторскую функцию, т. е. формирование человека как социального существа, обладающего определенными физическими, психическими, профессиональными качествами, необходимыми для определенной структуры общества [Каск, 1969, с. 19]. Хотя социализаторская функция японского государства была подчинена интересам класса феодалов, она до известной степени была вынуждена ограничивать интересы господствующего класса: «Чтобы возможно было угнетать какой-либо класс, необходимо обеспечить условия, при которых он мог бы влачить, по крайней мере, свое рабское существование» [Маркс, т. 4, с. 435].

Развивая социализаторскую деятельность, раннефеодальное государство в Японии осуществляло и, по выражению В. И. Ленина, «функции попа», т. е. регулирование неантагонистических классовых противоречий, установление единого для всех мировоззрения (религии). Последнее не могло возникнуть стихийно в обществе, разделенном на классы, но и не могло быть навязано одной лишь силой всем классам и группам. Так, по Ф. Энгельсу, «в лице государства перед нами выступает первая идеологическая сила над человеком» [Энгельс, т. 21, с. 311]. Идеологическая же функция в чистом виде — это деятельность государства, направленная на внедрение в сознание людей системы политических, нравственных, религиозных, философских взглядов, определяющих отношение этих людей к существующему правопорядку [Каск, 1969, с. 39].

Социально-экономическое (общественное) развитие Ямато оказывало чрезвычайно сильное, иногда определяющее влияние на этническое и культурное. Расширение запашки, подъем целины и переселение на новые земли в Тогоку и в другие районы способствовали этническому смешению. Значение укрепления общественных и государственных институтов для этнических отношений подчеркивается часто (см., например, [Корсунский, 1966, с. 25]). Так, совпадение государственных границ с этническими, как правило, способствует этнической консолидации [Мавродин, 1971, с. 163]. Известно, что процесс формирования народностей осложнялся иерархичностью политической структуры, сопряженной с острыми противоречиями между центробежными и центростремительными тенденциями. Эта структура предопределяла конкретные рамки интенсивной консолидации. В одних случаях большую интенсивность приобрели процессы, охватившие целую группу племен в рамках крупных государств, в других — оказались интенсивными консолидации нескольких племен в рамках небольших политических образований [Бромлей, 1973, с. 139—140]. Для развития народа и государства Ямато характерно развертывание процессов консолидации в довольно значительном по размерам государстве, чьи границы совпадали с этническими. Для этнической истории существенное, хотя еще неясное в деталях значение имело создание хозяйственной общности на базе феодализма [Беркович, 1965, с. 185].

В Ямато на предфеодальной и раннефеодальной стадиях складывание хозяйственной (рисоводческой) общности, несомненно, укрепляло общность этническую, объединяя в ней всех рисоводов (в том числе и потенциальных — иммигрантов-ремесленников) и исключая из нее всех нерисоводов по традиции, например эмиси.

Идеологическая функция перебрасывает мостик к культурной жизни населения. Известно, что социальное и культурное находится в единстве с точки зрения собственно отношений, образующих социальную систему, и средств регулирования этих отношений. Ведь культура — функция общественной жизни людей. Она дает средства организации и координации действий объединенных в различные социальные группы индивидуумов. Достигается это путем установления определенных правил в различных сферах деятельности [Маркарян, 1969, с. 67—69].

Как показано в гл. 6, государственное начало сыграло видную роль в формировании раннеклассической японской культуры. Углубление сначала имущественной, а потом классовой дифференциации в обществе Ямато привело к выделению в однородной прежде культуре верхушечной. Государству оставалось подвергнуть институтизации культуру господствующего класса. Эта институтизация означала одновременно и осуществление социализаторской (право, конфуцианство) и идеологической (буддизм) функций государства.

