Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Г. А. Порхунов, Е. Е. Воложанина, К. Ю. Воложанин.   История Сибири: Хрестоматия

Быт остяков XIX – начала XX века

Остяки часто ходят даже в жестокие зимние морозы без шапки, в летних кафтанах с открытою голою грудью.

Многие остяки для предохранения глаз от слишком яркого зимнего света носят самодельные очки, состоящие из медных или железных кружков, связанных между собой веревочкой. В центре каждого кружка просверлена маленькая дырочка, через которую и смотрят. Насколько подобные очки достигают цели, не знаем, но у большинства остяков глаза постоянно болят и гноятся.

Летом мужчины и женщины заменяют меховые одежды длинными суконными кафтанами, перепоясанными ремнем. Летняя обувь – чулки из грубой замши, называемые «неговаи», чаще же всего ходят босиком.

У женщин иногда в костюме встречаются различные украшения в виде разноцветных бус, охватывающих шею, вплетенных в косы, блях и разноцветных лоскутьев, подвязанных к косам и проч.

Остяки, по-видимому, никогда не моются, не расчесывают волос, почему всегда грязны до последней степени, одежда так же, если не больше еще, грязна, волосы всклокочены и разметаны по плечам; к этому прибавьте еще резкий специфический запах. Вообще внешность и костюм остяка производит тяжелое, гнетущее впечатление.

Пища сургутян также не отличается изысканностью и разнообразием. Рыба и кирпичный чай – ее основа, если не считать, разумеется, хлеба. Рыбу употребляют во всех видах, начиная с сырой, только что пойманной (такое блюдо называется «саргамкой»), которую едят с солью, и кончая всякими пирогами и другими рыбными печеньями. Между прочим, одно из любимых рыбных лакомств сургутян – «патанка», т. е. сырая мерзлая рыба, которую режут тоненькими ломтиками («струженина») и едят также с солью. Говорят, употребление сырой свежей и мерзлой рыбы предохраняет от заболевания цингой.

Обед сургутянина состоит обыкновенно из варева со щукой и какого-нибудь рыбного пирога; приготовление как того, так и другого отличается замечательным безвкусием. Иногда пирог заменяется ячной кашей с рыбьим жиром или коровьим маслом. В скоромные дни вместо щучьей ухи приготовляют похлебку из соленого утиного мяса; говядину и баранину употребляют редко, только по большим праздникам. Многие заменяют обед чаем с рыбным пирогом или шаньгами на масле или рыбьем жире. Делается это не вследствие невозможности иметь лучший обед, а по крайней лени, одолевающей сургутянина, по нежеланию лишний раз съездить половить рыбы. Вообще надо сознаться, что сургутяне крайне невзыскательны насчет пищи и с величайшим аппетитом едят такую дрянь, которую в других местах никто не станет и пробовать. К такой дряни мы относим все, что изготовляется на рыбьем жире, который имеет свойство каждому блюду придавать особый отвратительный запах и даже вид; сюда же относится и так называемая «загорелая» рыба, нестерпимо вонючая и отвратительного вида, и эта мерзость опять-таки употребляется не вследствие бедности, а по лени – за свежей рыбой съездить неохота и гниющую вывозить лень, так лучше уж съесть ее, по крайности, без хлопот. Большое количество употребляемого рыбьего жира вызывается чрезмерной суровостью климата и вследствие этого большей потребностью организма в углеродистых соединениях. О крайней нечистоплотности приготовления пищи мы уже упоминали.

Остяк еще менее требователен и менее брезглив, нежели его русские соседи – этот уже прямо, без стеснения ест все, что попадет под руку, выброшенную ли гнилую рыбину или валяющуюся в лесу падаль какую-нибудь, и не только сам ест падаль, но как крайне любезный и гостеприимный хозяин ею же угощает и гостей, и чем почетнее гость, тем с большей предупредительностью он будет предлагать ее. Рыба у них, как и у русских, главная пища. Остяки также едят «патанку» и «саргамку», кроме того, из сушеной и толченой рыбы «порса» – вместе с мукой, приготовляют лепешки, заменяющие хлеб; очень немногие, имеющие оленей, прибавляют в такие лепешки еще оленьей крови. Затем остяки едят распластанную и высушенную на солнце рыбу, употребляя ее и в сыром, и в вареном виде. Но самое тонкое и любимое остяцкое блюдо «варка» – это мелкие куски такой сушеной рыбы, разваренные в рыбьем жире. На рыбьем же жире варится мучная похлебка – «салым», «позем» – рыбьи кишки с жиром и проч. Рыбий жир как составная часть входит почти во все остяцкие кушанья. Во время промыслов, требующих продолжительной отлучки из дому, остяк питается главным образом порсой, которую всегда возит с собой в мешке. Порса разваривается в воде или рыбьем жире.

