Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Геогрий Чернявский.   Лев Троцкий. Революционер. 1879–1917

2. Лидер Совета на суде

   Первое время судьба арестованных членов Петербургского Совета оставалась неопределенной. В трех тюрьмах Петербурга содержалось около 300 человек, входивших в его состав. О том, как проходили следующие события, наиболее подробно рассказано в статье самого Троцкого, написанной в Доме предварительного заключения 4 ноября 1906 г.[481] В высших сферах администрации не было единодушия по поводу того, следует ли предавать членов Совета суду. Министерство юстиции отвергало такую возможность вообще, так как деятельность Совета была открытой, а власти не только допускали его функционирование, но и вступали с ним в прямые переговоры, то есть если сами не совершали преступления, то во всяком случае способствовали ему.

   Либеральные и репрессивные волны следовали во внутренней политике одна за другой, что непрерывно изменяло предположения о судьбе деятелей Совета. В декабре 1905 – январе 1906 г. не исключалась возможность, что дело будет передано военному суду. Когда же в апреле начала работу 1-я Государственная дума, возникли даже предположения об амнистии. Так будущее членов Совета раскачивалось на весах судьбы между смертной казнью и полной безнаказанностью.

   Сменилось правительство. При обсуждении на правительственном совещании в Царском Селе 7 – 12 апреля 1906 г. «Основных законов», формулирующих суть самодержавной власти в России (они были приняты 24 апреля, за три дня до открытия 1-й Думы) и аграрной программы Витте председатель правительства подвергся резкой критике со стороны членов совещания и был вынужден 15 апреля подать в отставку. 17 апреля царь предложил составить новое правительство И.Л. Горемыкину (главному оппоненту Витте в аграрном вопросе). 26 апреля пост министра внутренних дел в этом правительстве было предложено занять П.А. Столыпину, намеревавшемуся подавить революцию сочетанием либеральных реформ с антиреволюционным террором. На следующий день, 27 апреля, Государственная дума приступила к работе.

   Горемыкин принял решение передать дело на рассмотрение Судебной палаты с участием сословных представителей (ими были четверо судей, представитель дворянства Петербургского уезда граф Гудович, октябрист Тройницкий, являвшийся представителем Петербургской думы, и старшина одной из окрестных волостей). В обвинительном акте содержались обвинения членов Совета в подготовке вооруженного восстания, что подпадало под две статьи, одна из которых предусматривала каторгу до восьми лет, а другая – до двенадцати, но не исключала и смертной казни.

   Получив обвинительное заключение, Троцкий написал документ под заголовком «Совет и прокуратура», в котором детально разобрал все пункты обвинений, предъявленных 52 членам Совета (остальные арестованные из этого дела были исключены). Заявление Троцкого было тайно передано социал-демократической фракции Госдумы, которая предполагала выступить с запросом. Внести запрос, однако, не удалось.

   В своем документе Троцкий прибегал к разного рода политическим и юридическим ухищрениям, стремясь показать необоснованность и бессмысленность обвинительного акта. Прежде всего, он видел прямое противоречие между сущностью обвинения и той картиной деятельности, которая вменялась в вину обвиняемым. Все 52 члена Совета обвинялись в том, что они вступили в сообщество, поставившее целью «насильственное посягательство на изменение установленного в России основными законами образа правления и замену его демократической республикой». Но картина, которая далее описывалась в обвинительном акте, представляла Совет не в качестве «заговорщического сообщества», а как «представительную коллегию, направление работ которой должно было лишь определиться дальнейшим сотрудничеством членов». Троцкий стремился показать, что прокуратуру совершенно не интересовала юридическая сторона дела. Она знала, что власть запланировала получить несколько десятков жертв, и ограничивала число подсудимых путем «грубых софизмов» (не менее очевидные софизмы фигурировали в самом этом заявлении, направленном против обвинения).