Воздействие общественной структуры Ямато на окружающий мир трудно выявить. Для решения этой задачи особое значение приобретают письменные источники. Однако японские в этом отношении мало полезны, хотя и по разным причинам: когда речь заходит о континенте, сведения о японском влиянии вытесняются сообщениями о континентальном воздействии; когда дело касается соседей Ямато по архипелагу, источники просто умалчивают об этом процессе. Несомненно, однако, что непрекращающееся наступление Ямато на северные районы Хонсю, безусловно, сопровождалось многосторонним, хотя и неясным во всех подробностях воздействием на многие сферы жизни эмиси, или айнов. Для корейского, особенно китайского общества активность социально- экономической сферы Ямато вовне имела в основном информационное значение.

Культура как определенный результат человеческой деятельности и как способ этой деятельности, выраженный в действиях и поступках, имеет наибольшее значение для этнического размежевания. При этом наиболее этничный слой культуры в узком значении слова, т. е. без языка, определяется двумя основными категориями: коллективностью и традиционностью. Это так называемая бытовая культура. В пределах территории феодальной народ-ности культурная однородность выше, чем на той же территории в первобытное время, даже при известной потере культурного единообразия за счет появления антагонистических классов с собственной культурной спецификой [Бромлей, 1973, с. 30, 71, 142].

В интересующее нас время на фоне отсутствия единства мировой цивилизации сложилась дальневосточная историко-культурная общность, частью которой впервые в VIII в. осознала себя Япония. В один и тот же, 552 г. на севере Китая возникла тюркская держава, а в Японии принято буддийское учение. Это, конечно, совпадение, но политические неурядицы в Восточной Азии действительно вызвали приток в Японию корейских и китайских эмигрантов— носителей новых политических и религиозных идей, культурных навыков, научных знаний, художественных вкусов. Незримыми узами разной прочности Япония оказалась связанной с тремя культурными центрами на материке: с корейским, китайским, индийским. Корея стала посредником в китайско-японских связях, а в III — середине VI в. заняла ведущее положение в связях японского архипелага с континентом [Ван Лида, 1975]. Буддизм и отчасти конфуцианство были приняты на вооружение носителями нарождающейся идеологии, противостоящей родовой знати с ее традициями. В V в. появляется, а в VI в. распространяется китайская письменность.

Культурное развитие населения Японских островов отличалось в III—VII вв. активизацией роли внешней культурной среды. Воздействие этой среды по-разному сказалось на отдельных сторонах духовной, научной, художественной жизни населения: создавая «дни сферы интересов, перекраивая другие, влияя на третьи. Это закономерно: восприятие культуры, идеологии вследствие их значительной автономной силы всегда происходит в стране-восприемнике выборочно, а воспринятое легко подвергается переосмыслению. Исследователями отмечено, что длительное социально-политическое взаимодействие между этническими целостностями в рамках одного региона превращает социальные общности в носителей одной и той же культуры [Очерки..., 1970, с. 266].

В данном случае можно говорить условно о трех лагерях: китайском, корейском, японском — в рамках дальневосточного культурного региона. Общение этих лагерей не привело к созданию единой культуры по целому ряду причин (если не иметь в виду создание самого дальневосточного культурного региона). Применительно к Японии одной из важнейших в серии причин оказалась особая сложность путей и методов контактов, о которой мы говорили выше. Однако эта сложность не помешала созданию в рамках архипелага целостного культурного ареала с довольно равномерным распределением элементов культуры континентальной [Nash, Schaw, 1965].

Средневековое миросозерцание отличалось цельностью и недифференцированностью, а средневековая культура охватывала неизмеримо более широкий круг категорий, нежели в новое время. И те и другие были пронизаны религиозностью [Гуревич, 1972, с. 8, 12]. Это обстоятельство облегчило создание феномена, получившего наименование «раннебуддийской культуры» и отличающегося большим сходством своих проявлений на обширном регионе материкового и островного Дальнего Востока. Это сходство — в действительности не столь полное, как кажется на первый взгляд, — создавалось близостью общих истоков и изначальных форм проявления. Влияние религиозных представлений распространялось в Японии и на средства выражения. В математике видели не просто точную науку, но средство через число познать волю богов (появились математические формулы для предсказания исцеления или смерти больного). Астрономия основной задачей ставила выяснение воли сверхъестественных сил по планетам и звездам. Искусство рассматривалось как средство постижения божества и т. д.

