Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Гарольд Лэмб.   Сулейман Великолепный. Величайший султан Османской империи. 1520-1566

Глава 6. Спад турецкой волны

Законодатель
   Селим продемонстрировал свою несостоятельность при первом же испытании. Фактически он оказался более немощным, чем предполагал Соколли. Когда Селим перебрался из Азии в Константинополь, город уже знал о тайне визиря. Толпы янычар, окружившие сераль, требовали подарков. Испугавшись, наследник пообещал им немедленно выдать вознаграждение и отправился в Белград.
   Там, обнаружив полевую армию, оплакивающую кончину султана, Селим спрятался в шатре и велел Соколли изложить свои требования. Первый визирь так и сделал. Селим то ли из-за страха, то ли из-за отсутствия здравого смысла назначил мрачного хорвата пожизненным визирем империи. Сын Сулеймана прожил еще восемь лет, столько же Ибн-Сауд. Соколли же управлял империей еще пять лет при султане Мураде III, сыне Селима.
   Однако сейчас последний из великих османских султанов был мертв. Селим даже не осмелился присутствовать при его захоронении рядом с гробницей Роксоланы в Сулеймании. И хотя впоследствии в серале появлялись выдающиеся деятели, некоторые из которых даже продемонстрировали недюжинные военные способности, на Сулеймане завершилась череда судьбоносных повелителей Османской империи.
   Закат династии османских султанов был внезапным, как падение занавеси. Гораздо более резким, чем деградация Испанской империи после смерти короля Филиппа II. Однако кое-что другое пережило века. Эта была внутренняя сила нации, которая оказалась жизнеспособнее ее правителей, бывших нередко просто марионетками. Турецкая нация пережила Великолепную Синьору Венецию, обширные империи Испании и Австро-Венгрии.
   Она продолжала демонстрировать свою необычайную жизнеспособность, когда произошел раздел Польши, а Португалия сократилась до сегмента Пиренейского полуострова.
   Очевидная деградация Османской династии после Сулеймана и стойкость, выносливость турок как нации – это тайна истории. Многие исследователи этой тайны приписывали последующее падение Османской империи ошибкам Сулеймана, и лишь немногие считали, что он способствовал ее усилению.
   Сам султан говорил о себе мало. Избегая встреч с посетителями, выражая свою волю устами визирей, представая на протяжении сорока шести лет своего правления перед европейцами в качестве руководящей и направляющей силы внушающей страх армии, он оставался почти неизученным. А в последующие столетия его историческая роль была искажена предубеждениями.
   «Чем больше его узнаешь, – считает Роджер Меримэн, – тем величавее он становится».
   Раскрыть тайну личности Сулеймана помогает сравнение деяний султана с их последствиями после его смерти. Поскольку он был обычным турком, его жизнеописание, переданное эскизно, является жизнеописанием турецкого народа в то время, когда Сулейман определял судьбу трех континентов.
 
   Даже в год смерти Сулеймана высказывались различные оценки его деятельности. Европейцы, согласно собственным представлениям, называли его Великолепным. Турки – Кануни, Законодателем. Дотошная хроника «Краткие мировые события» отметила смерть Сулеймана в 1566 году как смерть тирана, который доставил христианам много неприятностей. Шах Тахмасп считал, что правление его испачкано двумя позорными пятнами – убийствами Ибрагима и Мустафы.
   Через пятьдесят лет после смерти Сулеймана в протестантской Англии добропорядочный Ричард Ноллес писал о султане следующее: «Магомет-паша, после того как назначил в Сигетвар турецкого губернатора, созвал разбредшихся солдат и отступил к Белграду. Он держал мертвое тело Сулеймана сидящим в паланкине, создавая видимость, что султан болен подагрой. Янычары легко поверили этому, зная, что султана возили таким образом уже много лет. Они все еще считали присутствие его залогом успеха, хотя теперь он был ни на что не способен». (Есть какая-то ирония в этом последнем марше мертвого султана во главе армии, которую он приучил к дисциплине и порядку).
   Он был высок, как статуя, худощав, с длинной шеей, цвет лица имел бледный, нос длинный, крючковатый, характер – амбициозный и щедрый. Сулейман был верен своему слову и обещанию, более чем кто-либо другой из магометанских королей, его предшественников. Он не желал ничего более достойного, чем овладеть огромной империей, но такой империей, которая счастлива верой в Христа».
   Стопроцентный англичанин хочет поведать о чем-то важном. Он считает Сулеймана достойным такой великой империи. (В преамбуле своей объемистой «Всеобщей истории турок» Ноллес упоминает «победоносную империю турок, наводящую ужас на весь мир».) Бесспорно, турки были опасны, но они оставались великим народом, а грозного Сулеймана нельзя рассматривать изолированной личностью. Он действовал в рамках турецкой традиции.
   Элегия Баки на смерть султана полна искренней печали. Он вводит в нее неизбежные образы Матьяра, мученика, и Гази, завоевателя. Тем не менее стихи рождают щемящее чувство утраты.
 
Неужели падишах не проснется больше от дневного света?
Неужели он не выйдет из шатра, ясный как небеса?
Мы долго блуждаем взглядом по дороге, но нет от него вести
Из той далекой земли…
 
   Помимо печали, вдруг появляется неожиданная мысль:
 
Ты показал всем, что такое справедливость,
С востока на запад ее переносили твои вооруженные соратники,
Как взмах меча…
 
