Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Гельмут Кенигсбергер.   Средневековая Европа 400-1500 годы

Интеллектуальное возрождение XI и XII вв

Творческий импульс Каролингского возрождения, влияние которого было ограниченным и краткосрочным, не пережил хаоса, вызванного вторжениями викингов, венгров и сарацин в IX–X вв. Тем не менее достижения Каролингской эпохи не были утрачены безвозвратно. Люди продолжали учиться и изучать латынь, хранить и копировать, украшать и переплетать рукописи. Нужны были только благоприятные условия, чтобы творческие возможности общества проявились вновь и на самом высоком уровне.

Такие условия сложились с наступлением относительно мирного времени и были обусловлены ростом благосостояния Европы, который позволил многим людям не заниматься изнурительным физическим трудом, и более оптимистическим взглядом на мир, характерным для XI в. Хотя монастыри продолжали играть роль центров культуры и образования, настоящее интеллектуальное и литературное возрождение оказалось связанным с дворами королей, князей и епископов. При кафедральных соборах создавались школы, самой знаменитой из которых в первой половине XII в. стала школа в Шартре, небольшом городе, в 80 км к юго-западу от Парижа. Однако больше всего новых школ открывалось в крупных городах. Города, подобно монастырям и дворам владетельных особ, объединяли людей и уже тем поощряли обмен мнениями и творческую мысль, однако в отличие от монахов и придворных горожане обладали более разнообразными интересами и подготовкой. На первых порах ученики собирались вокруг одного или нескольких известных учителей, с течением времени из таких союзов «учеников» и «магистров» формировались постоянные учреждения, предлагавшие систематическое образование по целому ряду предметов.

В этих учреждениях – университетах – обычно изучали все «свободные искусства»: грамматику, риторику и логику («тривиум»), а также геометрию, арифметику, музыку и астрономию («квадривиум»). Различные университеты специализировались в одном из трех общих направлений знания – медицине, юриспруденции или теологии. В Салерно (Южная Италия) центр медицинской подготовки существовал, вероятно, уже с римских времен; период его расцвета приходится на XI в., когда проявилось благотворное воздействие культурных связей с византийским и арабским мирами. Впоследствии он уступил первенство университетам с более широкой образовательной программой, в частности университету Монпелье в Южной Франции.

Наиболее долговечной оказалась слава Болоньи как центра юриспруденции: именно здесь в начале XI в. возродилось систематическое изучение римского права, как оно было зафиксировано в Кодексе Юстиниана. Разумеется, никогда не прекращалось изучение римского права и в Константинополе. Так называемые глоссаторы снабжали текст Кодекса разъяснениями и комментариями, демонстрируя его внутреннюю логичность и применимость к конкретным ситуациям. Тысячи студентов, в течение многих лет приезжавших в Болонью со всей Европы для изучения права, в большинстве своем были мирянами, а не духовными лицами и, как правило, старше, чем студенты других факультетов: эти люди нередко уже занимали должности в светской администрации или в церковных учреждениях. Наряду со школой римского права в Болонье сформировалась школа канонического права, где комментирование и обучение носили столь же систематический характер. Студенты, в большинстве своем приезжавшие издалека, объединялись в «сообщества» (от латинского universitas – совокупность) и освобождались от действия местной юрисдикции и местного налогообложения. Они сами платили за свое жилье и книги, могли даже определять круг желательных предметов изучения, а также размер платы профессорам. Эти права студентов особо подтверждались императором. Профессора, в свою очередь, объединялись в корпорации и, будучи в основном женатыми жителями Болоньи, подчинялись городскому законодательству. Поначалу оплата профессорам складывалась из денежных взносов студентов, но со временем профессора стали получать постоянную плату от города, не заинтересованного в притоке преподавателей со стороны.

За пределами Италии центры образования находились под влиянием духовенства. Чем Болонья была для изучения права, тем Париж стал для изучения теологии. Кафедральные школы Шартра и Реймса он превзошел только в XII в., главным образом благодаря вдохновенной преподавательской деятельности Абеляра. На протяжении всего XII в. «магистрам» свободных искусств приходилось бороться с ректором университета, назначавшимся епископом Парижа, за автономию своей школы. В начале XIII в. они одержали победу, и университет получил от папы привилегию принять собственный устав. Как и в Болонье, студенты объединялись в «сообщества»; многие из них жили в зданиях при университете, на месте которых впоследствии возникли колледжи, имевшие право получать пожертвования, подобно монастырям и религиозным учреждениям. Самый знаменитый из парижских колледжей, Сорбонна, был основан Робером де Сорбоном, капелланом Людовика IX. Система колледжей распространилась на большинство других европейских университетов, но ныне сохранилась фактически лишь в Англии.