В раннефеодальном государстве церковь впервые создала идеологическое обоснование политической власти. Еще клановые культы наделяли вождей и царьков сакральным ореолом. Но неудача таких вождей и королей расценивалась как утрата ими магической власти и основание для их смены. Поэтому в Западной Европе варварские народы заменили родовую религию христианством [Корсунский, 1963, с. 164]. В древней Японии синтоизм также наделял царей сакральной властью, которая, однако, не спасала носителей этой власти от преждевременной смерти и лишения прерогатив власти. Буддизм же оказался как раз той идеологией, которая давала царям известную надежду избежать этих неприятных осложнений. Кроме того, упорядоченная схема мира, разработанная буддизмом, распространялась японскими правителями и на земную, прежде всего политическую, жизнь. Однако в отличие от континентальных стран буддизм на Японских островах на первых порах занял скромное положение по сравнению с синтоизмом, и это определило специфику его влияния на другие сферы жизни.

Поскольку в средние века различные сферы общественной духовной жизни слабо дифференцированы, право приобретает значение показателя универсального регулятора общественных отношений. Однако в раннесредневековом Китае нормы права далеко не полностью обеспечивали функционирование общества и государственного управления, порядок обеспечивался поведением, этическими нормами [Гуревич, 1972, с. 139—140]. Хотя идея и образцы письменного права пришли в Японию из Китая, именно на островах они воплотились в кодексе Тайхорё, реально регулировавшем почти все значительные стороны жизни, тогда как старая традиция была оттеснена в область быта, а новые этические нормы, тоже заимствованные с материка, только-только набирали силу. Это придало японскому средневековому праву, по крайней мере на ближайшие 200 лет, такую универсальность и значительность, которой в то время не знало право других стран дальневосточного региона. Разумеется, воплощение такого права стало возможным благодаря существованию сильного раннефеодального государства, но вызревание достаточно высокой правовой мысли—- достижение духовной культуры.

В художественной жизни интересно отметить характерное пренебрежение к единичному как к объекту воспроизведения, а заодно и к понятию авторства как индивидуального творчества. Подлинной ценностью наделялось не единичное, а традиционное, повторяющееся, поскольку и природа демонстрирует лишь повторение природных циклов (см. [Гуревич, 1972, с. 87]). Отсюда тенденция к безликой обобщенности в художественных произведениях, к копированию как средству осуществления первостепенной задачи — воспроизведения в научном и художественном творчестве созданных ранее образов и выработанных канонов. Эта тенденция стала укрепляться уже в раннесредневековой Японии.

Существенной стороной культурной жизни раннесредневековой Японии стало участие в ней государства. Выше мы говорили о роли государства в развитии религии, права. Однако оно оказывало известное влияние и на другие сферы культуры. Некоторые японские ученые даже придают этому влиянию чуть ли не решающее значение. Их рассуждения сводятся к следующему. Почти на протяжении всей древности не прекращалась мощная диффузия континентальной культуры. По общей закономерности, когда менее культурный народ заимствует более высокую культуру, неизбежно наступает некий смутный период. Но японский народ в этой ситуации почему-то не оказался, а контакт с иноземной культурой не вызвал шока, хотя с того момента, как он узнал, принял, освоил и превратил пришлую культуру в собственную, не прошло и полстолетия. В этом, утверждают они, проявились стойкая самобытность и энергия японцев, а также руководящая роль государства в культурной жизни страны. Об этом говорят императорские указы, мобилизовавшие все силы государства на культурное строительство. Поэтому древняя культура Японии полностью приняла государственный, или национальный, облик. С точки зрения рассмотренной концепции древняя культура Японии выступает как одна из причин существования государства, ведь создание культуры стало фактически государственным делом [Тамура, 1956, с 9—11].

