Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама



Елена Кочемировская.   10 гениев, изменивших мир

Константин Эдуардович Циолковский

   Отчего люди не летают, как птицы?

А. Н. Островский. «Гроза»


   Уже к X веку китайцы научились использовать ракеты. Применяли их в основном для пиротехнических нужд, но при необходимости «огненными стрелами» сжигали осажденные крепости и города. В Европе ракеты в военных целях использовали англичане в 1791 году, во время войны в Индии. Артиллерийский офицер Уильям Конгрив в 1806 году предложил применить их против Наполеона. Первый ракетный удар был нанесен англичанами в 1814-м, но не по войскам французского императора, а по их союзникам – американцам. Форт Мак-Генри близ Балтимора сутки находился под обстрелом (кстати, именно после этой атаки были написаны слова к гимну США, в том числе строка об «алом пламени ракет»). Затем бурное развитие артиллерии отодвинуло вопрос о ракетах на второй план, и до середины XX века они использовались чаще всего как праздничная пиротехника.

   Первым задумался о космическом применении ракет и научно обосновал их преимущество перед всеми другими способами межпланетных путешествий Константин Эдуардович Циолковский. Правда, и до него об оптимальном способе передвижения в космическом пространстве грезили многие – от Сирано де Бержерака до Жюля Верна, но список мечтателей в основном исчерпывался людьми искусства.

   Впрочем, расчеты изобретателя строились не только на фантазиях Жюля Верна (кстати, именно технические ошибки фантаста подтолкнули Циолковского к обоснованию возможностей ракет). В 1861 году появился фундаментальный труд генерала Н. Константинова, а через двадцать лет Герман Гансвиндт развил план проектируемого им корабля Вселенной, движимого силою ракет. 23 марта 1881-го народоволец-бомбист Н. Кибальчич {15} в камере смертников Шлиссельбургской крепости набросал свой проект «воздухоплавательного прибора» – ракеты, разгоняемой многократными пороховыми взрывами и летящей в заданном направлении (правда, его идеи несколько десятилетий оставались неизвестными: полицейские чиновники во избежание «неуместных толков» подшили расчеты бомбиста к делу и проект Кибальчича был найден в архиве только в августе 1917 года, а опубликован в 1918-м). В 1896 году Циолковский ознакомился с книгой А. П. Федорова «Новый способ воздухоплавания», в 1897-м – со статьей И. Мещерского «Динамика точки переменной массы» и использовал найденную им формулу в своих расчетах скорости ракеты {16}.

   Действительно, формула Константина Эдуардовича была, что называется, на кончике пера. Но «только Циолковский додумался до того, что ракеты можно использовать для освоения космического пространства, и математически обосновал эту идею». Автор приведенной фразы обладал достаточным авторитетом для того, чтобы к нему прислушались. Это легендарный конструктор Сергей Королев {17}.

   В свое время не без участия самого Королева была создана легенда о паломничестве юного инженера в Калугу для встречи с Циолковским. «Сегодня, – отмечал Я. Голованов, – эта история считается сомнительной, однако копии книг ученого из личной библиотеки С. П. Королева сплошь покрыты его карандашными заметками. Да и сам академик подчеркивал, что "время иногда неумолимо стирает облики прошлого, но идеи и труды Константина Эдуардовича будут все более и более привлекать к себе внимание по мере дальнейшего развития ракетной техники"».

   Осенью 1923 года началась многолетняя переписка К. Э. Циолковского и В. Глушко – будущего создателя советских ракетных двигателей. Работая в Газодинамической лаборатории {18} в Ленинграде, В. П. Глушко добился практического воплощения концепций ученого. С Циолковским сотрудничали и ведущие разработчики Реактивного института {19} (начальник института И. Клейменов, его заместитель М. Тихонравов, Ю. Победоносцев, Ю. Кондратюк и другие). Дальнейшие судьбы космических энтузиастов сложились непросто. В первые дни войны погиб на фронте Юрий Кондратюк, Валентин Глушко начал работу над ракетными ускорителями для военной авиации, а Юрий Победоносцев переключился на «катюши», первые испытания которых прошли в ходе боевых действий.

   Сам Циолковский долгое время считал, что выход человечества в космос – задача, осуществимая не ранее XXI-го, а то и XXII века. Однако когда он увидел первые успехи в ракетостроении, которых добились В. Глушко, С. Королев и их коллеги, то полностью пересмотрел свои прогнозы относительно перспектив выхода человека в космос.

   Константин Эдуардович первым показал, что человеческая деятельность не должна ограничиваться Землей, теоретически обосновал возможность межпланетных полетов. Его идеи стали основой основ, без которых ни о какой космонавтике не могло быть и речи. Вот почему роль ученого здесь трудно переоценить. Не будь его, космонавтики в нынешнем виде и на теперешнем уровне развития скорее всего не существовало бы. Конечно, рано или поздно появился бы человек, которому пришли бы в голову подобные идеи. Но когда? В каком веке? Такие люди рождаются не каждое столетие. Циолковский сильно опередил свое время, и потому многие его идеи оказались невостребованными. Однако может ли это умалить его заслуги вдохновителя многих десятков инженеров, которые смогли в конце концов реализовать планы и мечты ученого? Думается, нет. Более того, в данном случае роль миссионера, проповедника космического будущего людской расы представляется не менее важной, чем математические и технические подробности осуществления межпланетных перелетов. «Ракета для меня только способ, только метод проникновения в глубину космоса, но отнюдь не самоцель… Будет иной способ передвижения в космосе – приму и его… Вся суть – в переселении с Земли и в заселении космоса», – писал К. Э. Циолковский, первый идеолог и теоретик освоения космического пространства. Конечная цель представлялась ему так: человек не просто заселит космос, а произойдут полные биохимические измерения его организма, что потребует новых форм общественного устройства. Ученый выдвигал проекты организации человечества на новых началах, в которых переплетаются идеи социальных утопий различных эпох (в том числе и евгенические {20}).