   Это – кульминация элегии. Баки не употребляет здесь таких слов, как «религиозная вера» или «покорение неверных». Сулейман добивался неосязаемой вещи – утверждения права.
   Было ли это расовой терпимостью (в то время когда из Испании были изгнаны меньшинства)? Было ли это правом отдельного человека пользоваться защитой закона, независимо от религии (когда в Европе еретиков довольно часто жгли на кострах)? Было ли это социальной утопией (о которой писал Томас Мор, когда в Англии пытали и вешали бродяг)?
   Сулейман не был мечтателем. Во всех случаях он опирался на турецкую традицию. Ничего не изобретая, стремился приспособить старый обычай не к требованиям века, а к чему-то более совершенному. Дело не в том, что султан мыслил как турок своего времени. Интенсивная учеба, например, практиковалась по меньшей мере со времени Завоевателя. Заслугой же Сулеймана явился перенос бремени управления империей с представителей султанской семьи на отличившихся выпускников школы.
   В демократической атмосфере Турции периода правления Сулеймана было нечто и от модернизма. Сам султан явно отгораживался от общения с народом. Мехмет Завоеватель говорил лицом к лицу со всеми, кто искал с ним встречи. Но обезличенные усилия Сулеймана были направлены на защиту отдельного лица экономически и юридически. Народ по справедливости присвоил ему (после смерти) титул Законодателя.
   Одно из свидетельств деятельности султана сохранилось до сих пор. В некотором смысле он принял Турцию как страну военных лагерей и превратил ее в страну монастырей и медресе (религиозных школ). И это в то время, когда поздний Ренессанс на Западе оставил след в виде дворцов для знати: Эскориал – резиденция испанских королей, дворцы Медичи, замки Валуа, особняки Тюдоров… Обыкновенные мечети, которые Сулейман строил для усопших членов своей семьи, сейчас стали достопримечательностями Стамбула вместе с памятниками его соратникам – небольшой гробницей Барбароссы у Босфора, украшающей общественную площадку для игр, гробницей Пьяли-паши, стоящей в соответствии с его пожеланиями у канала, который выходит к открытому морю. Комплекс Сулеймания расположен рядом с территорией современного университета, здание которого воздвигнуто на вершине холма. Приезжайте в любой город Анатолии, и, если вы обнаружите необычную своей простотой мечеть или живописный фонтан, люди скажут вам, что это работа Синана. В Турции подтвердилась истина: «Что было, то останется».
Обвинители
   Крах династии султанов после Сулеймана был столь значительным, что турецкие историки ищут его причины в правлении Законодателя. Тремя поколениями позже Хоя Бек, весьма честный исследователь, насчитал следующие главные ошибки Сулеймана, способствовавшие упадку и падению Османской империи.
   1. Султан удалился из Дивана, порвав тесную связь с советниками, принятую в Азии.
   2. Он сделал визирями Ибрагима и Рустама, исходя из фаворитизма, а не из заслуг и знатности. В случае с Рустамом он возвысил родственника, что противоречило закону.
   3. Из-за Рустама и Роксоланы женщины получили возможность влиять с помощью интриг на назначение министров. В результате главные евнухи приобрели большую власть.
   4. Богатства, которые было позволено накопить Ибрагиму и Рустаму, нанесли ущерб государству, особенно после того, как они были переданы в вакф (религиозный фонд) на постоянное хранение.
   По мнению Хоя Бека, Сулейман несет ответственность за все это. Султан таким образом подорвал айин (обычай), что имело губительные последствия. Сулейман рискнул разрывом с традицией ради достижения собственных целей.
   Знаменитое смотровое оконце, закрытое решеткой, над заседателями в Диване сохранилось и тоже свидетельствовало против султана. Но это ложная интерпретация. Хотя Сулейман и обособился от Дивана, он присутствовал во всех сферах жизни империи, вникая во все детали управления. Во время вспышки эпидемии чумы в последние годы правления Рустама Огир Бусбек, естественно, захотел выехать на время из города вместе со своим имуществом. Он попросил у Рустама разрешения поселиться на одном из островов, где мог бы заняться любимым делом – изучением рыб и птиц. Дав ему «добро», Рустам вместе с тем разъяснил, что переезд должен быть согласован с Сулейманом. Потому что, если султан, проезжая по улицам, не увидит слуг Бусбека, он может поинтересоваться, где они, и, узнав, что Бусбек со слугами переехал, рассердиться. В конце концов Бусбек перебрался на остров.
   Очевидно, что Сулейман был склонен к экспериментам, позволяя правительству действовать без видимого обозначения султана как главы министров и арбитра в вынесении решений по просьбам и жалобам. Точно так же он поступал в отношении армии.
   В случае с визирями султан ограничился нарушением традиционного порядка в их назначении, подбирая нужных ему людей. Хорошо разбираясь в людях, он выдвинул трех талантливых министров – Ибрагима, Рустама и Соколли, под властью которых империя в течение сорока трех лет совершила большой рывок вперед. Здесь Сулейман провел особо дерзкий эксперимент, отняв руководство государством у представителей Османской династии и передав его наиболее способным людям. Ясно, что он при этом немало рисковал, особенно на последнем этапе своего правления, когда его скрутила болезнь. Но пошел на такой риск, начав с назначения Ибрагима в первые годы своего правления.
   Точно так же он не верил в свою собственную способность и способность своих наследников завоевать во главе мощной империи мир Ренессанса, что частично удалось добиться прежним османским султанам. Часто говорят, что из-за гибели Мустафы и Баязида приход к власти Селима-пьяницы спровоцировал упадок Османской империи. Но возможно, из-за пугающей немощи сыновей Сулейман и относился к ним с беспримерной жестокостью при появлении первых признаков нелояльности с их стороны. Баки называл султана «беспощадным как судьба». И можно говорить определенно, что безжалостные казни осуществлялись султаном главным образом внутри семьи (Фархад-паша и Ибрагим были его зятьями).
   В отсутствие Сулеймана и Соколли такому прецеденту было бы трудно последовать. В визарат (совет министров) стали назначаться фавориты. Те, в свою очередь, назначали своих фаворитов на другие выгодные должности. Однако суровое обучение в школе сераля продолжалось как прежде. Блестящие визири, например, из семейства Купрулу были призваны оздоровить атмосферу упадка в серале. В горниле исторических испытаний визири оказались гораздо способнее своих повелителей.
   После смерти в 1578 году Мехмета Соколли, когда обострилась борьба за власть между визаратом и гаремом, школа сераля неизменно играла стабилизирующую роль в империи. Очень скоро рекрутирование «посвященных» детей прекратилось, по крайней мере вне пределов самой Турции. Туркам было позволено учиться в привилегированной школе. Обучение в ее стенах не отставало от требований времени до XVIII века, а ее традиции продолжали сохраняться до прошлого столетия (XX века).
   «Идея образования, развивающего способности ученика в полном объеме, чрезвычайно современна. – Так считает профессор Альберт Любиер, который произвел детальное исследование истории османского режима. (Название его труда приводится в библиографии.) – Во время правления великого Сулеймана не было общественного устройства, которое могло бы сравниться с османским режимом… по силе, простоте, быстродействии и престижу внутри страны и за рубежом».
Правление женщин
   Со смертью Сулеймана кончилось действие «силы, беспощадной как судьба», которая поставила османскую семью на службу империи. Селим II сразу привез в сераль вместе со своим имуществом сто пятьдесят женщин разного пошиба. Медленно, но неуклонно османские султаны стали платить высокую цену за потомство от рабынь. Женщины, освободившись от жесткого контроля, сначала незаметно, затем все более открыто и неистово стали добиваться привилегий, богатства и, наконец, власти.
   Общепринято, что начала эту борьбу Роксолана. Она создала прецедент. Обустройство Роксоланы в хорошо охраняемом серале оказалось небезопасным. В многолюдных коридорах и помещениях сераля женщинам было нетрудно шептаться с заседателями Дивана. Женщины проживали и спали вблизи своих черных охранников, которые располагались напротив белых стражников у входа в сераль. Сокровищница находилась рядом с внутренней Тронной комнатой.
   Более значимым, чем это удобное соседство, был тот фатальный факт, что устное слово турецкого султана обладало деспотической силой, а повелитель не был застрахован от влияния женщин. Сам Сулейман не был свободен от влияния одной женщины, хотя и не позволял ей руководить собой. Селим, поддававшийся настроениям, тем не менее придавал большое значение исполнению Соколли обязанностей визиря, поскольку тот игнорировал интриги гарема. Однако, когда запои Селима участились, власть в гареме приобрела его первая кадын Hyp Бану. Будучи матерью Мурада, она вытребовала для себя титул матери султана после смерти Селима. Таким образом, впервые мать султана стала содержать свой собственный двор в серале. Hyp Бану не намеревалась расставаться со своей властью в пользу первой кадын своего сына. Ее внутренняя Тронная комната должна была оставаться таковой.
   Затем, после убийства престарелого Соколли, был устранен последний барьер наследованию женщинами власти. Последовавший за этим век был назван турками Кадынлар султанати (Правлением фавориток). Мурад приблизил к себе прекрасную венецианку, женщину из дворянской семьи Баффо, известную в гареме под именем Сафия, Светлая. Светловолосая или рыжеволосая пленница турецкого капитана, а может быть, секретный агент, внедренный в гарем дальновидными венецианцами, Сафия отстаивала интересы Венеции в престолонаследии в пользу своего сына, как это раньше делала Роксолана.
   Поскольку Мурад увлекался женщинами, Hyp Бану, его мать, подыскивала ему любовниц, способных отвлечь султана от опасной Сафии. Мурад с готовностью отдался развлечениям, ведь и его отец замыкался в гареме, а государственными делами управлял Диван… Это, к слову сказать, благоприятно отразилось на делах. Престиж Османской империи в Европе возрос после того, как Венеция присоединилась к Франции в эксплуатации режима капитуляций. Однако с поставками в гарем многочисленных женщин с рынков рабынь усиливалась власть смотрительницы за женщинами. Сафия, возможно руководимая венецианцами, определенно влияла на действия турецкой армии и флота. Торговка бриллиантами, еврейка по имени Чиарецца, служила посредницей для ее связи с венецианским дипломатическим комплексом, Магнифика Комунита.
   С возвышением Сафии были умерщвлены девятнадцать сыновей Мурада от других женщин! Сделавшись матерью наследника султана, она приобрела колоссальные возможности влиять на операции турецкого флота.
   Когда заступил на трон ее сын Мурад III, Сафия встретила растущее сопротивление. Венецианская мать султана в гареме была, возможно, замкнутой и недоступной, но вне его ее считали смертоносной фурией. Из-за решетки смотрового окна она следила за дебатами в Диване, не имея возможности находиться там собственной персоной.
   В период максимального обострения борьбы между ней и визаратом Сафия стала поставлять своему сыну женщин, чтобы он не отвлекался на государственные дела. Однако восстание на северной границе империи позволило военачальникам вырвать Мурада из сераля и поставить его во главе армии, совершавшей поход в Венгрию, как это часто было при Сулеймане, начиная с его первого похода в тридцатилетнем возрасте.
   Когда в отсутствие султана поставки женщин в гарем не прекратились, Сафия была устранена единственно возможным способом. Ее задушил в постели евнух другой женщины. Это было одно из многих убийств.
 