Профессора университетов – духовные лица или миряне – в большинстве своем были профессиональными преподавателями: европейское общество становилось достаточно богатым, чтобы позволить себе содержать таких людей. Но культура в целом все еще оставалась роскошью. Монастырь Рейхенау, находившийся в одной из самых богатых областей Германии, имел библиотеку приблизительно в 1000 томов, монастырь Крайстчерч в Кентербери – всего около 600, а знаменитый Клюни – и того меньше. Жизнь ученых была нелегкой. «Философы живут не так, как богатые люди, – писала Абеляру его возлюбленная Элоиза, когда он хотел жениться на ней, – и те, кто хочет нажить большое богатство или посвятить свою жизнь вещам мира сего, вряд ли будут преданы изучению Писания или философии».

Из переписки и из автобиографии Абеляра мы знаем о личности и частной жизни этих двух людей гораздо больше, чем о любом другом человеке той эпохи. Абеляр (1080–1142), выдающийся мыслитель своего времени, благодаря глубокой учености и систематическому применению логики к церковным доктринам фактически создал современную теологию. Но в личной жизни – с его любовью к ученице Элоизе, высокомерным и недалеким эгоизмом в отношениях с другими учеными – был характерным представителем того сложного и во многом утонченного общества, которое начинало ощущать разрыв между церковью и государством, между ученым человеком церкви и образованным мирянином. Примечательно, что это общество могло безжалостно наказать того, кто был уличен в противоречивых устремлениях. Абеляра оскопили разъяренные родственники Элоизы, а затем надменный и педантичный Бернар Клервосский подверг его осуждению за недостаточную ортодоксальность.

Вероятно, именно выдвижение на первый план рациональных методов было самым замечательным достижением «Возрождения XII в.». «Мы – всего лишь карлики, сидящие на плечах гигантов, – писал один из крупных представителей Шартрской школы начала XII в. Бернар Шартрский. – Мы можем видеть больше и дальше, чем они, но не потому, что наше зрение острее, а телосложение лучше, а потому, что они поднимают и несут нас на своей гигантской высоте»78. При декларированном уважении к античности здесь вместе с тем отчетливо прослеживается дух интеллектуального оптимизма: ибо современные карлики все же видят дальше древних гигантов. Со времен «Оттоновского возрождения» существовала концепция «переноса империи» (translatio imperii), обосновавшая идею преемственности власти (светского могущества) от греков к римлянам и далее к германцам. В XII в. по аналогии сформировались понятие «передача знания» (translatio studii) и связанное с ним утверждение о преемственности в передаче знания с Востока на Запад, от греков к римлянам, после которых оно попадает не в Германию, а во Францию.

Франция стала центром европейской интеллектуальной жизни, однако в этом смысле само понятие «Франция» следует трактовать довольно широко. Оно включало в себя, помимо собственно Франции, и нормандскую Англию, и земли прежнего «срединного» королевства Каролингов, простиравшиеся от Нидерландов через Лотарингию и Бургундию до Средиземного моря. Позже французское влияние достигло Германии, а через нормандцев – Южной Италии. В свою очередь Франция была открыта воздействию извне, прежде всего из Испании и Северной Италии. В каждой из этих стран интеллектуальная деятельность ограничивалась узким кругом людей, которые время от времени путешествовали и нередко знали друг друга. В их среде живым языком общения и интеллектуальной деятельности оставалась латынь: ее они использовали во всех жанрах – в проповедях и трактатах, в юридических сочинениях, в биографиях и исторических хрониках, в поэзии и даже в популярных любовных и застольных песнях.

В то же время господство латыни ставило пределы знакомству с античным миром: лишь единицы владели греческим языком, а поэтому греческие авторы, и в первую очередь Аристотель, были доступны главным образом в латинских переводах. Основная часть греческих текстов попадала на Латинский Запад через нормандское королевство Сицилию, а некоторые – более сложным путем, через Испанию и посредничество арабских ученых. В первые десятилетия XII в. англичанин Аделяр Батский предпринял путешествие по всему Средиземноморью, от Испании до Сицилии и далее в Малую Азию и Сирию, чтобы собрать древние рукописи. Самое славное из его деяний – перевод «Начал» Евклида с арабского на латынь, который приобрел широкую известность и оставался самым популярным учебником начальной математики и начальной геометрии вплоть до XIX в. Как показывает пример Аделяра Батского, греческие тексты нередко подвергались двойному переводу – сначала на арабский, а затем – с арабского на латынь. Не удивительно, что знакомство с античными авторами было фрагментарным и его пришлось дополнять, а во многом и возобновлять в XV–XVI вв.