Однако соприкосновение с континентальной культурой в III— VII вв. не было ни внезапным, ни однократным. Приток иностранных новшеств носил пульсирующий характер. Это давало японцам возможность спокойно «переварить» новинки и исключало наступление шокового состояния. Археологические исследования дополнительно подтверждают, что между древней и раннесредневековой стадиями японской культуры не существовало резкого скачка. Развитие культуры протекало эволюционно и диктовалось в основе своей общим развитием производительных сил. Обильный приток новинок континентальной культуры потому и способствовал созданию облика раннеклассической японской культуры, что строго соответствовал потребностям и возможностям культурной жизни на островах. В противном случае эти новшества были бы либо отброшены как преждевременные, либо существенно видоизменили аборигенную культуру. Путь формирования древнерусской культуры — но при участии уже византийского, а не китайско-корейского элемента — в этом смысле протекал аналогично (см. [Мавродин, 1971, с. 96]). Поэтому выглядит преувеличением утверждение, что раннесредневековая культура Японии обязана своим образованием государственности, как таковой.

Культура, как мы знаем, важный признак.этноса. Уже благодаря этому ей обеспечена важная роль в его жизни. В этнической истории японцев эта роль, в частности, проявилась в процессе более четкого размежевания культуры на традиционную (этнодифференцирующую) и на заимствованную. Первая укрепила этническое самосознание, вторая расширила его, например, за счет создания религиозного синкретизма из синтоизма и буддизма или осталась пока за его пределами (даосизм). Складывание единой культуры способствовало цементации общества Ямато в целом- Выделение же верхушечной культуры содействовало укреплению феодальной структуры общества, прежде всего нормативных (право), этических (конфуцианство), идеологических (буддизм) его звеньев.

Японская культура по отношению к внешнему миру выступала не только как сторона воспринимающая. Она оказывала многостороннее влияние на эмиси (айнов). От японцев к ним проникли железо, культура разведения проса, турнепса, умение изготавливать ткани из конопли, новые формы орудий труда, оружия, утвари, существенно изменившие их быт [Takakura, 1960. с. 13].Археологическая культура Сацумон (VIII—IX вв.), по-видимому общая для японцев севера Хонсю и для айнов, является следствием таких контактов [Komai, 1964, с. 9]. Японская культура внесла известный вклад в древнюю корейскую культуру [Anazawa, 1975, с. 70; Kitano, 1973]. «Нихонги» сообщают об отправке в 553 г. в Пэкче двух «добрых» коней, 50 луков с наборами стрел к ним, двух кораблей [Nihongi, XIX, 37], о посылке в 668 г. в Силлу 50 кусков шелка, 50 кин 7 шелка-сырца, 50 кож, грузового судна [Nihongi, XXVII, 19]. Отзвуки японской культуры достигли танской столицы Чанъань [Оно, 1964, с. 628]. Японские школяры участвовали в жизни китайских университетов, а паломники вместе с китайскими буддистами трудились в Китае над переводами и комментариями буддийской литературы [Хэ Чанцюнь, 1965, с. 291].

Рассмотренная специфика этнических, социальных и культурных процессов в древней и раннесредневековой Японии своим обликом немало обязана внешнему миру (см. гл. 3). Роль природной среды уже была нами вкратце охарактеризована. Обратимся теперь к человеческой среде, оказавшей сложное воздействие на Японский архипелаг.

В рассматриваемый период континентальный мир в интересующих нас сферах опережал Ямато либо в качественном, либо во временном отношении, в то время как Ямато шло впереди неяпонского мира архипелага.