   Все начиналось изнутри перенаселенного сераля. Как только сын султана начинал претендовать на власть, он становился объектом интриг женщин, едва достигших половой зрелости. Последствия заключения в гареме сразу же сказывались на наследнике, заступившем на трон, который держался гарема и попадал под влияние кадын и их окружения. Такое положение дел способствовало, в свою очередь, усилению власти аги янычар (который, подобно главе преторианской гвардии, формировал охрану дворца). Отдельные женщины редко могли быть уверенными в своем превосходстве без поддержки смотрителей за женщинами гарема и аги. К этому треугольнику неожиданно добавлялся четвертый фактор в лице выпускников дворцовой школы, расположенной на противоположной стороне третьего дворика сераля.
   Поэтому, вопреки сплетням, выходившим из дверей гарема, – одни из которых были известны как «Двери шалей», а другие как «Двери похорон» женщин – вопреки фантастическим историям, приукрашенным в Галате и там преувеличенным с добавлением пикантных подробностей разными путешественниками, искавшими наиболее сочные сюжеты из жизни «Большого Серальо», вмешательство кадын в государственные дела империи могло быть исключительно эпизодическим. Как правило, это случалось тогда, когда женщина старшего возраста пыталась сохранить свою власть над молодыми обитательницами гарема.
   Жизнеспособность османского режима подрывало воспитание в гаремной среде. Внук Мехмета III был, несомненно, слабоумным. Другой внук, Осман, был убит янычарами.
   Затем первая кадын гарема по имени Кюсам попыталась приобрести такую же власть, какой обладала Сафия. Однако ее сын Мурад IV отверг влияние гарема и увлекся военным делом. От пьянства и болезней молодой султан унаследовал робость Селима II. Говорят, Мурад умер в припадке страха перед затмением солнца.
   Возможно, слабоумием страдали и Мурад, и его брат Ибрагим. В любом случае их неспособность противостоять интригам матери приводила к конфронтации между различными силами в серале, не уступающей по трагичности шекспировской трагедии «Гамлет».
   Молодой Мурад, умиравший в своих спальных покоях, искал удовлетворения в том, чтобы ненавистный ему Ибрагим умер раньше его. Оба брата были последними потомками мужского пола правящей османской семьи. Мурад назначил одного из фаворитов, главу оруженосцев, своим наследником. Он велел казнить Ибрагима, который был заключен в одно из помещений рядом с покоями султана. (Это была предтеча знаменитой «клетки», в которой часто содержались братья наследника султана и их дети в целях изоляции от окружающего мира.) Если бы повеление Мурада о казни было исполнено, то это оборвало бы династию Османов, уничтожило бы айин (обычай) и сделало бы неопределенной судьбу империи.
   В условиях кризиса правления ближайшее окружение Мурада испугалось выполнить его повеление, тем более что его исполнителям грозила карами Кюсам. Они сообщили умирающему султану, что Ибрагим якобы задушен.
   Говорят, после смерти Мурада Ибрагим был так напуган, что забаррикадировался в своей камере, когда к нему прислали людей, чтобы выпустить его на волю. Даже когда Ибрагима опоясали мечом Османа, назвав султаном, животный страх его не покинул. Он боялся матери, дворцовых заговоров, и эта боязнь провоцировала безумные поступки. Еще больше, чем Иван Грозный, умерший два поколения назад, Ибрагим был подвержен фантастическим видениям, терроризируя окружающих. Его короткое восьмилетнее правление было отмечено пагубным превосходством гарема над государственной властью.
   Ибрагим казнил своего способного визиря Кара Мустафу, преемник которого, естественно, позволял султану предаваться любым фантазиям и извращениям. Так же поступала в своих корыстных интересах Кюсам. Слабоумный молодой человек, проведший в ожидании палача с тетивой от лука несколько лет в заключении, взял реванш за это в стиле Калигулы. Он «отыгрался» на обитателях гарема.
   У него были странные причуды – душиться сверх меры духами, наряжаться в меха, особенно в соболиные шубы. (Из-за этого бюджетные средства империи тратились на серую амбру и меха.) Он украшал комнату зеркалами, требовал доставлять к нему девушек, не искушенных в гаремных хитростях, награждал каждого из своих приближенных, кто выдумывал новый способ стимулирования половой энергии. Говорят, однажды заставил всех женщин в своей комнате раздеться догола и скакать вокруг него на руках и коленях, как стадо кобыл, в то время как сам он изображал из себя жеребца.
   От обожания духов Ибрагим перешел к обожанию бриллиантов. Его страсть к раритетам опустошила сокровищницу. Женщины, вынужденные уступать его сексуальным вожделениям, вознаграждали себя тем, что для них приобретались на рынке драгоценности и роскошные наряды. Ибрагим дал указание торговцам держать свои лавки открытыми днем и ночью.
   За пределами сераля причуды султана были не так заметны. Казначеи же сокровищницы отмечали, что никогда еще сераль не производил таких обильных трат, как в то время. Казна опустела. Крестьяне, на улицах усматривали в блеске изумрудов в бороде Ибрагима дьявольский знак. В течение ряда лет постоянно вывозились трупы из Дверей похорон.
   Ныряльщик, проникший в глубь небольшого водоема сераля, вынырнул оттуда с криком ужаса. На дне он увидел ряды стоящих мертвых женщин. Закутанные в саваны, они покачивались от течения. (Обитательницы гарема удалялись из него тайком. Их зашивали в мешки, к ногам привязывали камни. Потом ночью выбрасывали в водоем из шлюпок. Камни притягивали жертвы ко дну, а тела торчали вертикально).
 
   Гарем, обслуживавший безумные фантазии Ибрагима, фактически управлял империей. Против этого неуклонно росло сопротивление различных сил. Наконец представители всех родов войск потребовали от матери султана Кюсам низложить Ибрагима и поместить его в «клетку», а на трон возвести сына султана Мехмета.
   Когда Ибрагим воспротивился этому, во дворец ворвались сипахи и по указанию муфтия убили его. Таким образом, османский султан Ибрагим был задушен по приказу верховного шариатского судьи.
   Престарелая Кюсам, однако, не уступила своей власти новой матери султана Тюркхан Султан. Она все еще располагала козырной картой – поддержкой аги янычар. Казалось возможным в случае захвата янычарами власти, что молодой Мехмет будет отстранен от власти, а на трон взойдет его младший брат.
   Между тем формировались новые силы, выступавшие против Мехмета и Дивана. Учащиеся закрытой школы встретились на ипподроме с сипахи, уволенными со службы, и потребовали привлечения к суду убийц Ибрагима.
   Наряду с борьбой враждебных партий при дворе возникло общественное движение за установление законности и порядка, а также прекращение произвола самой султанской власти.
   Кюсам пустила в ход козыри и проиграла. Ее сообщниками в заговоре были глава оруженосцев, большинство черных евнухов и янычары со своим агой.
   Борьба за контроль над сералем началась с того, что Кюсам уговорила главу садовников открыть ночью ворота внутренних двориков вооруженным янычарам. Предполагалось, что они захватят спящего визиря и увезут его с собой в качестве заложника. Захват сераля казался неизбежным, но визирь перехитрил янычар. Он сказал, что намерен созвать заседателей Дивана и удовлетворить требования янычар. Уйдя от них, скрылся в третьем дворике, закрыв ворота на запор.
   Пока дворик оборонялся, хотя только лишь подростками и слугами, были приняты меры к розыску Кюсам. Она спряталась в своей комнате. Старуху вытащили из сундука для хранения одежды. С нее сорвали драгоценные украшения и роскошное платье. Затем задушили, а тело выбросили за ворота.
   За этим последовали казнь главарей заговора и перевод школы из внутреннего дворика. Туркхан Султан была достаточно мудрой, чтобы предпочесть безопасность власти. Она уступила общественным требованиям. Визирем стал один из блестящих представителей семьи Купрулу. Таким образом закончилось правление женщин через сто лет после того, как Роксолана перехватывала письма сына Сулеймана Мустафы из Амасии.
   (Этот очерк об упадке нравов в гареме опирается на рассказы иностранцев, проживавших в то время в Турции, а те, в свою очередь, черпали сведения от разносчиков бесчисленных сплетен о внутренней жизни сераля. Большей частью эти события достоверны, но они должны быть соотнесены с новейшими исследованиями истории Турции. Свидетельства иностранцев так долго повторялись, что легенды стали фактами, а факты – легендами. Знакомясь с эпохой Сулеймана, следует отбросить часто повторяемые выдумки, почерпнутые из некоторых трудов западных историков, о том, что первый визирь Ибрагим был евнухом, что женщины из султанской семьи выдавались замуж только за евнухов, чтобы не могли иметь детей, что Михрмах и обитательницы гарема требовали захвата Мальты только потому, что галеры рыцарей перехватили торговые суда с грузами одежды и драгоценностей для этих женщин, что Селим приказал захватить Кипр лишь потому, что с этого острова импортировались его любимые вина, и т, д. К своим оценкам Сулеймана как «великого турка» и «грозного турка» иностранцы добавили оценку его как «безмолвного турка». Вероятно, никакой другой народ в истории не оценивался так долго сторонними наблюдателями с таким предубеждением, как турки. Новейшие ученые взялись за показ турок такими, какими они были).
Побудительные мотивы
   Что касается самого Сулеймана, то его темную сторону мы можем разглядеть сейчас отчетливее. Сильная личность, эволюционировавшая к жестокости. Светлую сторону этого известного человека, состоявшую в том, что он стремился к свершениям, выходящим за рамки его эпохи, мы замечаем эпизодически. Только последствия его деяний свидетельствуют о ней более определенно. Кто из других великих деятелей прошлого к западу от Константинополя – от Генриха VIII до Екатерины Медичи – оставил столь обширную библиотеку?!
   Сэр Чарльз Омэн пишет о Сулеймане: «Он закрепил форму Османской империи. Ее длительное существование после его смерти в большой степени результат его деятельности. Понадобилось несколько поколений бездарных правителей, чтобы разрушить империю».
   Месье де Тевоно столетием позже (Франция времен кардинала Мазарини) писал о прочной сельскохозяйственной основе страны, благосостоянии крестьянства, изобилии основных продуктов и приоритете государственных интересов в деятельности правительства: «Все дела империи находятся в ведении визиря. Он освобождает Великого синьора (Мехмета IV, который был еще слишком молод после казни султана Ибрагима) от государственных дел и требует за это только титул. Это весьма тяжелое бремя ответственности».
   В сфере внешней политики курс Сулеймана на укрепление дружбы с Францией и столь же про: свещенной Польшей был продолжен Соколли и последующими визирями. Позже он стал основой политики Турции. К этому времени, однако, обнаружилась вся пагубность режима капитуляций.
   Во внутренней политике терпимость к национальным меньшинствам и разным религиям довольно быстро сошла на нет. Ее сменила хищная корысть. Патриархи христианских церквей, от которых требовали все больше денег, были вынуждены увеличить сборы средств со своей паствы. Их положение стало безвыходным и невыносимым. В условиях показной свободы вероисповедания их обязывали служить сборщиками налогов для турок. Уже в правление внука Сулеймана Мурада католические церкви в Константинополе были захвачены и превращены в мечети.
   В это время ужесточилась миссионерская деятельность турок. Может, это совпадение или связано с ростом внутреннего богатства, но тогда же увеличилась собственность, переданная в вакф. Наблюдательный Бусбек заметил в Амасии, что Сулейман «столь же озабочен распространением своей веры, сколько расширением империи». Современные ученые, такие, как Темперлей и Любьер, считают, что «религиозная экспансия турок в период правления Сулеймана была более опасной, чем военная».
   В отношении силы воздействия шариатских законов мнения современных ученых разделились. Религиозное рвение довольно длительное время служило стимулом прогресса турок. Но на определенной стадии оно стало играть деструктивную роль. Не изменяясь в мире перемен, оно вызывало чувство фатализма, нежелание усваивать новые знания, что располагало турок к ностальгии и медлительности – полная противоположность динамичным деятелям эпохи Сулеймана. Симптоматично, что наиболее радикальной из реформ Ататюрка, проводившихся через четыре столетия после Сулеймана, было упразднение отжившей религиозной догматики. В последнем, правда, великий реформатор не слишком преуспел.
Разрушительные силы
   В отсутствие железного контроля со стороны Сулеймана и Соколли доходы от торговли потекли в руки алчных чиновников. Возросли налоги, пошлины взимались с любой коммерческой сделки. Этому проложили путь как Ибрагим, так и Рустам. Ко времени Ноллеса доходы империи выросли до цифры более чем в восемь миллионов дукатов ежегодно. Ко времени Рюкота они достигли одиннадцати миллионов дукатов. В период столетнего правления фавориток знати распродавались ленные владения, обесценивались деньги.
   Верфи стали выгодным местом службы привилегированных лиц и источником нетрудовых доходов. С тех пор как капутан-паша выудил из казны огромные средства на строительство и оснащение флота, его пост стал источником обогащения. Корабли, экипажи которых состояли на жалованье и довольствии, редко выходили в море. (В эпоху морских завоевательных походов под командованием Барбароссы, Драгута и Пьяли флот окупал себя.) После хаоса 1640 года число капитанов галер, состоявших на жалованье, достигло четырехсот шестидесяти. Но из них не более ста пятидесяти человек выходили в море, огибая дворцовый мыс.
   Позднее команды кораблей стали формироваться из дисциплинированных янычар, которые недолюбливали морскую службу.
   «Они укомплектовывают экипажи кораблей в основном солдатами и даже янычарами, – пишет Тевоно, – но парни, которых не вдохновляет расставание с берегом, уходят в море против своей воли. И если у них появляется возможность откупиться, то они это делают. Тех, кто отбывает сезон судоходства на кораблях, называют сафарли, то есть путешественниками. Три дня перед отходом кораблей они слоняются по улицам с тесаками в руках, выбивая асперы из повстречавшихся на пути христиан и евреев, а иногда и турок».
   Факты продажности чиновников верфей обнаружил Рюкот: «Из-за большой себестоимости строительство галер и судов – что не учел первый состав этого правительства – опустошилась казна империи. Из-за хищений чиновников и бездарного руководства верфи были сданы в аренду на три года вперед. Лишь благодаря мудрости знаменитого визиря Купрюлу все было выкуплено и восстановлено».
   Достопочтенный британский консул неосознанно коснулся еще одного источника утечки доходов империи, отметив, что его соотечественникам «следует считать благодатью то, что мы почувствовали пользу и преимущество свободной торговли и дружеских связей с турками… это началось во время правления благословенной памяти королевы Елизаветы… и, будучи усовершенствованным под блестящим руководством той самой уважаемой купеческой компании Леванта, принесло Британскому королевству большую выгоду, а также благодеяния многим тысячам англичан. Благодаря свободной торговле его величество получает большие доходы от пошлин без всяких затрат».
 