Остяки едят также мясо почти всех зверей и птиц, которых убивают во время промысла. В дни особенных торжеств, например свадьбы, остяки бьют оленей, у кого они есть, конечно, и едят сырое мясо. Нам лично приходилось видеть, как остяки, сидя вокруг только что убитого еще теплого оленя, отрезали куски мяса, макали их в еще дымящуюся кровь и ели жадно, с наслаждением. Трудно себе представить зрелище более отталкивающее и отвратительное.

От жестоких северных морозов, снежных вьюг и непогоды сургутянин может защититься, только одевшись в несколько звериных шкур; только обильным употреблением рыбьего или иного жира он может пополнить убыль теплоты в своем организме. Промыслы в изобилии доставляют ему рыбу, дичь, лесного зверя – понятно, что эта пища становится основной и т. д. В этом ясно выражается полная зависимость сургутянина, всей обстановки его жизни – одежды, жилища, пищи, занятий – от характера внешней природы и климата. Это, так сказать, общий фон, общее положение, не заключающее в себе ничего лестного, но и ничего особенно обидного для сургутянина, так как при низком уровне культуры каждый народ, каждый человек обязательно подчиняется внешней природе, не умея подчинять ее себе.

Но на этом фоне ясно и отчетливо вырисовывается совместное существование рядом двух совершенно разнородных по степени умственного развития и по характеру культуры племен, в течение веков производивших влияние и давление друг на друга.

Всматриваясь именно в эту сторону картины, прежде всего замечаешь поразительное влияние остяков, племени с несомненно низшей культурой, вырождающегося и вымирающего, на представителей великорусского племени. Это влияние чувствуется во всем – в одежде, пище, языке (остяцкие слова и обороты речи) и проч. Предки теперешнего русского населения, понятно, не носили на своей родине, в Европейской России, ни «кумыша», ни «пимов», не ели ни сырой, только что пойманной рыбы, ни хлеба, замешанного на вонючей ворвани; в их речи не слышалось «кумоха» (лихорадка) и т. п. Они, предки, принадлежали, то доказывается многими данными, к чистым представителям великорусского племени и несомненно принесли с собою в край довольно высокую и своеобразную, веками выработанную культуру, свои порядки и обычаи. Трехсотлетнее существование в далекой глуши, бок о бок с дикарями, дало себя знать: оно стерло очень и очень многое из того, что принесли с собою русские люди, за этот период их потомки обостячились, утратили, быть может, навсегда, наиболее характерные черты своей племенной физиономии; они, представители высшей культуры, не только не подняли остяков до своего уровня развития, но сами опустились почти до полудикого состояния инородца.

Предки современных сургутян, конечно, были знакомы с многими работами и ремеслами, о которых в настоящее время утратилось всякое представление. И случилось это не потому, чтобы потомки ушли далеко вперед и смотрели на эти работы как на низшую степень развития, уже пройденную ими, – нет: процесс шел как раз обратным путем. Приведем примеры.

Мы уже видели, что теперешний сургутянин не умеет распиливать бревна на доски и даже для этой более чем нехитрой работы приглашает к себе посторонних людей. Он едва-едва в состоянии кое-как оболванить топором кусок осины и придать ему форму чашки. Когда-то он, сургутянин, умел ткать полотна и сукна, чувствовал потребность в хороших грунтовых дорогах и ездил по ним, был знаком с употреблением телег и проч. Но все это было, когда он жил еще в Европейской России, теперь же ничего этого нет, и даже воспоминания не сохранилось о нем в народной памяти. Одной нашей знакомой прислали родственники из Томской губернии несколько фунтов нетрепаного льна, и все сургутские кумушки не в силах были ума приложить, что нужно сделать, чтобы из такого льна приготовить знакомую им кудель.