   В последней четверти XIX-го и начале XX столетия Константин Эдуардович создавал новую науку, определяющую законы движения ракет, и разрабатывал первые конструкции для исследования космоса реактивными приборами. Работы К. Э. Циолковского по ракетодинамике и теории межпланетных сообщений стали первыми серьезными изысканиями по этой проблеме в мировой научно-технической литературе. Работы ученого по реактивному движению не ограничиваются теоретическими расчетами. В них даны и практические указания инженеру-конструктору по конструированию и изготовлению отдельных деталей, выбору топлива, очертанию сопла, разбираются вопросы о создании устойчивости полета в безвоздушном пространстве, влиянии атмосферы на полет ракеты, вычислены также необходимые запасы топлива для преодоления сил сопротивления воздушной оболочки Земли.

   Работы выдающегося ученого имеют заслуженный авторитет не только у нас, но и на Западе. Вот что пишет о нем энциклопедия «Британника»: «К. Э. Циолковский – русский ученый-исследователь в области астронавтики, который стал пионером в области ракетных и космических исследований, а также впервые создал и применил аэродинамическую трубу. Он также был одним из первых теоретиков проблемы космических полетов». В других, менее фундаментальных западных источниках о нем пишут как об основателе теории ракетостроения, называют не просто изобретателем и авиаинженером, но и настоящим провидцем[16]. Клифф Летбридж без обиняков заявляет, что Циолковскому принадлежит огромная роль в том, что именно СССР первым вышел в космическое пространство, а влияние теорий ученого-самоучки на первое поколение российских инженеров, специалистов в области ракетной и космической техники оценивает как неоспоримое[17].

   Возникает вопрос: как Константин Эдуардович нашел в себе силы столько лет работать «в стол»? Ведь по достоинству его идеи оценили уже после того, как ему исполнилось шестьдесят, – в 20-е годы прошлого века. До 1917-го ученый прозябал, а его теории не имели никаких шансов на воплощение. Сам он объяснял свою настойчивость так: «Основной мотив моей жизни – не прожить даром жизнь, продвинуть человечество хоть немного вперед. Вот почему я интересовался тем, что не давало мне ни хлеба, ни силы, но я надеюсь, что мои работы – может быть, скоро, а может быть, и в отдаленном будущем – дадут обществу горы хлеба и бездну могущества». И добавлял: «…По природе или по характеру я революционер и коммунист. Почему же из меня не вышел активный революционер? Причины в следующем.

   1. Глухота с десяти лет, сделавшая меня слабым и изгоем.

   2. Отсутствие, вследствие этого, товарищей, друзей и общественных связей.

   3. По этой же причине: незнание жизни и материальная беспомощность.

   Исход моим реформаторским стремлениям был один: техника, наука, изобретательство и естественная философия. Сначала все это было в области мечтаний, а потом мое новаторство стало выползать наружу и было причиной, отталкивающей от меня правоверных несомневающихся ученых. Я был выскочка, реформатор и как таковой не признавался. Кто мог согласиться с человеком, который осмеливался колебать самые основы наук?»

   Фактически Циолковским на протяжении многих лет двигала энергия отказа. Он пытался доказать собственную правоту, и это давало ему силы. Более того, его жизнь – образец биографии самоучки-фанатика, поставившего научные эксперименты и философские размышления выше всего: здоровья, любви, семьи, относительного достатка, благополучия детей. Уже на склоне лет ученый задумывался, насколько оправданными были принесенные им жертвы, но так и не нашел однозначного ответа.

* * *
   Константин Эдуардович Циолковский родился 17 сентября 1857 года в Рязанской губернии, в селе Ижевском Спасского уезда. Польский дворянский род Циолковских происходил с Волыни, по семейным преданиям среди их предков был бунтарь Северин Наливайко {21}. Официальная же родословная велась с 1697 года: первым в бумагах упоминается дворянин Яков Циолковский. От него «произошел Валентий, владелец вотчинного имения с. Великое Циолково. От него произошел Фелициан, а от сего Фома, отец Игнатия с сыновьями», среди которых Макар-Эдуард-Эразм (Эдуард Игнатьевич) – отец Константина Эдуардовича.

   Мать Циолковского, Мария Ивановна, происходила из рязанских дворян Юмашевых – обрусевшего татарского рода, ведущего свою историю с XVI века. Правда, наибольшую известность Юмашевы получили уже в веке двадцатом. Герой Советского Союза Андрей Юмашев в составе экипажа Михаила Громова участвовал в легендарном перелете в США через Северный полюс (1937). Адмирал Иван Юмашев с 1939 по 1947 год командовал Тихоокеанским флотом, а в 1950–1951 годах был министром военно-морского флота СССР. Известнейший в восьмидесятые годы журналист Валентин Юмашев в 1997–1998 годах был Главой президентской Администрации, сменив на этом посту Анатолия Чубайса.

   К моменту рождения Константина его отец Эдуард Игнатьевич Циолковский на протяжении одиннадцати лет (с 1846 года) служил в селе Ижевском лесничим. По всей видимости, и место службы, и она сама его устраивали. Хотя чин по Табели о рангах[18] Циолковский-старший имел небольшой – коллежский секретарь[19], но в то время в любом тогдашнем селе (как, впрочем, и в современном) лесничий считался фигурой авторитетной. Однако в мае 1860 года Эдуард Игнатьевич подает начальству прошение о переводе его в Рязань «по семейным обстоятельствам» и вскоре занимает место в тамошней губернской палате Лесного отделения министерства государственных имуществ[20]. Эдуарда Циолковского перевели в Рязанскую палату Лесного отделения на должность делопроизводителя, то есть, говоря современным языком, рядового клерка.

   Какие же «семейные обстоятельства» могли вынудить Эдуарда Циолковского на переезд из села, где он жил четырнадцать лет и где считался, надо полагать, важной персоной?

   У Циолковских была большая семья – Мария Ивановна родила тринадцать детей {22} (из них до зрелых лет дожили трое – Константин, его брат Иосиф и сестра Мария), – и должность лесничего, видимо, уже не могла ее прокормить.

