Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Лэмб Гарольд.   Чингисхан. Властелин мира

Глава 19. Устроители дорог

За многие поколения племена Гоби приспособились передавать вести из стойбища в стойбище через конного посыльного. Если появлялся на лошади человек с призывом на войну, кто-нибудь в становище седлал коня и передавал весть друзьям, находившимся еще дальше. Эти вестники привыкли к таким скачкам и преодолевали по пятьдесят – шестьдесят миль за день. По мере того как Чингисхан расширял свои владения, возникла необходимость усовершенствовать почтовые станции. Как и большинство его административных мер, это было сделано исключительно в интересах армии. Были устроены постоянные промежуточные лагеря на протяжении всего маршрута движения, и в каждом из них был табун сменных лошадей с юношами пастухами и несколькими воинами, чтобы стеречь их от воров. Там, где хоть раз прошла орда, более серьезной охраны уже не требовалось. Эти лагеря, состоящие из нескольких юрт, навеса для сена и мешков с ячменем на зиму, располагались, наверное, через каждые сто миль друг от друга вдоль караванных путей. Взад-вперед по этой линии коммуникации скакали перевозчики ценностей, доставляя в Каракорум драгоценные камни, золотые украшения, лучшие нефритовые и покрытые эмалью изделия, а также крупные рубины из Бадахшана. По этим дорогам сведения об орде доставлялись на родину, в Гоби. В стойбищах кочевников, должно быть, со всевозрастающим удивлением воспринимали ежемесячное прибытие грузов с ценностями и людьми из незнакомых мест. Пожалуй, ничто уже не казалось невероятным в семьях жителей кочевий, которые за свою жизнь привыкли получать сокровища, привезенные на трофейных верблюдах прямо ко входу в юрту. Что думали женщины о не снившихся и во сне предметах роскоши или что думал старец о походе орхонов за пределы знакомого им мира? Что стало с этим богатством? Как монгольские женщины использовали сшитую из жемчужных нитей чадру, привезенную из Персии?

Завидовали ли пастухи и юноши этим возвратившимся из похода ветеранам, ведущим за собой вереницы арабских скакунов и извлекавшим из своих седельных мешков отделанное серебром оружие принца или атабека?

Монголы не оставили нам записей о таких подробностях. Но мы знаем, что они воспринимали победы хана как нечто предопределенное. Ведь он же великий богдо, то есть ниспосланный богами, творец законов. Почему же ему не взять ту часть земли, которая ему приглянулась?

По-видимому, Чингисхан не связывал свои победы с вмешательством божественных сил. Он неоднократно повторял: «Есть только одно солнце на небе. Только одному Ха-Хану (Великому хану) есть место на земле».

Почитание его буддистами он принимал как данность; он не прочь был играть роль Кары Божьей, предложенную ему магометанами; он даже напоминал им об этом, когда видел, что таким образом можно что-то приобрести. Он слушал рекомендации астрологов, но составлял свои собственные планы. В отличие от Наполеона в нем ничего не было от фаталиста. Не предполагал он в себе, как Александр Македонский, и признаков божественного. Он приступил к задаче управления половиной мира с такой же непоколебимой целеустремленностью и настойчивостью, с какими он в юные годы выслеживал пропавшую лошадь.

Он рассматривал титулы с точки зрения практической целесообразности. Однажды он велел написать письмо соседнему мусульманскому принцу. Составлявший его писарь был перс, и он вставлял в текст всякие громкие титулы и лестные эпитеты, к которым так тяготеют иранцы. Когда этот опус был зачитан Чингисхану, старый монгол пришел в ярость и велел уничтожить его. «Ты написал глупо, – сказал он писарю. – Этот принц подумает, что я его боюсь».

И он быстро и повелительно продиктовал другому писарю одно из своих обычных посланий и подписал его – Ха-Хан (Великий хан).


Для поддержания связи между своими армиями Чингисхан соединил между собой старые караванные пути.

На этих почтовых станциях останавливались военачальники, показывали опознавательные пластины с изображением сокола и получали сменных мохнатых лошадей из табуна. Тут были прибывшие на двухколесных занавешенных повозках бородатые китайцы, закутанные в просторные халаты, и их слуги откалывали куски от плиток традиционного чая, чтобы заварить его у костра. Тут останавливались и уйгурские ученые, теперь постоянные спутники орды, в своих высоких бархатных шляпах и желтых накидках, один конец которой был перекинут через плечо.