   По мнению Троцкого, обвинительный акт закрывал глаза на выборный характер Совета и взамен этого рассматривал его как «союз революционеров-единомышленников». Из состава Совета искусственно выделялся его Исполком, причем игнорировался его выборный и изменявшийся характер. Исполкому приписывались решения, которые принимались Советом в полном составе. Кроме членов Исполкома обвинение требовало наказать депутатов, принимавших активное участие в деятельности Совета, однако не определяло критериев такой деятельности, в результате чего в качестве «активного участия» фигурировали контроль над входными билетами, стояние в стачечном пикете или даже собственное признание. «Безобразным произволом» Троцкий называл привлечение к суду нескольких человек, которые оказались в зале случайно в качестве гостей в день ареста, в состав Совета не входили и не произнесли на его заседании ни одного слова.

   Расширяя круг возражений против обвинения, Троцкий выдвигал весьма сомнительное соображение о том, что в 1905 г. непрерывность действия правовых норм в России была нарушена. «На самом деле целый ряд статей был вырван рукою революции из Уложения при молчаливом попустительстве власти», – писал Троцкий. Вслед за этим шла череда примеров того, как центральное правительство и местные власти не только мирились с существованием противозаконных учреждений, в том числе и самого столичного Совета, но и реально сотрудничали с ними. Новые формы общественной жизни, по мнению Троцкого, «слагались и жили вне всякого юридического определения».

   Далее Троцкий по пунктам, с присущим ему сарказмом, разбирал конкретные обвинения, в частности и в первую очередь связанные с вооружением рабочих, ибо в этом вопросе обвинение действительно не смогло собрать сколько-нибудь убедительных свидетельств и вынуждено было прибегать к доводам, которые он без труда представил как смехотворные. Чего стоило, например, утверждение обвинительного заключения о том, что отпор черносотенцам был только предлогом для раздачи оружия некоторым депутатам, на самом же деле браунинги раздавались для вооруженного восстания, назначенного на годовщину Кровавого воскресенья – 9 января 1906 г.! В результате данные о вооружении членов Совета оказывались, по признанию самой прокуратуры, незначительными, хотя в бумагах Хрусталева-Носаря, которые захватили при его аресте, были найдены записная книжка и отдельный лист с заметками о выдаче членам Совета и другим лицам револьверов различных систем и коробок с патронами, причем револьверов было роздано 64 штуки.

   Троцкий весьма ловко использовал политическую ситуацию продолжавшихся еще бурных политических изменений и нестабильности общества для того, чтобы подменить действовавшее, но реально далеко не всегда соблюдавшееся законодательство неким «временным» революционным правом. В том случае, если бы последовал новый подъем революционной волны, эта грубая правовая относительность могла бы возобладать. Но шторм затихал, новый штурм царских твердынь не предвиделся, и старые, никем не отмененные правовые нормы могли действовать, несмотря на остроумные демагогические ухищрения главного обвиняемого.

   Первоначально процесс был назначен на 20 июня 1906 г., причем предполагалось проводить его при открытых дверях. Петербург, однако, был в это время неспокоен. На промышленных предприятиях прошло несколько бурных забастовок. В этих условиях суд был отложен. Председатель Судебной палаты, ссылаясь на формальные процедурные нарушения, допущенные во время следствия, перенес слушание на три месяца – до 19 сентября. Как оказалось, это решение было принято даже вопреки позиции Министерства юстиции. Тем не менее оно было вполне логичным. Троцкий писал в статье о суде: «Это был тонкий политический ход. В конце июня положение было полно «неограниченных возможностей»: кадетское министерство казалось такой же вероятностью, как и реставрация абсолютизма. Между тем процесс Совета требовал от председателя вполне уверенной политики»[482].

   К этому времени в стране произошли очередные большие изменения. Сотрудничать с левой Думой не смогло и правительство Горемыкина. К началу июля было принято решение отправить Горемыкина в отставку, распустить Думу и назначить новым председателем правительства Столыпина. 9 июля 1906 г. он был назначен председателем правительства России с сохранением должности министра внутренних дел. В тот же день Дума была распущена.