   Существует популярное и, очевидно, устойчивое мнение, что османские турки в зените своего могущества забавлялись женщинами чуть ли не со всего Ближнего Востока, что эти женщины, переполнявшие гаремы, служившие танцовщицами и одалисками, тоже способствовали краху империи. Это одна из новейших легенд, по крайней мере относительно эпохи Сулеймана, безраздельно захватила воображение Запада.
   Правившие империей султаны в некотором роде действительно скрещивались с особями разных национальностей, и результаты этого легко прослеживаются. Сулейман не был исключением. Но важно понять и то, что простые турки вовсе не следовали примеру своих султанов. В среде начиная с командиров янычар и тымариотов, вплоть до обычных крестьян интернациональные брачные отношения не были распространены. Другие малые народы Турции также придерживались в основном браков между соплеменниками.
   Позорная работорговля была главным образом средством наживы на пленных. Более состоятельные османские турки – весьма немногочисленные во время Сулеймана – использовали рабов и рабынь только в домашнем хозяйстве. Шариатский закон устанавливал пристойные отношения между хозяевами и рабами, в отличие от Европы.
   В то время большим гаремом располагал любвеобильный Аяс-паша. Барбаросса тоже брал в жены женщин в каждом порту. Но руководители государства, такие, как Ибрагим, Рустам, Соколли, Пьяли и другие, взяв себе в жены женщину из семьи султана, были вынуждены оставаться моногамными.
   В целом турецкие государственные деятели, от Сулеймана и ниже, были менее подвержены влиянию интернациональных браков, чем европейские королевские дворы того времени. (Особенно отличались в манипуляциях брачными связями Габсбурги. Филипп брал себе в супруги по очереди португалку, англичанку, француженку и австрийку. Если было на кого накинуть мантию Синей Бороды, то больше всего для этого подходили крепкие плечи Генриха Тюдора).
Легенда о войне
   Как военный деятель Сулейман оставляет парадоксальное впечатление. Традиция требовала от него играть роль командующего непобедимой армии, совершающей завоевательные походы в «зону войны». Что он делал на самом деле, составляет самую сокровенную сторону его жизни.
   Во время правления Сулеймана и особенно после его смерти произошло резкое падение боеспособности кавалерии феодальных рекрутов. Трудно сказать, была ли в этом вина Сулеймана.
   С другой стороны, он увеличил регулярную армию, численность янычар и сипахи. Ко времени его смерти жалованье из государственной казны получали 48 316 солдат, причем это жалованье было удвоено, после того как Сулеймана опоясали мечом Османа.
   Сулейман преобразил корпус янычар, имевших до него монашеский и нищенский вид. Ослабил для них ограничения, разрешив им браки, позволив рекрутировать в корпус турок. Вероятно, эти элитные войска в любом случае не могли не деградировать со временем.
   Что касается личных заслуг султана в военной сфере, то, как ни парадоксально, они состоят в том, что он не давал совершить армии. Начиная с Родоса и кончая Мальтой, в течение сорока четырех лет Сулейман не разрешал аскерам предпринимать карательные операции. Удерживал их от неоправданных реквизиций зерна у земледельцев стран, где велись военные действия.
   Вскоре после смерти Сулеймана его сын Селим II повелел начать строительство Волго-Донского канала в степи, от чего отказался покойный султан. Хотя турецкие корабли, войдя в реку Дон, оставили необходимые материалы для строительства, экспедиция в степь завершилась безрезультатно из-за козней крымских татар.
   Мурад, внук Сулеймана, ввязался в большую войну с Персией, которой его дед стремился избежать. Война длилась двенадцать лет, получив название «долгой войны», и не принесла обеим империям ничего, кроме истощения.
   В 1683 году амбициозный визирь Кара Мустафа предпринял последнюю осаду Вены, от которой воздерживался Сулейман. Провал осады ознаменовал ослабление османской военной мощи в условиях, когда совершенствовалось вооружение, возрастал боевой дух и повышалось искусство фортификационных работ европейцев. Полководцем, который привел армию спасения Вены, был поляк, Ян Собецки. Сулейман заботился о поддержании дружественных отношений с Польшей.
   В вопросах престижа Сулейман был бескомпромиссен. Престиж боевого искусства Османов держался высоко, пока не была предпринята реальная осада Вены.
   В непосредственном военном руководстве Сулейман добился двух замечательных достижений. Дважды в условиях приближавшейся зимы, находясь на значительном расстоянии от Турции, он выводил армию из враждебных горных мест. Султан благополучно довел ее из Вены в Константинополь, из Тебриза – в Багдад. Для Наполеона в Москве подобная операция оказалась непосильной – во всяком случае, он покинул армию во время отступления.
   Сама турецкая армия представляла собой еще один парадокс. Хотя ею командовал деспот, однако в определенном отношении она была демократичной в современном понимании. Большинство ее офицеров получали подготовку в государственных военных учебных заведениях. В армии не существовало никаких социальных барьеров. Полевой командир в ходе сражения мог вполне занять место генерала.
   Поскольку командный состав, включая султана, жил среди войск, ему приходилось быть на переднем крае сражений. Сам Сулейман попадал под артиллерийский огонь на Родосе, у Мохача и под Веной. Потери в командном составе были велики. Старый обычай требовал от командиров делить опасности и награды с солдатами. В результате между военными начальниками и подчиненными сложились прочные связи братства, неведомые в то время другим армиям. В тогдашней Европе повсюду командные должности, как правило, приобретались либо в силу знатного происхождения, либо благодаря монаршей милости. Командующие редко видели свои армии и если присутствовали в начале сражения, то часто отсутствовали при его окончании. Исключением был Карл V в сражении под Алжиром, а также командиры рыцарей.
   Одна легенда о Сулеймане не умирала до последнего времени. Она состояла в предположении, что он стремился завоевать Среднюю Европу, но потерпел неудачу.
   Добросовестный историк Роджер Меримэн делает решительный вывод (1944) о том, что Вена определила судьбу современной Европы. «Осада Вены поражает воображение. Никогда еще христианская Европа так дерзко не подвергалась угрозе со стороны магометанской Азии и Африки. Распорядись судьба иначе, мировая история пошла бы другим путем».
   Этот вывод действительно поражает воображение. Но целью похода Сулеймана в 1529 году была Буда, расположенная на берегу Дуная, который огораживает Большую Венгерскую равнину. В турецких источниках нет никакого указания на то, что султан намеревался захватить Вену. И собственные записи Сулеймана, к которым следует отнестись особенно серьезно, подтверждают, что таких намерений у него не было.
   «Это была определенно самая большая опасность для Европы, – писал еще раньше (1937) сэр Чарльз Омэн, – в длительном противоборстве династий Габсбургов и Османов. Если бы Вена пала, султан сделал бы ее местом зимовки своей армии и плацдармом для последующего завоевательного похода в Германию».
   Но ведь Сулейман даже в Буде не оставлял гарнизона янычар несколько лет после 1529 года. Его войска не занимали всей Венгерской равнины, примыкающей к этой самой Германии. Каким образом турецким всадникам, совершавшим рейды только в летние месяцы, удалось бы контролировать заснеженные зимой горные районы Германии, остается только догадываться.
   Легенда просто выросла на той почве, что победоносный султан Востока повел свою армию в Европу, чтобы вырвать ее из-под власти могущественного императора Запада. Поскольку решающего сражения между ними не состоялось, в легенде ее место заняла осада Вены. Соответственно Карл V фигурирует в легенде как организатор успешной защиты города (на помощь которому он направил всего семьсот испанских кабальеро), в то время как Сулейман представлен азиатским завоевателем, вынужденным повернуть назад после неудачной осады Вены.
   Из этого вышла занимательная история, которую с удовольствием пересказывают, но, к сожалению, в ней нет правды.
Легенда о пиратах и Лепанто
   Очень давно кто-то стал называть турецких капитанов пиратами и корсарами с Варварского берега. Началось это не во время Сулеймана, тогда эти определения не употреблялись. Их нельзя обнаружить даже в объемистом труде Ричарда Ноллеса.
   Между тем капитаны не были ни пиратами, ни корсарами с Варварского берега, ни алжирскими морскими предводителями. Не было у них и никаких пиратских баз. Тем не менее все эти определения можно найти в современных исторических трудах на Западе. Вдобавок можно прочитать, что морское могущество турок закончилось с началом пиратских рейдов Барбароссы или после битвы при Лепанто. Ни одно из этих утверждений не является истинным.
   Каковы бы ни были этические установки Хайр эд-Дина Барбароссы – а из него вышел бы великолепный пират, – он плавал только под одним турецким флагом, рядом с которым укреплял собственную эмблему. Барбаросса имел адмиральский чин, получал жалованье из турецкой казны, строил корабли на турецких верфях, осуществлял план морской войны одного государства против полудюжины других.
   Главный противник Барбароссы Андреа Дориа обычно представляется адмиралом Священной Римской империи, хотя он менял свои флаги так же, как и покровителей. В состав генуэзского (французского) имперского флота входило тринадцать судов, принадлежавших Дориа. Он требовал себе часть морской добычи (как это делал Барбаросса). Кто же из них обоих не был пиратом?
   Эти флотоводцы командовали большими эскадрами, от операций которых зависела судьба целых государств. Знаменитая испанская армада 1588 года преподносится как небывалая в истории попытка одного государства завоевать другое, Англию. Однако мощь этой армады, состоявшей из 132 кораблей с 21 621 солдатом и 8 066 матросами на борту, была почти такой же, как мощь эскадры Карла V, чей поход завершился катастрофой вблизи «пиратского гнезда» – Алжира. Испанская армада 1588 года была вместе с тем менее мощной, чем эскадра Дориа у Превезы или флот у Лепанто.
   Что касается не менее знаменитой битвы у Лепанто, то вот правда о ней.
 