В любом случае процесс открытия и усвоения сочинений античных авторов (равно как и любого другого неизвестного знания) не происходил напрямую. Даже там, где подобные сочинения оставались легкодоступными, они начинали цениться или использоваться лишь тогда, когда в них возникала ощутимая потребность. Это особенно ясно на примере длительной замены функционально неудобных римских цифр арабскими. Заимствованные арабами из Индии и принесенные в Средиземноморье, эти цифры впервые встречаются в латинской рукописи 976 г. Но европейцы наглядно представляли принцип соотносительной значимости чисел по положению камешков или костяшек на абаке (счетах), для пользования которым не было нужды в арабских цифрах. Английское казначейство, одним из первых применившее абак, пользовалось римскими цифрами вплоть до XVI в. Люди в большинстве своем не знали ни счета, ни даже цифр, особенно тех, что больше сотни. Самый популярный литературный жанр того времени, «Жития святых», почти не сообщал дат рождения и смерти своих героев. Даже из автобиографии Абеляра ясно, что он терялся, встречаясь с точными цифрами. Современной аналогией этого явления может служить та медлительность, с которой в Англии и Америке во второй половине XX в. вводилась метрическая система, уже более 200 лет используемая в большинстве стран Европы.

Неумение оперировать цифрами не означало отсутствия рациональности или незнания логики. Напротив, XII в. показал, что в первую очередь западной мыслью были усвоены сочинения Аристотеля по логике; они стали краеугольным камнем университетского образования в целом и основой развития схоластического метода философских и теологических исследований в частности. Но полноценное знакомство с ними произошло уже после 1200 г.

Философские и научные работы Аристотеля оказали сильнейшее влияние на исламский и еврейский миры. Персидский мыслитель Авиценна (980-1037) развил аристотелевскую концепцию мироздания, которое существует в силу неизменных законов: его теория нелегко совмещалась с верой в Аллаха по Корану. «Медицинский канон» Авиценны, обширная энциклопедия медицинских знаний, стал самым распространенным руководством как в исламских, так и в христианских медицинских школах. Столетием позже на другом конце исламского мира, в Кордове, Аверроэс (1126–1198), бывший, подобно Авиценне, юристом и врачом, составил первый систематический комментарий почти ко всему сохранившемуся корпусу сочинений Аристотеля.

Я, – писал Аверроэс, – считаю, что этот человек был каноном и образом, который природа создала, чтобы показать пределы человеческого совершенства… Учение Аристотеля – это высшая истина, ибо его ум является вершиной человеческого ума. Поэтому правильно сказано, что божественное провидение сотворило и дало нам Аристотеля для того, чтобы мы могли узнать все, что доступно познанию. Восхвалим же Бога, который наделил этого человека выдающимся совершенством по сравнению со всеми прочими и дал ему способность вплотную приблизиться к тому высшему величию, которое вообще доступно для людей79.


Как и Авиценна, Аверроэс прекрасно отдавал себе отчет в противоречии между рациональной философией и постулатами религии. Такое же напряжение испытала и христианская мысль, не в последнюю очередь благодаря прямому влиянию Аверроэса, известного, как правило, в латинских переводах, на интеллектуальную жизнь Парижа и Оксфорда в XIII в.

Младшим современником Аверроэса был его соотечественник, кордовский еврей Моисей бен Маймон, известный под именем Маймонид (1135–1204). Наследник традиций греческой и арабской учености, Маймонид, также выдающийся юрист и врач, столкнулся с теми же коренными противоречиями между рациональной философией и религией откровения. В написанном на арабском языке труде «Учитель колеблющихся» Маймонид утверждает подчиненность философии истине Откровения, но стремится, насколько возможно, рационализировать иудаизм. Сочинение Маймонида стало основополагающим для позднейшей иудейской философской мысли, хотя и подвергалось критике со стороны некоторых ортодоксальных иудеев; подобно трудам Аверроэса, оно было переведено на латынь и усвоено одним из течений европейской мысли XIII в.