   Свои задачи на посту главы правительства в разгар русской революции Столыпин сформулировал просто: «Сначала успокоение, а потом – реформы!» Эту программу успокоения и реформ немедленно решили разрушить революционеры. 12 августа эсеры взорвали «дачу» Столыпина на Аптекарском острове (по существу, это была еще и рабочая резиденция премьер-министра). Кроме двух террористов-смертников погибло 25 человек, пришедших на прием к главе правительства. Были ранены также 3-летний сын и 14-летняя дочь Петра Аркадьевича. Столыпин не пострадал. В ответ на покушение 19 августа Совет министров издал «Положение о военно-полевых судах», приговоры которых должны были утверждать командующие военными округами. Размах революционного террора в те месяцы был впечатляющим. В 1906 – 1907 гг. в результате террористических актов и революционных выступлений были убиты 4126 и ранены 4552 должностных лица. (Сам Столыпин пережил 10 покушений.) В попытках обуздать террористов в период с 1906 по 1910 г. военно-полевые и военно-окружные суды казнили 3825 человек. Более 26 тысяч человек были отправлены по политическим делам на каторгу[483].

   Тем не менее одновременно с введением военно-полевых судов Столыпин начал серию социально-политических реформ в духе Манифеста 17 октября[484]. Это предопределило обвинительный, но в то же время относительно либеральный характер предстоявшего судебного процесса по делу Петербургского Совета. Весьма важным был вопрос о том, какой линии поведения будут придерживаться члены Совета на суде. Социал-демократическое руководство занимало неопределенную позицию, что выражалось в письмах, пересланных ЦК в тюрьму Троцкому. Троцкий полагал, однако, что решения ЦК не могут иметь для подсудимых социал-демократов обязательной силы уже потому, что им необходимо было действовать солидарно с арестованными эсерами и беспартийными: «По-видимому, некоторые товарищи на воле недовольны нашим предполагаемым поведением на суде – и ведут против него борьбу. Но я совершенно не понимаю, какое другое поведение можно нам рекомендовать. Мы хотим на суде восстановить деятельность Совета, какой она была в действительности. О себе каждый будет говорить постольку, поскольку это будет необходимо для выяснения деятельности Совета или партии. В этих рамках юридической защите предоставлена полная свобода»[485].

   Троцкий смог передать на волю письмо в ЦК РСДРП, причем подразумевая, по всей видимости, под ЦК РСДРП не только ЦК, избранный на большевистском III съезде партии, но и меньшевистский центр. По вопросам поведения на суде подсудимые «сносились одновременно с большевистским и меньшевистским центрами». Позиция Троцкого и других подсудимых была ближе к линии большевистского руководства, и подсудимые меньшевики «оказались в оппозиции к своему центру»[486].

   В письме партийным руководителям Троцкий решительно возражал против предложения последних опираться на суде на Манифест 17 октября и отрицать политическую подготовку вооруженного восстания. На совещании подсудимых было единогласно решено, что защитительные речи произноситься не будут, а подсудимые, распределив между собой «темы показаний» на суде, будут подчеркивать, что Совет являлся учреждением выборным, отражавшим взгляды и настроения масс, и идейно-организационная подготовка восстания была «неизбежным выводом и результатом из борьбы рабочих масс… во всем ее объеме»[487]. Такой линии поведения Троцкий действительно придерживался на протяжении всего процесса, переходя от политической защиты к политическому нападению, используя всевозможные логические и фактические аргументы касательно деятельности Совета и в то же время почти совершенно не упоминая о своем собственном поведении на заседаниях и вне их по тому или другому вопросу.

   Судебные заседания начались 19 сентября и продолжались на протяжении целого месяца. Это было время «первого междумья», то есть период между разгоном 1-й и созывом 2-й Государственной думы. Судебный процесс проводился относительно открыто. На суд было вызвано около 400 свидетелей. Примерно половина из них явилась на заседания. Столь низкая явка объяснялась, в частности, тем, что часть свидетелей уже отбывала наказания после вынесенных им приговоров. Другие, наоборот, находились в подполье или же в эмиграции. В числе свидетелей были люди совершенно разного социального положения – от рабочих, солдат и гимназистов до сенаторов, фабрикантов и профессоров университета. Показания свидетелей, как и самих обвиняемых, были источником огромной важности для истории Совета и революции в целом, и Троцкий это отчетливо понимал. Вскоре он выражал глубочайшее сожаление, что стенографический отчет процесса не издан: он должен был бы составить несколько объемистых томов, содержащих «неоценимый исторический материал»[488].