Так и спрятали лен до того счастливого времени, когда судьба занесет в Сургут какого-нибудь сведущего человека, который поделится с сургутянами своим знанием и вновь научит их делать то, что когда-то они и сами знали, да позабыли. Утративши потребность в грунтовых дорогах, они вместе с тем забыли, что такое телега и какое ее назначение, и до 80-го г., когда привезена была первая телега, и летом ездили на дровнях; теперь в городе уже четыре телеги. Когда мы уезжали из Сургута, нас многие знакомые просили прислать «то, на чем хлеб растет», т. е. хлебных колосьев. «Всю жизнь хлеб едим, – говорили они, – а не знаем, из чего он делается!» Можно было бы привести еще много примеров, но, думаем, и этих достаточно для подтверждения нашего положения, что сургутяне в культурном отношении пошли назад, в сторону остяков. В рассмотрение причин такого, во всяком случае печального, явления теперь мы не будем входить, нам нужно было только отметить факт влияния инородческой культуры на русскую.

Каково же было обратное влияние русских пришельцев на аборигенов страны – остяков? В чем выразилось их культурное влияние? Перебирая в уме все виденное нами, соединяя черты в одно целое, сопоставляя и сравнивая между собой факты, мы приходим к следующему, в высшей степени печальному выводу: все культурное влияние русских колонистов на инородцев состоит в том, что они привили остякам две страшные болезни – пьянство и сифилис. При самом искреннем и сильном желании подметить хоть малейшее доказательство иного влияния, нам не удалось это сделать. Культура остяков не только не повысилась, а даже понизилась со времени прихода русских: благодаря все увеличивающейся нищете, потребности суживались и сокращались, а вместе с тем упрощались и формы жизни остяков. Вообще, в смысле понятного культурного движения остяки не отстали от своих властителей. Рассмотренные выше жилища, пища, одежда остяков дают понятие, на какой низкой ступени стоят они в настоящее время; другие стороны их жизни только подтверждают это. Промысловые орудия остяка крайне грубы: охотится он чаще всего с луком, большим и малым, ружья, да и то кремневые, начинают входить в употребление только в последние 10–20 лет; канаты и веревки, употребляемые для неводов, до сих пор приготовляются из оленьих жил, корней кедра, моржовых и оленьих ремней; юрта освещается только огнем камелька, рыбий жир с этой целью употребляют лишь богачи и т. д.

В отношении промысловых орудий русский сургутянин недалеко ушел от остяка: позаимствовав у последнего невод, слопцы и проч., он не сделал в них никаких усовершенствований или изменений, за исключением разве пеньковых веревок и канатов в неводах; если он не охотится с луком, то не ушел и дальше кремневки (только некоторые горожане имеют пистонные ружья) и т. д.

Русский пришелец, перезабывши все, что знал когда-то, ничему не научил остяка, да и сам тоже ничему не научился за триста лет своей жизни в этом крае. Все знания, имеющиеся у него – звание тайги, зверя, птицы и проч., -все это выработано не им, а остяком и позаимствовано у последнего. Однородность промысловых снарядов, приемов охоты и т. п. убеждает нас в этом. Сам сургутянин ничего не придумал и не знает ничего такого, чего не знал бы полудикий остяк; живя среди тайги, он не умеет извлекать из нее иной пользы, кроме той, извлекать которую научили его остяки. В Сургутском крае, как рыболовном, потребляется большое количество смолы и дегтя, нужных для смоления лодок, снастей и т. п. При таком обилии леса гонка смолы и дегтя почти ничего не стоила бы населению, но никто из местных жителей не умеет гнать деготь, и рыбаки покупают, по рублю и дороже за ведро, привозной из Самарова, где этим занимаются крестьяне. И нельзя сказать, чтобы население не сознавало всей выгоды домашнего производства – сургутяне хорошо рассчитывают, но все дело разбивается об их невежество, лень и инертность. То же можно сказать и о различных поделках из дерева, выделке кожи и проч.

Сургутянин не умеет извлекать из окружающих условий всей возможной выгоды, не умеет и не хочет взяться ни за какое новое, незнакомое ему дело, каких бы барышей оно ни сулило, предпочитая за все, что не дается промыслами, платить громадные деньги, и в этом отношении он самый заскорузлый рутинер и консерватор.

(Тобольский Север глазами политических ссыльных XIX – начала XX в. / сост. Л. П. Рощевская и др. Екатеринбург. 1998. С. 95–100)

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Елена Кочемировская.
10 гениев, изменивших мир

Джеффри Бибб.
Две тысячи лет до нашей эры. Эпоха Троянской войны и Исхода, Хаммурапи и Авраама, Тутанхамона и Рамзеса

Алексей Шишов.
100 великих военачальников

Хильда Кинк.
Восточное средиземноморье в древнейшую эпоху

Андрей Низовский.
100 великих археологических открытий
e-mail: historylib@yandex.ru