   В 1861 году Эдуард Циолковский получил чин титулярного советника[21] и начал преподавать естественную историю в землемерно-таксаторских {23} классах при гимназии. В Рязани семья прожила до 1868 года, когда в результате закрытия классов Эдуарду Циолковскому «при большом семействе и недостатке материальных средств, имея крайнюю надобность в дальнейшей службе», пришлось искать новое место.

   Циолковские решили переехать в Вятку – там жили братья Эдуарда – Нарциз и Станислав. Нарциз Циолковский занимал высокую должность чиновника для особых поручений при вятском губернаторе, а Станислав дослужился до генерал-майора. По протекции братьев Эдуард Игнатьевич был назначен столоначальником[22] Вятской палаты Лесного отделения.

   Вспоминая об отце, К. Э. Циолковский писал, что тот «всегда был холоден, сдержан. Вид имел мрачный. Редко смеялся. Был страшный критикан и спорщик. Ни с кем не соглашался, но, кажется, не горячился. Отличался сильным и тяжелым для окружающих характером. Никого не трогал и не обижал, но все при нем стеснялись. Мы его боялись, хотя он никогда не позволял себе ни язвить, ни ругаться, ни тем более драться». Мать будущего ученого была совершенно другого характера: «натура сангвиническая, горячка, хохотунья, насмешница и даровитая». Константин Эдуардович писал о ней в автобиографии: «В отце преобладал характер, сила воли, в матери же – талантливость. Темперамент отца умерял природную пылкость и легкомыслие матери. <…> Я думаю, что получил соединение сильной воли отца с талантливостью матери». От отца К. Э. Циолковскому досталось пристрастие к изобретательству и строительству: «Старшие братья рассказывали, что он с ними строил модели домов и дворцов. Всякий физический труд он поощрял в нас и вообще самодеятельность».

   Самодеятельность и самостоятельность Константин проявил уже в раннем детстве: обязательно ломал все игрушки, чтобы посмотреть, что внутри них, научился бегло читать по найденным где-то сказкам Афанасьева и таким образом пристрастился к чтению («…читал все, что было и что можно было достать»).

   При этом мальчик не был предрасположен к сколько-нибудь формализованному получению знаний: «Ученье шло туго и мучительно, хотя я и был способен. Зададут на маленькой грифельной доске написать страничку, две. Даже тошнило от напряжения. Зато, когда кончишь это учение, какое удовольствие чувствуешь от свободы. <…> Занималась с нами мать. Отец тоже делал педагогические попытки, но был нетерпелив и портил тем дело…» В то же время он любил мечтать. Вот что писал Циолковский о себе: «Я даже платил младшему брату, чтобы он слушал мои бредни. Мы были маленькие, и мне хотелось, чтобы дома, люди и животные – все было тоже маленькое. Потом я мечтал о физической силе. Я, мысленно, высоко прыгал, взбирался, как кошка, на шесты, по веревкам. Мечтал и о полном отсутствии тяжести. <…> Любил лазить на заборы, крыши и деревья. Прыгал с забора, чтобы полетать. <…> И вода, и лед приводили меня в мечтательное настроение».

   Воду Циолковский очень любил. Всю жизнь он селился поближе к реке. Реку Вятку он полюбил особенно. Причиной тому была полная свобода, которую Эдуард Игнатьевич и Мария Ивановна предоставляли детям. Константин не замедлил ею воспользоваться и очень скоро научился плавать.

   Даже в половодье, самое опасное на реке время, мальчики устремлялись к воде. Спорт, которым они увлекались, был отнюдь не безобидным – катанье на льдинах, перепрыгивание с одной на другую. Однажды, приняв за льдину грязную воду (вероятно, подвела близорукость), Константин прыгнул с той решительностью, на какую способен лишь одиннадцатилетний мальчишка, не понимающий, что прыгает навстречу смерти.

   Полем его смелых походов оказалась и старинная городская церковь: вместе с приятелями он не раз лазил на полуразрушенную колокольню. Добраться до звонницы, ударить в колокол было одновременно и удовольствием, и признаком незаурядной доблести. Но даже мальчишки ахнули, увидев однажды, как Константин полез еще выше – на маленький балкончик у самой маковки. Вся Вятка лежала внизу, под ногами. Смотреть на город сверху было очень интересно. И тут Константин сделал то, чего уж явно не следовало делать, – он покачал ограду балкончика. Обветшалое сооружение заходило под ногами. Стало страшно. Казалось, старая колокольня вот-вот вырвется из-под ног. Ощущение безудержного страха было настолько сильным, что запомнилось ему на всю жизнь и не раз являлось потом в сновидениях…

   Одним словом, раннее детство Циолковского ничем особенным не отличалось от жизни обыкновенных детей. «Вывод интересный, – писал он, оценивая свои ранние годы. – Но, пожалуй, не новый: нельзя угадать, что из человека выйдет… Мы любим разукрашивать детство великих людей, но едва ли это не искусственно, в силу предвзятого мнения… Я, впрочем, лично думаю, что будущее ребенка никогда не предугадывается».

   Перелом в жизни мальчика произошел, когда ему было девять лет. Он заболел скарлатиной, и хворь дала осложнение – сильнейшую тугоухость, а позднее почти полную глухоту. «Последствия болезни, отсутствие ясных звуков, ощущений, разобщение с людьми, унижение калечества – сильно меня отупили. <…> Было ли это последствием отупления или временной несознательности, свойственной моему возрасту и темпераменту, я до сих пор не знаю. Я более склоняюсь к тому, что отупение скорее было от глухоты и болезни». Всю жизнь Циолковский считал себя калекой и находил в этом оправдание своим несчастьям. Глухотой он объяснял свою замкнутость и нерасположенность к общению, неспособность наладить связь с научным миром и т. д. Но в ней же он видел и объяснение своим успехам на научном поприще: «Меня унижала все время глухота, бедная жизнь и неудовлетворенность. Она подгоняла мою волю, заставляла работать, искать… Только крайнее напряжение сил сделало меня тем, что я есть».