   Морское соперничество, начавшееся между Сулейманом и Карлом, долго не прекращалось и после смерти обоих. После 1568 года Филипп II в стремлении навязать европейской империи испанское руководство, начал уничтожать мятежных мавров в провинции Гренада.
   В отместку или из желания совершить собственный завоевательный поход Селим II послал турецкую эскадру захватить Кипр. Селим Пьяный ни при каких обстоятельствах не стал бы возглавлять свою армию, но он мог спокойно отправить в море с боевой задачей флот, который не нуждался в присутствии султана. На захвате этого последнего венецианского острова, расположенного, однако, южнее анатолийского выступа, настаивал Пьяли, хотя Мехмет Соколли занял в отношении такого предприятия осторожную позицию.
   Селим уподобился своему отцу в том, что вынес вопрос на суд Ибн-Сауда:
   – Когда мусульманская страна завоевана неверными, должен ли благочестивый государь вернуть ее под власть ислама?
   Ответ на такой вопрос мог быть только утвердительным. В начале лета 1570 года многочисленный турецкий флот вышел в море к берегам Кипра. Им командовал Лала Мустафа, бывший наставник Селима, спровоцировавший гибель Баязида.
   (В это время Фрэнсис Дрейк, ученик английского адмирала Джона Хокинса, отправлялся к испанскому побережью на корабле под названием «Паша» с поручением королевы нападать на испанские суда. Теперь он добавил Филиппу беспокойства, скопировав рейд Драгута на Кадис. Это случилось до того, как британский посол попросил у турок помощи в борьбе против испанских «идолопоклонников»).
   Кипрская крепость Фамагуста защищалась потомками крестоносцев, итальянскими наемниками и греками. Они выдержали артиллерийские бомбардировки и подрывы мин солдатами Лала Мустафы в течение одиннадцати месяцев, то есть до августа 1571 года. Затем крепость капитулировала на условиях, близких тем, которые однажды Сулейман предложил на Родосе – свободное отбытие гарнизона на Крит, гарантии безопасности жизни островитян и их прав. Но Лала Мустафа не был похож на Сулеймана. Едва защитники крепости сели на корабли, как их схватили, командиров безжалостно убили.
   После вторжения турок на Кипр молодой живописец Эль Греко бежал с острова в Испанию и там создал шедевры, обессмертившие его имя.
   Между тем Великолепная Синьора Венеция, которая со времени сражения у Превезы наслаждалась длительным и благодатным миром с турками, убеждала европейские столицы провозгласить крестовый поход против Османов после того, как один из ее лучших островов подвергся нападению. Несколько столиц откликнулось, пока венецианская эскадра благоразумно уклонялась от встреч с турецкими галерами, которыми командовал Улудж Али, бывший помощник Драгута (европейцы называли его Очиалу). Императора Максимилиана венецианцы не смогли убедить в том, что они искренне стремятся принять участие в крестовом походе.
   Во всяком случае, помощь Кипру откладывалась до тех пор, пока не был потерян последний оплот крестоносцев, а в Испании истреблены все мавры. Только после того как испанцы закончили войну с маврами, их силы под командованием единокровного брата Филиппа дона Хуана Австрийского – незаконнорожденного сына Карла – присоединились к армаде, концентрировавшейся в Адриатике. Примерно двести двадцать семь судов разных типов с двадцатью тысячами солдат на борту, многие из которых были вооружены аркебузами новых моделей, скопилось близ острова Корфу. Однако время было упущено, Кипр уже капитулировал.
   Между командирами армады возник жаркий спор относительно дальнейших действий. Двадцатишестилетний дон Хуан, склонный к решительным действиям, настоял на выходе армады в море для поисков турецкой эскадры, находившейся невдалеке, в Коринфском заливе.
   Так произошло морское сражение у Лепанто, изображенное на стенах Ватикана и Дворца дожей в Венеции.
   Триумф в тот момент был настоящим, поражение турок полное. Они потеряли почти все свои галеры. Специалисты говорят, что большое количество турецких кораблей скопилось в тесном устье залива недалеко от города Лепанто. Они не могли маневрировать, и в этих условиях перевес был на стороне крупных галер, лучшего вооружения и более эффективного огня европейцев. В этой битве погибли многие турецкие капитаны. Но левый фланг турецкого боевого строя кораблей под командованием Улудж-паши не только вышел без потерь из битвы, но даже прихватил с собой в качестве трофеев венецианскую галеру и боевой флаг Великого магистра Мальты.
   В сражении при Лепанто Мигель де Сервантес получил рану, сделавшую его инвалидом. Его пятилетние приключения в качестве пленника турок в Африке после ранения, должно быть, дали пищу для написания многих страниц бесподобного «Дон Кихота».
 