Мимо этих ямов брели нескончаемой вереницей верблюжьи караваны. Они везли в пустыню ткани, слоновую кость и прочие всевозможные товары мусульманских купцов.

Ям служил одновременно телеграфом, вокзалом и почтово-пересылочным пунктом. Он давал возможность пришельцам из незнакомых регионов связаться с монголами в Гоби. Евреи с худощавыми лицами вели по почтовому тракту своих груженых ослов и повозки; армяне с землистым цветом кожи и квадратными подбородками скакали мимо, бросая любопытные взгляды на молчаливых монгольских воинов, сидевших на своих попонах у огня либо спавших под навесом из поднятого матерчатого полога, открывавшего вход в шатер.

Эти монголы были смотрителями дорог. В крупных городах были так называемые дарога, или управляющие дорогами, наделенные абсолютной властью в своем районе. У каждого управляющего был служащий, записывавший прибывающих на станцию и следовавшие мимо нее грузы с товарами. Охрана на станции была столь незначительной, что не намного превосходила эскорт начальника станции. Ее обязанности были несложными. Все, что монголы конфисковывали в сельской местности, должно было проследовать беспрепятственно. Монголу достаточно было появиться на своей мохнатой лошадке с тонким копьем на плече и в лакированных доспехах, зорко взирающим из-под накидки из собольего меха или оленьей кожи на стоящих неподалеку людей, как те покорно спешили ему навстречу. Типичные для Азии мелкие воришки не попадались им на глаза.

На этих пунктах останавливались обессилевшие группы мусульманских ремесленников, музыкантов, каменщиков, кузнецов, оружейников и ткачей – пленников, следовавших в Каракорум. Дрожащие, они шли, спотыкаясь, по пустыне, окружавшей внутренние моря, под охраной и руководством всего лишь одного ордынского конника. Был ли у них шанс на побег? Мимо этих станций торопливо проходили и другие любопытные группы. Ламы в желтых колпаках, вращавшие свои культовые колеса, устремив взор на далекие снежные вершины. Пришельцы с пустынных склонов Тибета в черных шляпах, улыбчивые косоглазые буддисты-пилигримы, посвятившие годы жизни поискам пути постижения истины, по которому когда-то шел сам Великий Просветленный. Босоногие аскеты, длинноволосые факиры, безразличные к окружающему миру, и несторианские священники в серых рясах, обладавшие многими магическими знаниями, но помнившие лишь отрывки христианских молитв и кое-что из ритуалов.

И часто прибывал всадник на сильном взмыленном коне, заставляя разбегаться врассыпную священников и китайских мандаринов, и, зычно выкрикивая что-то, осаживал коня возле юрт. Этот человек вез донесения хана, покрывая без отдыха расстояние в сто пятьдесят миль. Ему немедленно выводили лучшего на станции коня.

Таким был ям, а через два поколения Марко Поло описал его так, как видел во время своего путешествия в Камбалу (Хан-Балык) – город ханов {5}. Даже когда посыльным приходилось преодолевать отрезок пути по бездорожью, где не было постоялых дворов, все равно обнаруживались станции, пусть даже на очень большом расстоянии друг от друга. И там было все необходимое для императорских гонцов, из какого бы района они ни прибыли.

«Никогда еще император, король или князь не были в состоянии устроить нечто подобное. Ведь на всех этих станциях держали 300 тысяч лошадей и насчитывалось более 10 тысяч построек. Это такая потрясающая по своим масштабам вещь, что с трудом поддается описанию».

Таким образом, император получал донесения из мест на расстоянии десяти дней пути всадника, скачущего день и ночь. Нередко в Камбалу нужно было набрать фруктов, а к вечеру следующего дня доставить их хану в Джанду. Император освобождал этих людей от всяких податей и, наоборот, платил им сам.

Более того, на этих станциях были люди, которые в случае чрезвычайной срочности преодолевали добрых двести – двести пятьдесят миль в течение дня и столько же за ночь[10]. Они брали на станции коня из тех, что стояли наготове, оседланные, свежие и заводные, садились на него и скакали во весь опор. А когда те, кто находились на следующей станции, слышали звон колокольчиков, они уже готовили свежего коня. Скорость, с которой скакали курьеры, была поразительна. Однако ночью они не могли двигаться так же быстро, как днем, поскольку скакали в сопровождении людей с факелами.