   Своеобразной была обстановка вокруг суда и в его зале. Главный обвиняемый на процессе вспоминает: «Утрированная строгость причудливо переплеталась с полной распущенностью, и обе они с разных сторон характеризовали ту поразительную растерянность, которая все еще царила в правительственных сферах… Здание суда было объявлено на военном положении и фактически превращено в военный лагерь. Несколько рот солдат и сотен казаков во дворе, у ворот, на прилегающих улицах… Но 30 – 40 черных адвокатских фраков поминутно разрывают синюю стену. На скамье подсудимых появляются непрерывно газеты, письма, конфеты и цветы. Цветы без конца! В петлицах, в руках, на коленях, наконец, просто на скамьях. И председатель не решается устранить этот благоуханный беспорядок. В конце концов, даже жандармские офицеры и судебные приставы, совершенно «деморализованные» общей атмосферой, начали передавать подсудимым цветы»[489].

   Троцкий вспоминал, что во время суда туда приходили многие рабочие делегации с петициями, под каждой из которых стояли сотни подписей. Их составители требовали, чтобы подписавших также посадили на скамью подсудимых, так как они полностью разделяют позиции обвиняемых. Председатель суда – действительный тайный советник Крашенинников, – учитывая настроения в Питере, не отказывал в приеме делегаций, брал каждую петицию в руки, советовался с членами суда и затем заявлял: «Судебная палата, не входя в исчисление подписей, свидетельствует, что их много»[490].

   Как отмечал Троцкий, уже первый день процесса ознаменовался и «внутренней» политической демонстрацией. Из пятидесяти двух подсудимых председатель смог обнаружить только пятьдесят одного. Фамилия Тер-Мкртчянца была пропущена. Немедленно поднялся присяжный поверенный социал-демократ Н.Д. Соколов: «Где подсудимый Тер-Мкртчянц?» Замявшийся председатель ответил: «Он выключен из списка». – «Почему?» – «Он казнен», – вынужден был односложно ответить председательствовавший. (Выпущенный на поруки Арам Тер-Мкртчянц был арестован по другому делу – о бунте в Кронштадтской военно-морской крепости и вслед за этим расстрелян по приговору военно-полевого суда.) В зале возникает настроение скорби. «Подсудимые, свидетели, защитники, публика – все молчаливо поднимаются со своих мест, чтобы почтить память павшего. Вместе со всеми встают растерянные полицейские и жандармские офицеры»[491], – вспоминает Троцкий.

   Чрезвычайно важно было опровергнуть обвинение членов Совета в подготовке вооруженного восстания, ибо признание судом этого обвинения легко могло привести к вынесению смертных приговоров. Настоящий вопрос был в центре всех судебных заседаний. Почти каждому свидетелю председатель задавал вопрос, призывал ли Совет к вооруженному восстанию. Многие свидетели уклончиво отвечали в том смысле, что Совет только формулировал общее убеждение рабочих в неизбежности и необходимости вооруженного восстания, но прямо к нему не призывал. «Вооружал ли Совет рабочих для восстания?» – следовал следующий вопрос. «Нет, для самозащиты», – звучал стандартный ответ.

   По договоренности с другими подсудимыми 4 октября 1906 г. именно этому вопросу посвятил свою длинную речь на суде Троцкий[492]. В соответствии с традицией революционеров, представавших перед судьями на открытых процессах, это была речь обвинителя, а не человека, пытавшегося добиться личного оправдания. Правда, начало речи создавало впечатление, что она будет посвящена если не личному самообелению, то, по крайней мере, отрицанию обвинения с оборонительных позиций. Троцкий заявил, что вопрос о вооруженном восстании не обсуждался ни на одном из заседаний Совета. Более того, продолжал он, ни на одном заседании не ставился и не обсуждался в качестве отдельных самостоятельных проблем ни вопрос об Учредительном собрании, ни вопрос о демократической республике, ни даже вопрос о всеобщей забастовке. Это было действительно так, и в обвинительном заключении ни слова не говорилось о том, что Совет будто бы формально обсуждал дела, связанные с подготовкой вооруженного восстания.

   Троцкий сказал, что Совет рассматривал вопрос о власти только в связи со всеобщей стачкой, парализовавшей государственный механизм и вовлекшей в общественно-политическую жизнь сотни тысяч рабочих. В этих условиях Совет становился органом самоуправления народа и мог применять репрессии для предотвращения анархии в стране, но, прежде чем применять репрессии по отношению к кому-либо, Совет всегда обращался со словами убеждения. «Вот его истинный метод, и в применении его Совет был неутомим», причем, будучи по духу республиканским, Совет на практике защищал именно те демократические свободы, которые позже были сформулированы и даны Манифестом 17 октября.