Контакты с греческим и арабским мирами, ограниченные и нередко прерывавшиеся, в целом оказались невероятно продуктивными; за этот интеллектуальный взрыв пришлось заплатить дорогую цену: он положил конец прежней свободе от сомнений. Католическая Европа становилась континентом рациональных людей, способных к блестящим интеллектуальным достижениям, но вместе с тем и, вероятно, в силу этих достижений, склонных искать разумного объяснения самих основ, на которых, как полагали, покоилось христианское общество. Неслучайно во второй половине XII в. широкое распространение получили ереси, причем в первую очередь в тех регионах Европы – в Италии и Южной Франции, – которые вступали в прямой контакт с другими цивилизациями.

Национальная литература



Литература на национальных языках никогда не исчезала совершенно, но по преимуществу носила фольклорный характер: старинные германские, кельтские, славянские саги и былины исполнялись и передавались изустно. В XII в. в придворной и городской среде стала появляться новая категория национальных авторов – образованные миряне, среди которых, что не менее важно, были женщины. Некоторые жанры этой литературы, особенно лирическая поэзия, развивались параллельно на национальном и латинском языках. Иногда специфически национальные сюжеты сначала получали литературное выражение на латыни, как, например, кельтские саги о короле Артуре, записанные валлийцем Готфридом Монмутским, и лишь затем – во французско-нормандском варианте. Но не менее часто никакого латинского посредничества в создании литературного текста не было. Например, многочисленные chansonsdegeste(героические поэмы) о подвигах Карла Великого и его паладинов приобрели литературную форму в конце XI–XII вв.; многие из них были переведены на немецкий язык, ибо они столь же отвечали немецкому вкусу, сколь и французскому.

Эти «поэмы» оставались по преимуществу народной литературой; но существовали и более изысканные версии «рыцарских» поэм, воспевавших куртуазную любовь рыцаря к прекрасной даме, обычно замужней: в ее честь рыцарь совершал выдающиеся подвиги и почитал ее со всей страстью, несомненно, имитировавшей, сознательно или бессознательно, культ Девы Марии, который в те времена начинал приобретать популярность. Подобная литературная мораль была перевернутым отражением социальных норм, санкционировавших фактическое подчинение женщины мужчине. Не удивительно, что литературные условности «куртуазной любви» способствовали появлению пародий, а на рубеже XII в. – сочинений, описывавших со всей двусмысленной ироничностью социальные отношения и нравственные устои современного им общества.

Строительство и архитектура



Радульф Глабер, монах и хронист «эпохи весны» XI в., писал, что мир ныне примеряет «белую мантию церквей». По всей христианской Европе возводились приходские церкви, но с конца XI и в XII в. все больше появлялось новых кафедральных соборов, монастырей и церквей на путях паломников. Всплеск строительной активности был настолько удивительным и неожиданным, что историки не без основания говорят об «архитектурной революции». В основе этой «революции» лежали определенная система ценностей и соответствующая иерархия приоритетов. Значительная часть все еще весьма скромного прибавочного продукта общества использовалась на богопочитание и военное дело. С церковным строительством по масштабам могло сравниться лишь строительство замков. С убожеством индивидуальных домов контрастировало великолепие общественных зданий: Европа просто не могла позволить себе использовать материальные ресурсы и квалифицированный труд на что-либо, помимо публичных построек, например для возведения комфортабельных частных жилищ. Элоиза так обобщала ситуацию в своих доводах против брака с Абеляром:

Разве можно найти человека, погруженного в размышления о Писании или о философии, который способен выносить крики новорожденного младенца, песни няньки, баюкающей дитя, непрестанное хождение прислуги по всему дому, постоянный дурной запах и нечистоту от детей? Ты скажешь, что богатые позволяют себе это. Это, конечно, так, но ведь у них есть уединенные комнаты в их дворцах и больших домах…80


Дома большинства людей не имели изолированных комнат, и даже замки были (по современным меркам) крайне неудобны и не спасали от холода зимой.

Строительство общественных зданий требовало высокой квалификации и стало международным занятием, поскольку ни одна страна не могла обеспечить работой квалифицированных мастеров на протяжении всей их карьеры. Эти по сути дела международные архитекторы-профессионалы создали в XI–XII вв. единый стиль европейской архитектуры, а каменщики, которых они нанимали на местах, вносили в постройки местный колорит. Новый стиль, получивший название романского (в Англии он часто назывался нормандским), с характерными круглыми арками, массивными колоннами и стенами, в наше время не пользуется большой популярностью, поскольку в XIX в. романтики воспели готику. Тем не менее он способен произвести впечатление и на современного зрителя, обладающего достаточной подготовкой. К романским постройкам относится эффектный Даремский собор, сооруженный в конце XI в. на высокой скале в крутой излучине реки Вир (открытый для обзора издалека и со всех сторон, он высится как символ мощи новой нормандской монархии и ее Церкви), величественные соборы Майнца и Вормса (Германия), разнообразные и элегантные французские (возведенные на пути паломников в Сантьяго де Компостела) и испанские соборы. Во внутренних аркадах монастырей, обычно окружавших сад с цветами и фонтанами, современный посетитель погружается в атмосферу покоя и безопасности, которые привлекали столь многих мужчин и женщин в те неспокойные времена.