   С победой у Лепанто и потерей Кипра корабли потрепанной армады дона Хуана встали на зимний ремонт и переоснащение. Возник вопрос, что теперь делать огромной эскадре, когда грозный турецкий флот перестал существовать.
   Венецианцам не удалось договориться с Филиппом, который вел переговоры путем переписки на расстоянии. Выдвигался план возвращения африканского побережья или его части, а также план возвращения венецианских островов или нескольких из них.
   Переговоры еще не кончились, когда весной пришла невероятная весть. Турецкий флот, который, как утверждалось, потоплен, сел на мель или сдался у Лепанто, снова вышел в море из Дарданелл и направляется на новую битву с европейцами.
   Военный совет европейской империи редко переживал подобный шок.
   А случилось вот что. Как утверждали, Улудж Али вернулся в Турцию с сорока семью галерами. Пьяли-паша, теперь уже слишком старый для руководства боевыми действиями флота, прочесал все порты по Босфору в поисках пригодных кораблей. Кроме того, Мехмет Соколли повелел, чтобы в период между октябрем и апрелем было построено и спущено в воду сто восемьдесят новых галер.
   Верфи Золотого Рога, работая день и ночь, каким-то образом выполнили это повеление. Новый флот вышел в море под командованием капутан-паши Улудж Али с рекрутированными янычарами, сипахи и тымарами на борту. Его численность составляла сто шестьдесят единиц.
   Флот был плохо оснащен, а солдаты не имели достаточной подготовки для морского похода. Он представлял собой армаду, командовать которой больше всего опасался Барбаросса. Но эскадра производила внушительное впечатление и следовала своим курсом.
   То, что случилось потом, нельзя обнаружить запечатленным красками на стенах итальянских дворцов.
   Наступило лето, и воссозданный турецкий флот бороздил море. Новый венецианский флотоводец, заменивший того, который возражал дону Хуану, ожидал принятия командования над испанским флотом. Но тот не показывался. Однако турки были слишком сильны, чтобы венецианский флот осмелился выступить против них самостоятельно.
   Когда же дон Хуан Австрийский вернулся с долгожданными приказами Филиппа и европейский флот достиг численности двести парусов, эскадра Улудж Али долго не обнаруживалась. Он незаметно проскользнул мимо европейских сторожевых судов в укрепленную бухту Модон, к югу от Лепанто. Там он попросил помощи армии в ремонте кораблей, дающих течь или непригодных к дальнейшему плаванию.
   Это поставило дона Хуана перед дилеммой. Он не мог осуществлять боевые операции в море, имея позади себя внушительный боевой флот Османов. Не осмеливался он и штурмовать укрепленный порт. Это было бы новой Превезой. Испанские войска под командованием Алесандро Фариезе де Парма (который в будущем стал знаменитым на Западе генералом) высадились недалеко от бухты Модон, рассчитывая сразиться с турками. Однако турецкая армия воздержалась от сражения. Когда наступила зима, дон Хуан в раздражении отбыл на Сицилию. Венецианцы ушли в Адриатику.
   После этого Улудж Али увел свой призрачный флот с захворавшими командами назад к Дарданеллам, чтобы подготовиться к новому сезону судоходства. Вероятно, во всем Средиземноморском бассейне не было более благодарного судьбе человека, чем он.
Варварское побережье
   Несомненно, в истории не было блефа, оцененного лучше, чем блеф Улудж Али. Он не смог взять реванш за Лепанто. В течение двух лет европейцы снова господствовали на море, но не могли добиться ничего существенного. Память о Барбароссе и призрак появления турецкого флота, не менее мощного, чем прежде, властвовали над умами участников военных советов европейцев. Как метко заметил один наблюдательный историк: «Лепанто ознаменовало упадок Испании и турок».
   Испанцы хотели покончить с турецкой оккупацией африканского побережья. Венецианцы не соглашались на это, потому что испанцы не помогли им вернуть Кипр. Когда Улудж Али снова появился в море со своим флотом, который по крайней мере мог маневрировать, венецианцы вышли из альянса с Испанией и стали искать мира с сералем на новых условиях. Соколли не слишком их ободрил. Его представитель, видя комичность положения, со смехом выговаривал послу Синьоры:
   – Для вас потерять Кипр – все равно что лишиться руки. Вы не сможете ее вернуть. Для нас неудача при Лепанто – все равно что бритье бороды. Она вырастет снова.
   Венецианцы опасались за судьбу Крита. Они замирились с турками на тех условиях, что и после Превезы, – с обязательством оплатить военные расходы турок и уступкой им территории.
   Испанская половина альянса преуспела чуть больше. Дон Хуан во главе внушительной армады захватил укрепления и гавань Туниса – африканский край сухопутного моста в Европу. Однако Филипп, опасаясь честолюбивых устремлений своего молодого единокровного брата, не посылал в Тунис ни продовольствия, ни подкреплений. На следующий, 1574 год Улудж Али и Синан-паша вернули Тунис туркам, прислав на дворцовый мыс несколько испанских командиров в цепях. Филипп, занятый теперь борьбой с голландскими морскими бродягами и протестантскими «пиратами» из Англии, оставил африканское побережье туркам. Это была та самая потерянная рука, которую невозможно вернуть.
   По необходимости испанский король прочно утвердился в районе Гибралтара, распространив свое влияние на Марокко. К востоку от мыса Матапан господствовал, как и прежде, турецкий флот. В середине следующего столетия турки реализовали угрозу Соколли оккупировать Крит. Жители острова предпочли правлению венецианцев власть турок. Один из выдающихся визирей Купрулу завершил захват Крита, отдав в аренду ослабленной Венеции залив Суда.
   В течение ста двадцати лет после того, как Сулейман и Барбаросса разработали план военно-морских операций в Средиземном море, турецкие корабли действовали согласно этому плану. Европейцы посылали иногда против турок крупные эскадры с войсками, но, сопутствовал этим экспедициям успех или нет, они не могли надолго отнять у мусульман территории, находившиеся под их контролем.
 