   Невзирая на проблемы со слухом, в 1869 году отец отдал Константина вместе с младшим братом Игнатием в первый класс Вятской мужской гимназии. Предметов много, и учиться было нелегко, тем более полуглухому ребенку. В общем, успехами будущий ученый не блистал – во втором классе остался на второй год, а после третьего и вовсе распрощался с гимназией: в 1873-м вместе с девятью одноклассниками он был отчислен «для поступления в тех. училище».

   Трудности с учебой усугубились тем, что на тринадцатом году жизни Константин потерял мать. Отец добывал средства к существованию и детьми практически не занимался, так что для их воспитания после смерти матери пригласили тетку. Но она была малограмотна и помочь мальчику в учебе ничем не могла. Екатерину Ивановну Юмашеву дети «не особенно любили и уважали. Но она все же была очень кротка и никогда нас не обижала: ни криком, ни толчком. Она имела склонность все преувеличивать и даже врать».

   Таким образом, гимназические годы стали для Константина Циолковского «самым грустным, самым темным временем» жизни. А поскольку мальчик был довольно самолюбив и ему, наверное, надоело ловить на себе сочувственные взгляды, в нем проснулось стремление доказать окружающим свою полноценность, «искать великих дел, чтобы заслужить одобрение людей и не быть столь презренным…» Это чувство не покидало его всю дальнейшую жизнь.

   «Лет с четырнадцати-пятнадцати, – писал Циолковский, – я стал интересоваться физикой, химией, механикой, астрономией, математикой и т. д. Книг было, правда, мало, и я больше погружался в собственные мои мысли. Я, не останавливаясь, думал, исходя из прочитанного. Многого я не понимал, объяснить было некому и невозможно при моем недостатке. Это тем более возбуждало самодеятельность ума…» Тогда же Константин начал рассуждать о полетах к звездам, но Эдуард Игнатьевич, пуская в ход всю полноту отцовской власти, обрывал эти разговоры, которые казались ему проявлением безумия. «Еще в ранней юности, после первого знакомства с физикой я мечтал о космических путешествиях, – вспоминал позднее ученый. – Мысли эти я высказывал среди окружающих, но меня останавливали как человека, говорящего неприличные вещи».

   В это же время Константин мастерит всевозможные поделки: домики, санки, часы с гирями, модели самодвижущихся колясок и локомотивов, а однажды даже собрал настоящий токарный станок. Конструирование станка существенно изменило мнение Эдуарда Игнатьевича о сыне, на которого он давно уже махнул рукой. И уж совсем иными глазами посмотрел на Константина отец, когда тот выиграл в споре с создателем «вечного двигателя». Предложенная изобретателем схема выглядела настолько правдоподобно, что даже столичные газеты написали о выдающемся достижении русской науки. Однако никакие ссылки на авторитет петербуржцев не могли поколебать юношу, и шестнадцатилетний Циолковский нашел ошибку, допущенную творцом «perpetuum mobile». Собственно, в этом споре проявился характер дальнейшей научной деятельности Константина Эдуардовича – ничего не принимать на веру, а проверять все факты экспериментальным путем.

   Так или иначе, но отец решил отправить Константина в Москву для знакомства с промышленностью и продолжения образования. Он надеялся, что сын сможет завести в Москве полезные знакомства и пристроится к какому-нибудь делу. Однако, как писал биограф Циолковского Б. Н. Воробьев, «…никто и не думал обращать внимание на молодого провинциала… Тяжелое материальное положение, глухота и практическая неприспособленность к жизни меньше всего содействовали выявлению его талантов и способностей».

   К. Э. Циолковский прожил в Москве три года. Все это время он посвящал самообразованию, днями просиживая в библиотеке, а вечерами устраивая химические и физические опыты у себя в комнате, которую снимал у прачки. В первый год он тщательно и систематически изучил курс начальной математики и физики: «Часто, читая какую-нибудь теорему, я сам находил доказательство. И это мне более нравилось и было легче, чем проследить объяснение в книге. На второй год занимался высшей математикой – изучил курс высшей алгебры, дифференциального и интегрального исчисления, аналитическую геометрию, сферическую тригонометрию, почти самостоятельно проходил аналитическую механику». В общем, по свидетельству самого ученого, в Москве он увлекался прежде всего точными науками. «Всякой неопределенности я избегал. На этом основании и сейчас я не признаю ни Эйнштейна {24}, ни Лобачевского {25}, ни Минковского[23] с их последователями. Известный молодой публицист Писарев {26} заставлял меня дрожать от радости и счастья. В нем я видел тогда второе «Я». Уже в зрелом возрасте я смотрел на него иначе и увидел его ошибки». Тем не менее, бо?льшую часть взглядов молодого критика К. Э. Циолковский разделял на протяжении всей своей жизни и называл его одним из наиболее уважаемых своих учителей… Влияние Писарева чувствуется как в художественных произведениях ученого, так и в его философской концепции.

   В частности, Д. И. Писарев отрицал ценность умозрительного знания и восхвалял естественные науки – и это было близко самоучке Циолковскому, стремившемуся все попробовать «на зуб». Правда, изобретатель был не настолько радикален, как публицист, который сводил науку к описанию непосредственно наблюдаемых фактов и все же признавал ценность теоретического знания. Однако он был согласен с Писаревым в том, что только естественные науки могут дать знания, необходимые для процветания человечества, а носителем прогресса является интеллектуальная элита – представители умственного труда, образованное и мыслящее меньшинство. Эту идею Циолковский постоянно развивал, она стала краеугольным камнем его евгенической по сути концепции об устройстве человеческого общества, представленной в брошюре «Горе и гений» (1916).

   Писарев видел идеал социального устройства в том, чтобы неимущие могли собственными руками зарабатывать себе пищу. И снова Циолковский был согласен – он и сам представлял идеальное общество именно так.

   Писарев пришел к мысли о вредоносности искусства (отвлекает от изучения естествознания, а значит, и от социального прогресса). Оправдать существование искусства может только популяризация с его помощью естественнонаучного знания – и Циолковский стал писателем-фантастом, пропагандистом космических полетов, а ценность поэзии не признавал до конца своих дней.