Для этнической истории жителей архипелага принципиальное значение приобрели бурные этнические процессы на континенте. Следствием этих процессов явилось, с одной стороны, создание этнически однородных государств, в том числе и на Корейском полуострове, а с другой — крупные переселения на острова, обеспечившие расширение базы японского этноса. В период с III— II вв. до н. э. по VII в. н. э. континент для Японских островов оказался резервуаром массированных (носители культуры яёи) или пульсирующих (выходцы из Китая и из Кореи) миграций. Немалое значение имели и менее бурные этнические отношения между японцами и их сухопутными соседями — эмиси (айнами). Источники избегают писать об этом, но известно, что айны вступали с японцами в смешанные браки [Komai, 1964, с. 9] и, вероятно, еще чаще так поступали японцы, так как много айнов проживало на территории Ямато. На стадии, когда японское общество и внешний мир принадлежали к разным формациям, отношения между ними принимали характер межформационный. В принципе межформационяые отношения могут быть очень сложными, но в данном случае "мы имеем дело с более простым случаем. Континентальные державы находились на стадии феодализма, для которого межформационные отношения не являлись абсолютно необходимыми, но их партнер — островные образования, находясь на стадии первобытнообщинного строя, могли: 1) разложиться и перейти на следующую стадию развития; 2) законсервироваться; 3) миновать ряд ступеней поступательного развития и достичь уровня континентального партнера. Япония пошла по третьему пути, открывшему наибольший простор для реализации политических интересов.

Само воздействие классовых образований на первобытнообщинную периферию может подразделяться на несколько категорий: технологическое, экономическое, социально-экономическое, идеологическое [Хазанов, 1962, с. 89—91]. В некоторое отступление от правила для древней Японии характерно превалирование технологической категории воздействия без видимого развития категории экономической (торговой), но с равномерным распространением двух остальных категорий. Сам процесс воздействия регулировался тремя факторами: высокой активностью культурного центра — Китая, известной отдаленностью Японии от этого центра и благоприятным для восприятия состоянием общества, находящегося на стадии разложения первобытнообщинного строя. Резкое для той поры расхождение в уровнях развития между Китаем и Японией сглаживалось посреднической ролью Кореи, чей уровень был ближе к японскому. На следующей стадии, когда обе стороны принадлежали к одной формации, можно представить следующие формы взаимодействия, уже межрегионального: а) между регионами, олицетворяющими различные фазы в развитии одной и той же модели формационного отношения; б) между регионами одних и тех же стадиальных фаз, но олицетворяющими различные модели формационного отношения; в) между регионами различных стадиальных фаз в развитии формации и различных моделей формационного отношения (взаимодействие стран типа «а» и «б»).

При «мирных» формах взаимодействия в случае «в» обмен социальными ценностями будет близок нулю в силу их несовместимости, но зато обмен товарами займет основное место. В случае «а» соотношение этих параметров будет обратным, в случае «б» — усредненным [Очерки..., 1970, с. 279—282]. При «военных» формах взаимодействия их результат, естественно, меняется, но этот случай нас сейчас не интересует, так как не имеет отношения к Японии III—VII вв.

Если мы вспомним сказанное об общественном устройстве Китая и Кореи (гл. 3), то окажется, что в период древней Японии взаимодействия между континентом и островами развивались по типу «в», но в раннем средневековье положение изменилось. Японское общество стало развиваться по модели дальневосточного феодализма, отличаясь от других партнеров по этой модели стадией развития. Это обеспечивало ему широкую возможность обмена социальными и культурными ценностями со странами и народами материка. Доказательством использования этой возможности служило выборочное, но прямое восприятие во второй половине VII в. в ходе реформ Тайка континентальных социальных институтов, возможное только в наиболее благоприятных условиях контакта и в период ломки общественного строя страны-восприемника .(тип «а»). Взаимосвязи с корейскими государствами, проходившие до середины первого тысячелетия по типу «передовая периферия — отсталая периферия», после этой даты перешли в другой класс: «центр — центр» [Первобытная..., 1978, с. 123].

В итоге контакт с окружающим миром на межформационном уровне способствовал тому, что Япония миновала стадию рабовладельческой формации, а контакт на межрегиональном уровне обусловил первоочередной приток социальных ценностей, в особенности организационных, способствовавших оформлению надельной системы и других феодальных институтов. Эти ценности ускорили развитие японского общества. Но их восприятие и их эффективное использование оказались возможными благодаря сходству между процессами общественного развития, находившимися в расцвете на Корейском полуострове и в своем начале на Японском архипелаге-[Inoue, 1974].