   В западной части моря кое-что изменилось. Теперь, когда перестали наведываться сюда корабли с Дарданелл, турецкие порты на африканском побережье превратились (в 1659 году) в захолустные владения турецких бейлербеев, которых периодически вызывали в Константинополь. Оставались местные реси – предводители, контролировавшие прибрежное судоходство. Они занимали свои уютные дворцы в портах и составляли элиту независимых мореплавателей. Реси Алжира, Бужей и Туниса, окруженные роскошью и слугами-рабами, жили в свое удовольствие и без контроля сверху.
   Связи между ними и дворцовым мысом в бухте Золотой Рог постепенно, но неуклонно ослабевали. В Алжире, в частности, существовавшем за счет торговли и нового ремесла – пиратства и охранявшемся теперь фортом Победа, который был воздвигнут на том месте, где Карл V разбил свой шатер, местная алжирская община пополнилась разбойниками и авантюристами с севера – сначала сицилийцами, генуэзцами и неаполитанцами, а затем испанцами и даже одним-двумя англичанами. Они и стали знаменитыми разбойниками с Варварского берега.
   Между тем были изобретены и построены океанские корабли с мощным бортовым залпом. Первенцами стали маневренные двухпалубные фрегаты. Когда эти морские монстры – британские, французские и голландские – бороздили воды Средиземного моря, африканские реси не осмеливались мериться с ними силами. В ответ алжирцы стали применять специфические суда, быстрые фелюги, способные настигать и сближаться с купеческими кораблями и небольшими судами. К 1700 году военные эскадры мусульман полностью исчезли с прибрежных вод Алжира, Туниса и Триполи. Здесь господствовали пираты. Эти пиратские гнезда сохранялись некоторое время – пока сюда не прибыла военная эскадра США, – но они не имели никакого отношения к османской Турции, разве что оказывали редкие услуги турецким султанам последующего периода упадка Османской империи.
   Ко времени этих перемен в западной части африканского побережья турецкий флот потерял контроль и над Восточным Средиземноморьем. В Турции больше не строились суда, способные состязаться с новыми кораблями и артиллерией европейцев. У самих турок появилось изречение: «Морские капитаны попрятались в женские корзинки для рукоделия».
   Пол Рюкот был свидетелем этого. «Турки, обеспокоенные теперь тем, что христиане противопоставили им равную военно-морскую мощь и что придется с ними вступать в открытые сражения, построили легкие суда с тем, чтобы им было удобно грабить, жечь и разорять побережье христианских стран и затем спасаться бегством. Они также наладили доставку солдат, снаряжение и продовольствие на Кандию (Крит) и другие завоеванные земли при помощи транспортных судов… Турки неохотно занимаются морскими делами, утверждая, что Аллах отдал море христианам, а им (туркам) – сушу».
   На берегах бухты Золотой Рог поселился дух фатализма и стяжательства.
Сулейман и Иван Грозный[6]
   Нечто совершенно иное происходило к востоку от дворцового мыса.
   Сулейман оправдывал свой титул Господина двух морей. К востоку находилось Черное море, и оно оставалось турецким озером. Власть Сулеймана распространялась дальше на степи, расположенные по северной дуге Черноморского побережья – от устья Дуная к природной крепости Крым и до Кавказских гор, поднявшихся выше облаков.
   Река Дунай, Крымский полуостров и Кавказские горы сыграли важную роль в последующих событиях. Московиты давно стремились отобрать у турок Черное море.
   Сулейман выезжал в степи Северного Причерноморья – провинцию Едисан, как он ее называл, – без особой тревоги. Перед ним простиралась степь, плодородная и свободная от хозяев. Московиты называли ее «дикой землей». В то же время московский царь Иван Грозный продвигался из Москвы в эти самые южные степи.
   Султан определил границы своих владений. В пределах этих границ он формулировал законы для людей. Турецкая система образования превосходила московскую. Царь вступил на трон в средневековом городе-государстве, чтобы подчинить другие народы и создать Всероссийскую империю.
   Между позициями Сулеймана и Ивана имелись сходство и различие. Оба монарха были восточными деспотами, вождями коренных народов – османских турок и великороссов, – которые, в свою очередь, господствовали над многими другими народами. Идеологически «цезарь Рума» и царь «третьего Рима» унаследовали роль последних византийских императоров, и в жилах обоих текла кровь византийских принцесс. Оба стремились приобщить свои маргинальные народы к западному образованию. Подданные обоих монархов твердо держались старых обычаев.
   Что касается различий, то они в следующем. Сулейман старался отойти от традиционной роли военного лидера, в то время как Ивана обстоятельства вынуждали играть эту роль и вовлекать в войны своих отнюдь не воинственных славян. Из двух монархов Иван был более азиатом. Его предки находились под властью татар и подвергались восточному влиянию в течение двух с половиной веков.
   Если Сулейман не испытывал тревоги, проезжая в степи, которые были населены потомками когда-то могущественной Золотой Орды, то с еще большей легкостью он общался с обитателями восточных степей – многочисленными ногайцами, узбеками, киргизами и волжскими татарами. Все они имели отдаленное родство с тюркскими племенами Центральной Азии, исповедовавшими ислам.
   Поэтому в степях провинции Едисан Сулейман возвращался к порогу древней тюркской родины на востоке, от которой он отдалился, но с которой был связан чувствами и религией.
   Поскольку Сулейман был привязан к этим местам и контролировал Северное побережье Черного моря, Иван и его московские армии развернулись в направлении другого моря, на севере, Балтийского. Выход к Черному и Балтийскому морям стал целью русских – переставших быть просто московскими – царей, которые нередко не могли сразу решить, какое из морей является приоритетным.
   Не без сожаления потомки Сулеймана оставили надежду на возвращение Астрахани (Ат-тархан), древнего тюркского города, расположенного в месте впадения полноводной Волги в Каспийское море. Русские с облегчением встретили это, и Волга стала водной артерией, через которую осуществлялась их торговля с Востоком.
   Ничего подобного не случилось на Черном море. За него османские турки держались крепко. Это была часть их исторического наследия, отсюда приходили волны, катившиеся мимо дворцового мыса в Золотом Роге. Сохраняя контроль над Черным морем и отступая из северных степей, турки переключили свое внимание на Средиземное море. Причины этого они не могли себе объяснить. Здесь играло роль не только честолюбие, но что-то сугубо турецкое, что толкало их к этому.
Господство турок на Черном море
   Через столетие после смерти Сулеймана его Едисан стала провинцией, граничащей с Украиной, населенной сообществом разных народов, стремившихся освоить плодородные черноземные земли степей. Здесь были колонисты из Москвы, беглецы от царского и крепостного гнета, польские и даже немецкие авантюристы, но главным образом остатки крымских татар и ногайцев, а также всевозрастающие по численности военные поселения казаков. Последние селились по берегам трех рек – Кубани, текущей в предгорьях Кавказа, Дона и Днепра.
   Русские крестьяне бежали на благодатные земли, спасаясь от каторжного труда на истощенных государственных землях на севере. Выращивание зерновых культур и скотоводство преобразили травяные степи.
   Избыток разнородной человеческой массы на Украине искал убежище среди давно осевших в этих местах народов Крыма и Кавказа.
   Воинственные донские казаки претендовали на земли по обеим берегам реки. Между ними ходило изречение: «Царь правит в Москве, казаки – на Дону». В плавильном котле Украины казаки пограничных областей были наполовину татаризованы, но они цепко держались за православную веру, ту же, что была распространена в Московии. В конечном счете это определяло их ориентацию на Москву.
   В период расцвета казацкие дружины выходили на своих каиках – длинных лодках – в море, совершали набеги на турецкие порты и нападали на константинопольские галеры. Вместе с татарами и поселенцами на Украине казаки бунтовали против русской военной власти. Такие восстания пограничного населения против усиливавшейся власти центра происходили по одному образцу. Дерзкий казацкий атаман собирал своих сторонников и вместе с ними штурмовал приграничные русские города. Хмельницкий повел своих казаков верх по Днепру против польских панов, а Стенька Разин установил свою власть на берегах Волги, плывя вниз по реке к синему морю Каспию. Итог таких восстаний тоже известен. Армии Москвы вторгались на окраины и жестоко подавляли мятежи. (Изложение фактов об экспансии Москвы в Азию дано в двух работах автора: «Московский поход: Иван Грозный» и «Город и царь: Петр Великий»).
   Часто беженцы спасались от московских войск за Днепром в турецкой провинции Едисан. Был случай, когда днепровские казаки перебирались туда в массовом порядке.
   Войска Москвы во всевозрастающей численности продвигались через голую степь к Черному морю довольно медленно. Москва опиралась на вооруженных поселенцев, которые прежде закреплялись на землях кочевников. Как только строительство укрепленных поселений заканчивалось, их занимали войска. Более совершенное вооружение помогало поселенцам противостоять конным отрядам татар, казаков или турок повсюду в приграничных степях.
   Османы со своей стороны остерегались посылать войска в глубь степи. Они держались в устье рек, где славянские купцы пытались выкупить пленных из русских поселений и с Кавказа. Москва еще боялась спровоцировать Константинополь на войну. Когда донские казаки в 1637 году взяли штурмом крепость Азов, Москва, несмотря на возмущение казаков, вернула крепость туркам.
   До определенного времени происходило состязание между двумя силами: турецкой терпимостью и дисциплинированностью, с одной стороны, и московской агрессивностью – с другой. И турки приобрели притоком беженцев столько же, сколько Москва военной силой. Однако соотношение сил менялось. Энтузиазм турок угасал. Из-за анархии в серале власть султанов ослабла. Росло сопротивление турецкому господству со стороны христианских народов Балкан, особенно сербов. Славяне уповали здесь на помощь России.
   К 1670 году впервые силы русских и турок уравнялись. Плодородные земли для выращивания зерновых и судоходные реки на Украине отвлекали внимание Москвы от менее благодатной Балтики. Но русские войска двинулись в степь только для того, чтобы вернуться изрядно побитыми. Они признавались, что были побеждены неуловимым противником. Огнем подожженной степной травы, отсутствием продовольствия и воды, неожиданными налетами кочевников.
   Случилось так, что царь Петр Алексеевич (Великий) приобрел первый боевой опыт, когда занимался строительством на Дону военных кораблей и осадой турецкого гарнизона Азова. Он вернулся из своего первого военного похода расстроенным. На следующий год Петр снова прибыл на Дон и предпринял штурм Азова при содействии казаков. И все же ему не удалось удержать взятую крепость в своих руках.
   То, как турки вернули себе Азов, остается неясным. Случилось так, что шведский король Карл XII, главный соперник Петра в те годы, после поражения под Полтавой укрылся в Турции. Турки снабдили сиятельного беглеца деньгами, золотом и охраной янычар.
   Вскоре после этого царь повел армию, победившую под Полтавой, за Днепр, вторгнувшись на турецкую территорию. Петр успешно форсировал также Днепр, однако не обнаружил там вооруженных сил христиан, на поддержку которых рассчитывал. Вместо этого войска царя были отрезаны турецкой и татарской кавалерией от рек, пути снабжения войск были блокированы. Когда подошла пехота османов и окружила русских недалеко от реки Прут окопами, Петр сдался противнику со всем своим окружением, включая женщин.
   Заплатив огромный выкуп визирю Балтаджи Мехмету, царь спас себя и армию. Он обязался также вернуть Азов туркам, сровнять все русские укрепления в устье Дона и обеспечить безопасный проезд Карла XII на родину.
   Визирь, принявший от Петра выкуп, подвергся критике как взяточник. Однако благодаря этому турки избавились от неудобства укрывать беглого монарха и содержать в плену императора, а также возвратили под свой контроль важный речной порт. Петр долго откладывал выполнение своего обязательства, но все же был вынужден уступить.
   Высокорослый царь предпринял четвертую попытку обеспечить выход к Черному морю, когда повел свою армию на Кавказ. Тем самым он надеялся проложить путь через турецкий Азербайджан в Персию. Возникла реальная угроза войны с Турцией. Однако упрямого Петра снова постигла неудача. Ее причинами были крушение флота снабжения в Каспийском море, засуха и беспрерывные атаки горцев, особенно черкесов. Царь не достиг цели и повел свою армию назад. Это было начало вековой осады русскими Кавказского хребта.
Русские держатся стойко
   Сопротивление на северных берегах Черного моря заставило русских пробивать «окно в Европу» на севере, в Балтийском море. Основанный там новый город Петербург вывел Россию в сферу взаимоотношений Балтийских государств и открыл ее прусскому влиянию.
   Однако овладение реками, текущими в Черное море, оставалось главной целью русских. Их армии, еще раз повернув на юг, повели активное наступление в направлении степей. Под командованием графа Миниха, национального героя русских Суворова и победителя Наполеона Кутузова они установили контроль над этими реками – от Кубани до Днестра. Тем не менее, несмотря на успехи русских армий, турки продолжали каким-то образом удерживать берега Черного моря. Русские солдаты говорили: «Турки перекатываются как кегли, но с Божьей помощью мы держимся твердо, даже лишившись голов».
   Хотя русские, очевидно, прочно утвердились в Северном Причерноморье, они согласились все же соблюдать Белградский договор от 1739 года, согласно которому ни одно их судно не может входить в Азовское и Черное моря.
   При всем том, что многочисленные войска Екатерины Великой заняли в 1783 году весь Крым, включая Севастополь, а Потемкин устроил императрице знаменитую триумфальную поездку через территорию бывшего татарского ханства, Суворов в 1789 году все еще вел бои с турками за контроль над районами, прилегающими к устью Днепра. Там недавно созданный русский флот был выведен в море для сражения с турками под командованием Джона Пола Джоунса, который на короткое время нанялся на службу Екатерине. Он всегда сожалел об этом. Жестокое сражение завершилось победой Пола Джоунса над турецким капутан-пашой и корсарами с Варварского берега. За эту победу прусские и русские офицеры, находившиеся на службе у императрицы, были хорошо вознаграждены, а Джоунс получил назначение служить на Балтийском побережье России.
   Турки, однако, контролировали море.
   Потемкин приказал заложить на Днепре один из новых городов – Херсон. Лишь в 1793 году был построен первый русский город на морском побережье – Одесса, близ Днестра. Сначала население города составляли иностранцы. И только к началу наполеоновских войн в Европе русские войска прорвали оборону турок по берегу Днестра и проникли в устье Дуная на Балканы.
 