   В книге «Простое учение о воздушном корабле и его построении» Циолковский писал: «Систематически я учился мало… я читал только то, что могло помочь мне решить интересующие меня вопросы, которые я считал важными…». А важными ему казались вопросы чрезвычайно интересные. Нельзя ли практически воспользоваться энергией Земли? Нельзя ли устроить поезд вокруг экватора, в котором не ощущалась бы сила тяжести? Нельзя ли конструировать металлические аэростаты, вечно носящиеся в воздухе? Нельзя ли эксплуатировать в паровых машинах высокого давления мятый пар? Нельзя ли применить центробежную силу, чтобы подняться за атмосферу, в небесные пространства? «И я придумал такую машину, – сообщал Константин Эдуардович в автобиографии. – Я был в таком восторге от этого изобретения, что не мог усидеть на месте и пошел развеять душившую меня радость на улицу. Бродил ночью час-два по Москве, размышляя и проверяя свое открытие. Но, увы, еще дорого?й я понял, что я заблуждаюсь. Однако недолгий восторг был так силен, что я всю жизнь видел этот прибор во сне: я поднимаюсь на нем с великим очарованием».

   Откуда же у молодого человека такой неподдельный интерес к возможности межпланетных путешествий? По-видимому, дело состояло в следующем. Циолковский целые дни проводил в Чертковской (в то время – Румянцевской) библиотеке. Коллекция книг здесь была первоклассной: в нее поступали «по экземпляру всего в России печатаемого, гравируемого и литографируемого как частными лицами, так и казенными ведомствами… по экземпляру фотографируемых в России рукописей и книг… конфискованных или удержанных цензурными учреждениями или таможнями заграничных изданий». В читальном зале Румянцевской библиотеки бывали Л. Н. Толстой, Ф. М. Достоевский, Д. И. Менделеев и многие другие.

   Но главное было даже не в этом – дежурным при зале последнюю четверть XIX века (с 1868 года) был «идеальный библиотекарь» Н. Ф. Федоров, «друг Толстого и изумительный философ и скромник», как писал о нем К. Э. Циолковский. Благодаря Федорову Константин Эдуардович глубоко воспринял и активно проповедовал идею даже не о возможности – о неизбежной необходимости освоения космического пространства человеком. И хотя главная работа «идеального библиотекаря» «Философия общего дела» была опубликована только после его смерти, в 1904 году, рукопись имела хождение еще при жизни Федорова. Ее, по-видимому, читал и Константин Эдуардович: сравнение федорианства (философии его автора) и работ ученого показывает, что создатель ракетной теории был во многом единомышленником и продолжателем «загадочного мыслителя», как называл Федорова выдающийся русский философ С. Булгаков.

   В своем труде Н. Ф. Федоров высказывал мысль о том, что «Земля – только исходный пункт. Поприще для человека – целое мироздание». Он призывал к объединению всего человечества для борьбы за высокие цели существования и считал свою концепцию подлинным христианством. Федорианство оказало влияние не только на Циолковского, но и на великих русских философов Н. Бердяева и В. Вернадского, а Лев Толстой гордился тем, что жил «в одно время с подобным человеком».

   Впрочем, космическая философия Константина Эдуардовича тяготела не к христианству, а скорее к буддизму. Во многом это связано с тем, что основную часть своей творческой жизни ученый провел в Калуге – центре русского теософского движения, где печатались отечественные и переводные книги по теософии и восточной мистике. «О том, что Циолковскому были близки восточные идеи, свидетельствует хотя бы его очерк «Нирвана», вышедший в 1914 году, – пишет в своей статье «Циолковский и атеизм» отец Александр Мень. – Мысли, очень близкие к буддизму, он высказал и в брошюре «Ум и страсть» (1928), изображая идеальное существо, лишенное страстей, и почти дословно повторяя некоторые места из буддийской священной литературы».

   Плодом совместного влияния федорианства и восточной мистики явилась «космическая религия», которую Циолковский называл «монизмом». В частности, в учении была представлена идея о духовном блаженстве атомов, на которые распадается человек после смерти. Ученый считал, что одухотворенность присуща всей природе, каждому атому, и верил в существование разумных нематериальных обитателей космического пространства. Вселенная, согласно его учению, восходит к Высшей Причине: «То, что происходит и развивается, – писал он, – ход этого развития – зависит от начальной Причины, вне природы находящейся. Значит, все зависит от Бога. <…> Бог есть причина всех явлений, причина вещества и всех его законов». Однако представление о божественном у Циолковского довольно своеобразно. В 1925 году он выпустил в Калуге специальную брошюру «Причина космоса» с обоснованием своего богопонимания. Книга эта, по понятным причинам, малоизвестна, и отец Александр Мень цитирует ее заключение, опущенное в переиздании 1986 года: «Причина несоизмерима со своим творением, так как создает вещество и энергию, чего космос не в силах сделать. Для нее ограничено то, что даже для высочайшего человеческого ума безначально и бесконечно. Космос для нее определенная вещь, одно из множества изделий Причины. <…> Причина создала Вселенную, чтобы доставить атомам ничем не омраченное счастье. Она поэтому добра. Значит, мы не можем ждать от нее ничего худого. Ее доброта, счастье, мудрость и могущество бесконечны по отношению к тем же свойствам космоса».

   Константин Циолковский считал, что рано или поздно человек должен будет овладеть «всем солнечным теплом и светом» и начать расселяться в просторах Солнечной системы. Ракеты – это первичное решение вопроса, со временем люди преодолеют свою форму, станут лучистыми, мыслящими существами сферической формы. Главное – преобразиться в «лучистое человечество» и начать процесс «колонизации» всего околосолнечного пространства, преобразуя сначала пояс астероидов, а потом вещество естественных спутников планет.