«Эти курьеры имели большие привилегии; и они никогда не смогли бы выполнить то, что им поручено, если бы не обматывали туго крепкими лентами живот, голову и грудь. И у каждого из них была дощечка с изображением сокола в знак того, что он является чрезвычайным посыльным, так что если бы вдруг его конь выбился из сил, курьер имел право ссадить с лошади первого встречного, чтобы продолжить на ней путь. Никто не смел отказать в этом случае».


Почтовые тракты были стержнем управленческой деятельности хана. Монгольский дарога в каждом небольшом городе непременно обязан был держать наготове табун лошадей и запасать продовольствие, собирая этот оброк из окрестных мест. Кроме того, районы, которые не были в состоянии войны с ханом, орда обкладывала данью. Яса – свод законов хана – становилась законом страны, заменив собой Коран и мусульманских судей. Проводилась перепись населения.

Священники и проповедники любого вероисповедания освобождались от налогов. Так требовала яса. Всех лошадей, отобранных для орды, клеймили, у каждой из них было клеймо ее хозяина, у ханских же лошадей было особое клеймо.

Для хранения данных переписи населения и записей дароги неутомимые китайцы и уйгуры основали ямен, или государственный дом. Позади здания монгольского губернатора разрешалось создавать учреждение для местного сановника покоренной территории. Он предоставлял монголам необходимую им информацию и выступал в качестве посредника.

Но влиятельному шейху одной из провинций Чингисхан даровал дощечку с изображением тигра – знаком большой власти. Шейх имел право отменять распоряжения, которые отдавались дарога, и отменять вынесение обвиняемым смертного приговора. Эта теневая власть, которую хан распространил на местных правителей, облегчала положение населения, страдавшего от бесчинств. Еще не пришло, но было уже недалеко время, когда население покоренных народов станет молиться на монголов и их ясу. Помимо всего прочего монгол был последователен. После страданий, принесенных с первой военной оккупацией, он проявил себя терпимым хозяином.

Но Чингисхана мало заботило что-либо другое, кроме его армии, новых дорог и богатства, потоком текущего из покоренных стран мира к его людям. Военачальники орды теперь носили кольчугу тонкой турецкой работы и пользовались клинками из дамасской стали. Не считая того, что хан всегда проявлял интерес к новому оружию и к новым знаниям, его мало трогала мусульманская роскошь. Он оставался верен традиционной одежде и привычкам кочевника Гоби.

Временами он проявлял сниходительность. Но он был настойчив и решителен в завершении начатого дела завоеваний. Его ужасные вспышки гнева случались не часто. Он обласкал одного лекаря из Самарканда с весьма отталкивающей внешностью, который лечил хану глаза. Этот человек, обнаглев от проявляемой ханом терпимости, стал просто невыносим для монгольских военачальников. Он попросил себе особенно красивую певицу, захваченную во время штурма Гурганджа.

Хан, забавляясь его настойчивостью, приказал отдать ему девушку. Уродство лекаря было противно прекрасной пленнице, и самаркандец вновь пришел к хану просить, чтобы тот приказал ей подчиниться ему. Это привело в ярость старого монгола, который разразился тирадой о мужчинах, которые слабовольны и не могут добиться послушания, и о тех, которые становятся изменниками. Затем он велел казнить лекаря.

Этой осенью Чингисхан созвал высших чинов на обычный совет, но Джучи, его старший сын, не явился, прислав вместо этого в подарок коней и сообщение о том, что он болен.

Некоторые ордынские принцы не любили Джучи, припоминали ему позор, связанный с его рождением, называли «татарином». И они указали хану на то, что его старший сын не внял приглашению на курултай. Старый монгол послал за офицером, который пригнал лошадей, и спросил, в самом ли деле Джучи болен.

«Я не знаю, – отвечал этот человек из племени кипчаков, – но когда я уезжал, он охотился».

В ярости хан ушел в свой шатер, и его военачальники ожидали, что он выступит против Джучи, совершившего проступок непослушания. Вместо этого он продиктовал послание одному из своих писарей и отдал его курьеру, который отправился на запад. Ему не хотелось раскола в орде, и весьма вероятно, он надеялся, что его сын не пойдет против него. Поэтому хан приказал Субедею вернуться из Европы и привезти Джучи в свою ставку.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Игорь Мусский.
100 великих заговоров и переворотов

Теодор Кириллович Гладков.
Тайны спецслужб III Рейха. «Информация к размышлению»

Анна Сардарян.
100 великих историй любви

Игорь Муромов.
100 великих кораблекрушений

Дмитрий Самин.
100 великих композиторов
e-mail: historylib@yandex.ru