   В таком логическом порядке – не деятельность на базе Манифеста царя, а деятельность, которая породила сам этот Манифест, – и состояла линия поведения Троцкого перед судейскими чинами. Подсудимый, отнюдь не забывавший, что он являлся таковым, но ведший себя, как будто он выступает на научно-политическом диспуте, используя разнообразные ораторские приемы и способы аргументации, утверждал, что этот документ (Манифест) никакой правовой основы не создал и создать не мог, что новый правовой строй мог быть воздвигнут не путем манифестов, а путем реальной реорганизации всего государственного аппарата. «Вмещает ли русских социалистов-республиканцев» Манифест 17 октября, вопрошал Троцкий и сам же отвечал отрицательно: Манифест представлял собой «голый перечень обещаний и «бумажных гарантий», которые никогда добровольно не будут исполнены». Были социал-демократы правы, когда призывали народ к открытой борьбе за истинную и полную свободу, то есть за реализацию манифеста царя на деле? Если бы суд подтвердил эти установки социал-демократов, философствовал Троцкий со скамьи подсудимых, они должны были быть неподсудны и оправданы. Но, допустим, продолжал свою линию Троцкий, суд признал бы Манифест правовым документом, более того – правовой основой некой новой системы. В этом случае судить социал-демократов тем более было бы бессмысленно и неправомерно, ибо они представали бы «людьми закона и права».

   Вслед за этим Троцкий переходил к основному вопросу – о вооруженном восстании. Начинал он с самого определения вооруженного восстания, которое в понимании Совета и «всего российского пролетариата» было совершенно иным, нежели у суда. В отличие от судей, понимавших под вооруженным восстанием выступление с оружием в руках для свержения существующего государственного строя (так понимали его в действительности и сам Троцкий, и все прочие революционеры), Троцкий утверждал, что восстанием является политическая стачка, так как она парализует жизнедеятельность государственной власти. Сам Манифест 17 октября был результатом правительственной паники, а в основе этой паники лежала политическая забастовка.

   Политическую стачку Троцкий объявлял основным, но не исчерпывающим методом пролетарского восстания. Метод стачки имел свои пределы, что проявилось в прекращении стачки, причем по призыву Совета, о чем не преминул напомнить Троцкий. В результате оказывалось, что одновременно существовали две государственные власти: народная – в лице Совета рабочих депутатов, и старая, официальная, опирающаяся на армию. Эти две силы не могли сожительствовать в течение продолжительного времени. Упрочение одной грозило гибелью другой.

   Обратим внимание, что, хотя Троцкий говорил о невозможности сосуществования двух властей, по существу дела он констатировал их сосуществование. Иначе говоря, именно в его речи на суде впервые была озвучена концепция двоевластия, которая будет реализована на практике после Февральской революции 1917 г.

   В качестве второго этапа народного восстания оратор (ибо трудно назвать иначе человека, который произносил столь большую речь на суде) определял «титаническую борьбу» двух органов власти за влияние на армию. Из этого стремления проистекал революционный призыв к солдатам. Мирный переход армии в ряды революции, признавал Троцкий, был немыслим. «Абсолютизм не станет дожидаться, сложа руки, пока освободившаяся из-под его развращающего влияния армия станет другом народа. Абсолютизм возьмет, пока еще не все потеряно, инициативу наступления на себя». Это понимали петербургские рабочие, это понимал Петербургский Совет. Троцкий стремился представить этот Совет как центр сосредоточения усилий широкой массы, более того, чуть ли не всего народа. Он пытался теперь выставить Совет перед судьями в качестве не только рабочей, но и некой общенародной организации, утверждая, что к этому органу терпимо и даже благожелательно относилась администрация промышленных предприятий.