   Однако все эти философские концепции и логически вытекающие из них математические расчеты, показывая реальность их воплощения в жизнь, появились значительно позже. А пока Константин Циолковский жил в Москве, перебиваясь буквально с хлеба на воду, читал учебники по точным и естественным наукам и проверял их положения на практике. Связей и знакомств он, разумеется, никаких не завязал, применения своим техническим талантам не нашел. Он получал из дома 10–15 рублей в месяц. «Питался одним черным хлебом, не имел даже картошки и чаю, – вспоминал Циолковский. – Каждые три дня я ходил в булочную и покупал там на 9 коп. хлеба. Таким образом, я проживал 90 коп. в месяц. Зато покупал книги, трубки, ртуть, серную кислоту и проч. Тетка навязала мне уйму чулок и прислала в Москву. Я решил, что можно отлично ходить без них, продал их за бесценок и купил на полученные деньги спирту, цинку, серной кислоты, ртути и проч. Благодаря кислотам, я ходил в штанах с пятнами и дырами. Мальчики на улице замечали мне: «Что это, мыши, что ли, изъели ваши брюки?». Ходил я с длинными волосами оттого, что некогда стричь волосы. Смешон был, должно быть, страшно. Я был все же счастлив своими идеями, и черный хлеб меня нисколько не огорчал. Мне даже в голову не приходило, что я голодаю и истощаю себя».

   Все же и при таких условиях он не избежал мук любви. Вот как вспоминал об этом сам Циолковский: «Моя хозяйка стирала на богатый дом известного миллионера Ц. Там она говорила и обо мне. Заинтересовалась дочь Ц. Результатом была ее длинная переписка со мной. Наконец она прекратилась, когда родители девушки нашли переписку подозрительной, и я получил тогда последнее письмо. Корреспондентку я ни разу не видел, но это не мешало мне влюбиться и недолгое время страдать. Интересно, что в одном из писем к ней я уверял свой предмет, что я такой великий человек, которого еще не было, да и не будет. Даже моя девица в своем письме смеялась над этим. И теперь мне совестно вспомнить об этих словах. Но какова самоуверенность, какова храбрость, имея в виду те жалкие данные, которые я совмещал в себе! Правда, и тогда я уже думал о завоевании Вселенной».

   В итоге отец отозвал сына домой, в Вятку. В сентябре 1876 года Константин возвратился домой и с октября стал репетитором неуспевающих гимназистов. Получить первые заказы помогли связи отца, а в дальнейшем «я имел успех, – писал Циолковский в автобиографии, – и меня скоро засыпали этими уроками. Гимназисты распространяли обо мне славу, будто я очень понятно объясняю алгебру!» Заработав немного денег, юный репетитор снял комнату и устроил в ней мастерскую, где непрерывно производил разнообразные опыты.

   В конце 1877 года Эдуард Циолковский вышел в отставку и решил вернуться с семьей в Рязань. Он хотел купить там домик с огородом, где собирался спокойно дожить свой век. Однако после переезда оказалось, что накопленных средств на домик не хватает, и жилье все равно пришлось снимать.

   Константин поселился отдельно от отца и снова оборудовал у себя в доме лабораторию, хотя заниматься наукой в Рязани оказалось куда труднее, чем в Вятке. Тем не менее, молодой человек не оставлял своих изысканий. Еще в Вятке он изучил «Математические начала натуральной философии» Ньютона и познакомился с небесной механикой. В Рязани Циолковский чертил схемы Солнечной системы, старательно вырисовывая орбиты планет, составлял астрономические таблицы, в которые вписывал плотность разных планет по сравнению с Землей, по отношению к воде, величину притяжения массы на поверхности планеты, время обращения вокруг оси, скорость движения экваториальных точек, площадь поверхности, объем и массу небесного тела. «Астрономия увлекла меня, – объяснял впоследствии свою страсть ученый, – потому что я считал и считаю до сего времени не только Землю, но и Вселенную достоянием человеческого потомства». Предмет размышлений Циолковского обширен – явления на маятнике и качелях, в вагоне, начинающем либо оканчивающем свое движение, в пушечном ядре, где возникает «усиленная тяжесть». Его беспокоит вопрос, как перенесут «усиленную тяжесть» живые существа, интересуют невесомость и перегрузка, «веретенообразная башня, висящая без опоры над планетой и не падающая благодаря центробежной силе» и «кольца, окружающие планету без атмосферы, с помощью которых можно восходить на небеса и спускаться с них, а также отправляться в космическое путешествие». Молодой исследователь построил центробежную машину – предшественницу тех центрифуг, на которых сегодня тренируются космонавты – и начал «…опыты с разными животными, подвергая их действию усиленной тяжести на особых, центробежных машинах. Ни одно живое существо мне убить не удалось, да я и не имел этой цели, но только думал, что это могло случиться. Помнится, вес рыжего таракана, извлеченного из кухни, я увеличивал в 300 раз, а вес цыпленка – раз в 10; я не заметил тогда, чтобы опыт принес им какой-нибудь вред».

   Он, видимо, надеялся продолжить репетиторство, но из-за отсутствия нужных знакомств найти учеников не удалось. Остатки вятских сбережений быстро растаяли, и Циолковский снова оказался в нужде. Наука – тем более отвлеченная – не могла прокормить молодого человека, и обладавший несомненными педагогическими способностями Константин Эдуардович решил стать учителем. Он больше не хотел зависеть от случайностей.

   И вот осенью 1879 года Константин Циолковский сдавал экстерном экзамены на право преподавания арифметики и геометрии в уездных училищах. Волновались экстерны отчаянно. Особенно страшным представлялся Закон Божий, а он, как на грех, шел первым. Стоило провалиться – и все кончено! Тех, кто не сумел одолеть этот барьер, к дальнейшим испытаниям не допускали. Экзаменаторы будущих учителей уделяли Закону Божьему особенно серьезное внимание. «Мне как самоучке, – писал Циолковский, – пришлось сдавать «полный экзамен». Это значило, что я должен был зубрить катехизис, богослужение… и прочие премудрости, которыми я раньше никогда не интересовался. Тяжко мне было…» Не мудрено, что при первом же вопросе Константин «растерялся и не мог выговорить ни слова». Его пожалели: усадили на диван, дали пятиминутный отдых. Нервное напряжение спало, и юноша ответил без запинки. Затем молодой человек провел пробный урок в пустом классе и успешно сдал экзамен. Через четыре месяца, зимой 1880 года, он получил назначение в Боровское уездное училище Калужской губернии и отправился к месту службы.