Родиной романского стиля была Ломбардия, и в Италии он развивался иначе, чем в большинстве других стран Европы. Обилие мрамора для внешней облицовки, сохранившиеся во многих местах памятники римской архитектуры и почти не прерывавшаяся со времен поздней Римской империи строительная традиция – все это сближало итальянский вариант романского стиля с классической римской архитектурой. Экономический рост Италии XI–XII вв. привел к резкому увеличению числа новых зданий и их размеров. Самым знаменитым памятником того периода является комплекс в Пизе – собор, кладбище, баптистерий и колокольня. Подобно многим башням той эпохи, колокольню возвели на непрочном фундаменте, и сейчас она известна как Пизанская падающая башня.

Любовь к башням сделала силуэты итальянских городов похожими на Манхэттен – хотя, конечно, гораздо более скромного масштаба. Высокими башнями гордились не только церкви, ратуши и замки, как это было в Северной Европе. Могущественные городские семьи Италии также строили башни, которые служили укреплениями родовых владений в городе и свидетельствовали о высоком социальном положении владельцев. Тринадцать сохранившихся башен (в XII в. их было сорок восемь) в небольшом тосканском городе Сан-Джиминьяно до сих пор представляют собой живописное зрелище.

Самый оригинальный стиль той эпохи сложился на Сицилии, где из сочетания нормандско-романской, византийской и арабской традиций родились и пышное великолепие собора в Монреале с его богатыми мозаиками, и очарование небольших купольных церквей, таких, как Сан-Джованни дельи Эремити, утопающая в вечнозеленых садах и апельсиновых рощах.

Возрождение скульптуры



Стенные росписи и книжная миниатюра продолжали играть в XI–XII вв. такую же важную роль, как в Каролингскую и Оттоновскую эпохи. Кроме того, в Италии возродилось византийское искусство мозаики, причем оно быстро достигло уровня, сравнимого с Равенной VI в. Но, вероятно, еще более примечательным явлением стало возрождение монументальной каменной скульптуры, – искусства, которое фактически исчезло с гибелью Западной Римской империи. Новая скульптура украшала и общественные, и религиозные постройки: она придавала монументальность капителям колонн, порталам и крышам церквей. Бернар Клервосский, подобно многим позднейшим ревнителям строгих нравов (и католикам, и протестантам), осуждал это искусство, побуждающее, по его словам, «читать скорее по мрамору, чем по книгам». К счастью, большинство духовенства и почти все миряне получали удовольствие от нового образного мира, в котором присутствовали Христос и апостолы, святые и фантастические существа, ангелы и демоны, борющиеся за души людские в Судный день, ученые и скромные труженики, занятые своей работой, окаменевшие сады из листьев и цветов и даже, как на крыше собора в Лане, Северная Франция, волы, помогающие втаскивать камни на строительную площадку.

Эта скульптура, как и сами соборы, почти всегда создавалась профессиональными мастерами. Некоторых мы знаем по имени, например скульптора Отенского собора в Бургундии, который вырезал поверх порталов смелую надпись «Gislebertus hoc fecit» («Это работа Жильбера»). Если большинство других скульпторов остались в безвестности, это в такой же мере объясняется нашим незнанием, как и их собственным нежеланием оставить свое имя потомкам.



78Иоанн Солсберийский. Металогик III A; PL 199 900 С.
79Knowles D. The Evolution of Medieval Thought. London, 1972. P. 200.
80Wolf Philippe. The Awakening of Europe. Pelican History of European Thought. Harmondsworth, 1968. P. 251.
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Анри Пиренн.
Средневековые города и возрождение торговли

Гельмут Кенигсбергер.
Средневековая Европа 400-1500 годы

А. А. Зимин, А. Л. Хорошкевич.
Россия времени Ивана Грозного

М. А. Заборов.
Введение в историографию крестовых походов (Латинская историография XI—XIII веков)

Ю. Л. Бессмертный.
Феодальная деревня и рынок в Западной Европе XII— XIII веков
e-mail: historylib@yandex.ru