   Троцкий умело и, можно сказать, лихо подменял представление о вооруженном восстании как таковом в весь комплекс деятельности Совета со всеми ее приливами и отливами, растворял частное в общем. Он утверждал, что в целом ряде постановлений – даже об отмене похоронной демонстрации, о прекращении забастовки и т. п. – красной нитью проходила идея вооруженного восстания. «Разрабатывал ли Исполнительный комитет технику уличной борьбы? Разумеется, нет»[493]. Восстание масс не делается, а совершается, поучал Троцкий; оно является результатом социальных отношений, а не определенного плана; подготовка восстания состояла в просвещении народа. «Не способность массы убивать, а ее великая готовность умирать» – вот что обеспечивало «в конечном счете победу вооруженному восстанию», лицемерил Троцкий, описывая картину, не имеющую ничего общего с тем, что представляло собой вооруженное восстание в действительности. Пройдет всего десятилетие, и Троцкий станет одним из главных организаторов подлинного восстания, точнее, государственного переворота, кровавого и жестокого, опирающегося на готовность масс убивать.

   Троцкий завершил свою речь утверждением, что Совет рабочих депутатов помогал массам готовиться к самообороне против черносотенных сил. И если суд признает, что «в октябре и ноябре мы прямо и непосредственно вооружались против образа правления Российской империи»[494], это будет означать, что поставлен знак равенства между черносотенцами и правлением России.

   Через много лет, готовя к печати разоблачительную биографию Сталина, Троцкий напоминал читателям эпизод 1902 г., когда тогдашний Джугашвили, начинающий кавказский социал-демократический комитетчик, арестованный за участие в демонстрации в Батуми, пытался избежать суда при помощи ложных показаний, а не стремился использовать судебную трибуну для революционной пропаганды[495], как Троцкий в 1906 г. Справедливость требует, однако, признать, что биограф не был объективен, ибо подсудимые были в разной весовой категории. Джугашвили был низовым партработником, он не обладал ораторским искусством, не владел в должной мере русским языком, он просто не смог бы использовать суд в политических целях. В 1902 г. Сталин был намного моложе Троцкого 1906 г.

   2 ноября Петербургская Судебная палата вынесла приговор. В знак протеста против нарушения юридических норм в ходе заседаний подсудимые на слушание приговора не явились, возможность чего была еще одним свидетельством сравнительного либерализма российской судебной системы. Главным нарушением процедуры подсудимые и их адвокаты сочли отказ суда в вызове в качестве свидетеля сенатора, бывшего директора Департамента полиции Ивана Владимировича Лопухина, который осенью 1905 г. обнаружил, неожиданно для себя самого, в своем департаменте типографию, где печаталась погромная литература[496]. Вслед за подсудимыми из зала суда ушли защитники, свидетели и публика. «Судьи остались с глазу на глаз с прокурором»[497].

   Лейба Бронштейн и Георгий Носарь были объявлены главными обвиняемыми в числе 29 подсудимых. Они были признаны виновными в том, что «в последней четверти 1905 года в городе С. Петербурге состояли участниками сообщества, которое заведомо для них, подсудимых, поставило целью своей деятельности насильственное, посредством организации вооруженного восстания, изменение установленного в России основными законами образа правления на демократическую республику»[498]. Иначе говоря, приговор почти дословно повторял текст обвинительного акта. Вместе с Г.С. Носарем, Д.Ф. Сверчковым, П.А. Злыдневым, С.Ш. Зборовским, Б.М. Кнунянцем, Н.Д. Авксентьевым, Н.М. Немцовым, М.Л. Киселевичем, А.Ю. Фейтом, С.Л. Вайнштейном, И.Л. Голынским, Э.С. Комаром, Ф.Ф. Шанявским и А.А. Симановским «сын колониста Херсонской губернии, Елисаветградского уезда, колонии Громоклея Лейба, он же Лев Давидов Бронштейн, 25 лет» (возраст был указан неверно) был лишен прав состояния и сослан на поселение. Ссылка на поселение была бессрочной, то есть вечной. Отменить ее могло только высочайшее царское помилование. Попытка побега каралась тремя годами каторжных работ.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Евгений Кубякин, Олег Кубякин.
Демонтаж

Игорь Мусский.
100 великих дипломатов

Игорь Мусский.
100 великих заговоров и переворотов

Сергей Нечаев.
Иван Грозный. Жены и наложницы «Синей Бороды»

Николай Непомнящий, Андрей Низовский.
100 великих кладов
e-mail: historylib@yandex.ru
X