   Боровск был известен тем, что когда-то здесь заточили протопопа Аввакума, одного из знаменитых раскольников, сюда же сослали и боярыню Морозову, а за ними потянулись староверы. Из поколения в поколение чтили они заповедь: «С бритоусом, табачником, щепотником и всяким скобленым рылом не молись, не водись, не бранись, не дружись»[24]. Старообрядцы не хотели пускать на постой человека, не исповедовавшего их веру, так что Циолковский нашел себе жилище в доме священника единоверческой церкви Евграфа Николаевича Соколова. Через несколько месяцев, 20 августа 1880 года, дочь священника Варвара Евграфовна Соколова стала его женой. Константин Эдуардович создал семью без любви, не желая отвлекаться от ученых занятий.

   Впрочем, биограф ученого М. Арлазоров пишет: «Жизнь не слишком баловала Циолковского. Все десять лет после смерти матери он чувствовал себя одиноким и заброшенным. Естественно, ему хотелось ласки, теплого женского внимания. Но, готовый отдать жене запас нерастраченных чувств, Циолковский по отношению к постороннему по-прежнему застенчив и конфузлив». Сам же Константин Эдуардович писал совершенно противоположное: «Пора было жениться, и я женился <…> без любви, надеясь, что такая жена не будет мною вертеть, будет работать и не помешает мне делать то же. Эта надежда вполне оправдалась. Такая подруга не могла истощить и мои силы: во-первых, не привлекала меня, во-вторых, и сама была равнодушна и бесстрастна. Так и она до глубокой старости сохранила силы и способность к умственной деятельности. <…> Браку я придавал только практическое значение. <…> Венчаться мы ходили за четыре версты, пешком, не наряжались, в церковь никого не пускали. Вернулись – и никто о нашем браке ничего не знал. В день венчания купил у соседа токарный станок и резал стекла для электрических машин».

   Это был странный брак, хотя супруги хранили друг другу верность и со стороны казались любящими мужем и женой. К концу жизни бедность собственных семейных уз стала доходить до Циолковского. В автобиографии он писал: «Хорошо ли это было: брачная жизнь без любви? Довольно ли в браке одного уважения? Кто отдал себя высшим целям, для того это хорошо. Но он жертвует своим счастьем и даже счастьем семьи. Последнего я тогда не понимал. Но потом это обнаружилось. От таких браков дети не бывают здоровы, удачны и радостны, и я всю жизнь сокрушался о трагической судьбе детей». И еще: «На последний план я ставил благо семьи и близких. Все для высокого. Я не пил, не курил, не тратил ни одной лишней копейки на себя: например, на одежду. Я был всегда почти впроголодь, плохо одет. Умерял себя во всем до последней степени. Терпела со мной и семья… Я часто раздражался и, может быть, делал жизнь окружающих тяжелой, нервной…» Впрочем, на философских воззрениях личные переживания Циолковского никак не отразились – он был последовательным проповедником евгенической утопии, где не было места любви, а супружеская жизнь определялась биологической и интеллектуальной целесообразностью.

   Спустя много лет, похоронив мужа, Варвара Евграфовна вспоминала о свадьбе так: «Пира у нас никакого не было, приданого он за мной не взял. Константин Эдуардович сказал, что так как мы будем жить скромно, то хватит и его жалованья».

   Говорят, новая семья лучше строится на новом месте. Вскоре после свадьбы чета Циолковских стала жить отдельно. Поначалу они поселились неподалеку от училища, но вскоре переехали на Калужскую улицу, в дом бараночника Баранова. Жизнь потекла скромно и размеренно, хотя и совсем не так, как у боровских обывателей. «Я возвратился к своим физическим забавам и к серьезным математическим работам, – рассказывает об этом периоде ученый. – У меня в доме сверкали электрические молнии, гремели громы, звонили колокольчики, плясали бумажные куколки… Посетители любовались и дивились также на электрического осьминога, который хватал всякого своими ногами за нос или за пальцы, и тогда у попавшего к нему в «лапы» волосы становились дыбом и выскакивали искры из любой части тела. Надувался водородом резиновый мешок и тщательно уравновешивался посредством бумажной лодочки с песком. Как живой, он бродил из комнаты в комнату, следуя воздушным течениям, подымаясь и опускаясь». Благодаря «Физическим забавам» учитель арифметики и геометрии снискал известность среди жителей Боровска.

   Вдали от основных научных центров России Циолковский занялся исследовательскими работами в интересовавшей его области – аэродинамике. Он начал с того, что разработал в 1881 году основы кинетической теории газов и даже отослал свои расчеты в Русское физико-химическое общество в Петербурге. Вскоре пришел ответ от Менделеева: кинетическая теория газов уже открыта… 25 лет назад. Профессор Фан дер Флитт, докладывая 26 октября 1882 года на заседании физического отделения общества свое мнение об исследовании Циолковского, заявил: «Хотя статья сама по себе не представляет ничего нового и выводы в ней не вполне точны, тем не менее, она обнаруживает в авторе большие способности и трудолюбие, так как автор <…> своими знаниями обязан исключительно самому себе. Единственным источником для представленного сочинения автору служили некоторые элементарные учебники механики, курс наблюдательной физики профессора Петрушевского и «Основы химии» профессора Менделеева. Ввиду этого желательно содействовать дальнейшему самообразованию автора». Общество постановило ходатайствовать перед попечителем Петербургского или Московского округа о переводе К. Э. Циолковского, если он того пожелает, в любой город, где он мог бы пользоваться научными пособиями. Кроме того, ученые единодушно приняли провинциального коллегу в число членов своего содружества. «Но я не поблагодарил и ничего на это не ответил (наивная дикость и неопытность)», – замечает по этому поводу молодой ученый. Но дело не только в «дикости и неопытности». Любовь Константиновна, дочь Циолковского, сообщает еще одну грустную деталь: у отца не было денег для уплаты членских взносов.