   Путь через Кавказский хребет оказался для русских еще более трудным. Мусульманские горцы, одержимые духом священной войны, противостояли экспансии с мрачной решимостью. Некоторое время их борьбу возглавлял грозный Шамиль, которого постоянно поддерживали турки. Путь русских на Кавказ буквально пробивался артиллерийским огнем. К 1829 году русские войска вышли по коридору через Баку и Азербайджан к Персии. Они преодолели Кавказский горный массив между двумя морями. В 1864 году черкесы, которые сражались у горных вершин, переселились на турецкую территорию, К этому времени русские, подобно большинству европейцев, стали называть турецких султанов больными людьми Европы. Эти больные, однако, все еще было держались за Черное море. Турки вернулись в Севастополь вместе с французскими и британскими союзниками во время Крымской войны. Батуми на кавказском побережье они удерживали до 1878 года.
   Через четыре столетия после смерти Сулеймана море все еще было поделено между турками и разросшимся СССР. Азербайджанский коридор, когда-то турецкий, до сих пор не стал и советским. Кавказские горы и украинские берега Черного моря полыхали восстаниями во время германского нашествия на СССР в 1943–1944 годах. Через четыре столетия Москва так и не смогла очистить Черное море от турок.
 
   У дороги, которую Потемкин подготовил для триумфальной процессии Екатерины II, был установлен дорожный знак с указателем: «На Константинополь».
   Стремление к захвату Константинополя, контролирующего проход в Средиземное море, приобрело типично русскую форму: оно прикрывалось призывами к освобождению братьев-славян на Балканах. Это выразилось, по словам Самнера, в «мечтах и прожектах, чреватых опасными последствиями».
   В течение бурного XIX века царская Россия, захватив Кавказ и утвердившись на Балканах, постоянно поднимала вопрос о свободном проходе через Дарданеллы. «Это двери нашего дома».
   Интерес русских вновь переключился с Прибалтики на Черное море. Но их вполне удовлетворяла нейтрализация проливов, исключение их использования в военных целях.
   – Проливы – наш дом, – говорили в ответ турки. Как и во время Сулеймана, водный путь через Босфор, Мраморное море и проливы остается главной артерией их страны.
   После революции потребность в индустриальном развитии Донецкого бассейна и эксплуатации нефтяных месторождений Кавказа вновь отвлекла внимание советского Госплана от Балтики.
   В ходе войны 1939–1945 годов Советская армия на основании пакта Молотова – Риббентропа совершила рывок к Балтийскому побережью. Фактически поставив под свой контроль Прибалтику, Советы снова обратились к Черному морю.
   На требования о передаче СССР Трапезунда и пограничной горной местности, а также охраны северного прохода в проливы советским войскам турки ответили:
   – Приходите и попробуйте их взять.
   После того как Турецкая республика решительно отвергла оба советских притязания, экспансия Советов сосредоточилась на территориях вокруг турецких морей. Сначала они вторглись через азербайджанский коридор в Закавказье в Иран (Персия). Выдворенные оттуда, Советы двинулись на запад, чтобы нанести удар через горные хребты Греции, выйти к Эгейскому морю и гряде греческих островов с другой стороны от турецких проливов.
   Вынужденные повернуть назад, Советы пытаются расширить свои владения где возможно.
   Турки терпеливо ожидают возвращения в Черное море и своего контроля над его северным побережьем. Турки говорят, что проливами не будет владеть никто, кроме них:
   – Что было при нас, то и останется.
   Во времена, подобные нынешним, это здравая мысль.
 
   В одну из холодных зим, после Рождества 1944 года, я навестил Стамбул, бывший Константинополь. Я нуждался в нескольких днях отдыха после пребывания вблизи военных действий. Поэтому отправился в Турцию, как поступал и прежде.
   Небо затянулось дождевыми тучами. Широкие борта нескольких небольших серых кораблей, пришвартованных к причалу у дворцового мыса, были помечены свастикой. Тогда нацисты еще владели соседними островами в Эгейском море. Я встретил немного людей на крытом рынке, где надеялся найти случайную копию Корана или армянскую рукопись.
   От гробницы Барбароссы стелилась дымка тумана. В тот день, когда я воспользовался крохотным трамвайчиком, чтобы взобраться на холм к зданию университета и зашел попрощаться с мечетью Сулеймана, лил сильный дождь.
   В мечети больше не было никого. Однако во дворе стояла группа кадет в серой форме. Они были одеты в пальто, поэтому сохраняли бодрый вид, чего-то ожидая.
   Затем случилось банальное происшествие. Спасаясь от дождя, во двор вбежали две школьницы. У входа в мечеть девочки, согласно обычаю, сняли туфли. Потом прошли к проему у окна, застланному ковриком, и открыли книжки, словно намереваясь повторить задание между уроками. Девочки выглядели совсем как американские школьницы и вели себя соответственно, расположившись на коврике. Но вместо чтения маленькие турчанки стали болтать друг с другом, очень тихо, потому что они все-таки находились в мечети.
   Наблюдая за школьницами, делавшими вид, что кадеты их не интересуют, я прикидывал, каким образом можно было бы рассказать об этих людях. Мы знаем так мало о турках. Сами по себе они молчаливы, а американцы располагают крайне незначительным количеством книг, из которых можно узнать историю турок.
   Казалось абсурдом, что современные школьницы, стоящие в сумраке мечети, могут считаться представительницами неизвестного народа. И я задумался над тем, почему постоянно езжу в эту страну, почему была построена эта мечеть и кем был Сулейман, построивший ее.

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Сергей Нечаев.
Иван Грозный. Жены и наложницы «Синей Бороды»

Николай Скрицкий.
100 великих адмиралов

Евгений Кубякин, Олег Кубякин.
Демонтаж

Г. А. Порхунов, Е. Е. Воложанина, К. Ю. Воложанин.
История Сибири: Хрестоматия

Тамара Т. Райс.
Византия. Быт, религия, культура
e-mail: historylib@yandex.ru