Формирование мощных культурных центров на континенте и дальневосточной культурной общности явилось событием огромной важности для Японии. Культурное воздействие переселенцев оказалось очень длительным, более длительным и весомым, чем этническое, а в дальнейшем культурные новшества на островах вообще не сопровождались этническим внедрением. Оно осуществлялось натурализовавшимися переселенцами. Примером этого могут служить некоторые корпорации накануне реформ Тайка — они отличались от чисто японских лишь отдельными производственно- культурными навыками [Hirano, 1961]. При этом важно напомнить, что даже полная ассимиляция не требовала такой же полной аккультурации [Козлов, 1969, с. 306].

Это важное наблюдение помогает правильно оценить вклад корейско-китайских переселенцев в этническую и культурную историю Японии. На межформационном уровне происходило в основном технологическое воздействие окружающего мира (проникновение предметов материальной культуры), на межрегиональном — на первое место вышло восприятие культурных ценностей .

Менее броским, но более длительным оказалось воздействие местной культуры — айнской, предопределенное этническими контактами. Немало айнских элементов в синтоизме: сам японский термин «ками» (божество) произошел от айнского «камуи», известный эпизод об удалении японской богини солнца Аматэрасу в гром имеет аналогию в айнской мифологии. Заместители подлинного жертвоприношения у японцев (гохэй) тесно связаны с айнскими инау, так же как японское харакири — с айнским жертвенным самоубийством — пере [Арутюнов, 1957, с. 4—8, 10, 11].

В итоге для истории Японии III—VII вв. наиболее важную роль сыграли: раннее завершение процессов этнической консолидации; бессинтезный путь общественного развития; такое выделение этнодифференцирующего слоя культуры, которое не препятствовало широким культурным заимствованиям с материка; взаимодействие с окружающим миром на межформационном и межрегиональном уровнях. Все это привело к созданию на островах в раннем средневековье феодальной народности, раннефеодальной государственности, раннеклассической культуры.



1 Целесообразно привести пример, который предлагает сам автор концепции (Ю. В. Бромлей) для объяснения этих новых понятий: современные немцы, как таковые, образуют этникос, но немцы в ГДР и в ФРГ составляют в каждом случае особые эсо.
2 Известные колебания были лишь в отношении датировки начала феодальной поры, и то лишь постольку, поскольку поздним считалось само появление государственности в Японии. Так, О. Плетнер датировал начало феодализма в Японии серединой X в. [Плетнер, 1929, с. 177].
3 В связи с этим трудно согласиться с утверждением И. Г. Позднякова о том, что у нас «без всяких доказательств отрицается существование рабовладельческого строя в Японии» [Поздняков, 1966, с. 226].
4 Хотя некоторые исследователи считают таких рабов в полном смысле слова производственными, а такое рабовладение — развитым (см. {Коростовцев, 1975, с. 81]).
5 Это мнение, как правило, разделяют и у нас (см. [Жукев, 1975, с. 18—19]).
6 Можно было бы не упоминать про осмысление надельной системы как «варианта государственного социализма», развенчанное у нас еще в 30-х годах [Волков, 1938], если бы такая формулировка не повторялась иногда и теперь [Leonard, 1969, с. 18].
7 1 кин приблизительно равен 600 г.
загрузка...
Другие книги по данной тематике

М. В. Крюков, М. В. Софронов, Н.Н. Чебоксаров.
Древние китайцы: проблемы этногенеза

Ричард Теймс.
Япония. История страны.

Леонид Васильев.
Проблемы генезиса китайского государства

Чарльз Данн.
Традиционная Япония. Быт, религия, культура

Под редакцией А. Н. Мещерякова.
Политическая культура древней Японии
e-mail: historylib@yandex.ru