   Из Боровска Константин Эдуардович никуда не уехал, однако и изысканий своих не оставил. Правда, их характер в очередной раз изменился – теперь Циолковского интересовала биофизика, и он вывел формулу зависимости скорости перемещения животного в жидкой среде от его размеров. На первый взгляд может показаться, что исследователь занимался бессистемными экспериментами в несвязанных отраслях знаний (особенно если принять во внимание рязанский период увлечения астрономией, постоянные физические опыты, создание разнообразных самодвижущихся повозок и необычных лодок). На самом же деле новая работа молодого ученого лежит в основе его дальнейших трудов по аэродинамике, кроме того, она вполне соответствует увлечению Циолковского федорианством. Боровский учитель не только подтвердил свою веру в обитаемость других миров, но и попытался найти взаимосвязь между обликом инопланетных существ и размерами планет, которые они населяют.

   Свой труд исследователь снова послал в Русское физико-химическое общество. Заключение дал физиолог И. М. Сеченов, который заинтересовался выводами Циолковского: «Автор придерживается французской школы, и выводы, сделанные им, частично известны; но труд его показывает несомненную талантливость. К печати он не готов, потому что не закончен». В том же 1883 году Циолковский отправил все в то же Русское физико-химическое общество исследование под названием «Продолжительность лучеиспускания Солнца», и оно получило положительный отзыв знаменитого физика А. Г. Столетова. Сам Циолковский отзывается о своем исследовании так: «Ломал голову над источниками солнечной энергии и пришел самостоятельно к выводам Гельмгольца[25]. О радиоактивности элементов тогда не было ни слуху ни духу. Потом эти работы были напечатаны в разных журналах».

   Еще одна работа, выполненная ученым в Боровске, – «Свободное пространство». По сути своей она является фантастическим рассказом и представляет подобие научного дневника первооткрывателя, совершающего космическое путешествие. Этот дневник, начатый в воскресенье 20 февраля 1883 года, велся до 12 апреля. Рассказ исследователя о свободном пространстве насыщен множеством точных деталей: мир лишен горизонтали и вертикали, отсутствует сила, способная натянуть гирьку отвеса, человек висит, «как парящая птица, но только без крыльев». «Страшно в этой бездне, – писал Циолковский, – ничем не ограниченной и без родных предметов кругом: нет под ногами Земли, нет и земного неба!» Однако на этом размышления о космосе в 1883 году прерываются: «Этим далеко не полным очерком, – уточнял ученый, – я заканчиваю пока описание явлений свободного пространства. <…> Когда я покажу, что свободное пространство не так бесконечно далеко и достижимо для человечества, как кажется, то тогда свободные явления заслужат у читателя более серьезного внимания и интереса».

   После 1884 года основные работы Циолковского были связаны с четырьмя проблемами: научным обоснованием цельнометаллического аэростата (дирижабля), обтекаемого аэроплана, поезда на воздушной подушке и ракеты для межпланетных путешествий. Надо отметить, что уже тогда принцип реактивного движения занял большое место в его размышлениях.

   Очень увлекся Константин Эдуардович идеей дирижабля, и в 1887 году сделал в Москве, в Политехническом музее, доклад об управляемом аэростате с изменяемым объемом и оболочкой из жесткого гофрированного металла, представив экономические расчеты целесообразности постройки такой конструкции. Рукопись «Теория аэростата» осталась в Москве, у Н. Е. Жуковского, что и спасло ее от пожара в боровском доме Циолковского. Потом было наводнение, погубившее большую часть работы ученого, за ним – очередной переезд. Однако талантливый изобретатель не оставлял своих изысканий и продолжал углубленные размышления о металлическом аэростате.

   Наконец расчеты завершены, чертежи сделаны, но денег на постройку действующей модели аэростата у педагога уездного училища, разумеется, нет, да и быть не может. Циолковский идет проторенной дорогой: он отправляет результаты своих исследований и бумажную модель аэростата Д. И. Менделееву и в письме просит «пособить ему по мере возможности материально и нравственно». Он хлопотал о трехстах рублях на изготовление металлической модели и, вероятно, получил бы их, если бы не принципиальные возражения.

   Менделеев переслал полученные материалы в Русское техническое общество, и через четыре дня военный инженер Е. С. Федоров (однофамилец «московского Сократа») написал свое заключение. Проект Циолковского попал к специалисту, отлично знакомому с вопросом: в 1887 году Федоров сам спроектировал небольшой аэростат, но быстро понял несостоятельность своей идеи. Но в 1890-м с проектом Циолковского знакомился уже поборник летательных аппаратов тяжелее воздуха и убежденный противник аэростатов. Так что в практическое значение идей боровского изобретателя Федоров не верил, хотя считал, что «энергия и труд, потраченные на составление проекта <…> вполне заслуживают нравственной поддержки со стороны Технического общества». 23 октября 1890 года VII отдел этого общества отказал Циолковскому в финансировании.

   Спустя несколько дней появились и сообщения в газетах. «Учитель уездного Боровского училища (в Калужской губернии) г. Цанковский (ошибка газеты), – писали «Новости дня», – составил проект постройки аэростата. Проект этот рассматривался в Техническом обществе в Петербурге. <…> Общество нашло, что расчеты произведены верно и что идеи г. Цанковского правильны; но в денежной субсидии <…> общество ему отказало на том основании, что прожектером не приняты во внимание все могущие возникнуть при осуществлении проекта трудности…» А вот что сообщала газета «Сын Отечества»: «Конструкция аэростата вследствие его крупных размеров плоха, прожектером не приняты во внимание трудности сцепления и спайки тонких медных листов оболочки аэростата. Летать на таком аэростате опасно: оболочка может легко дать трещину…»

   Самое забавное состояло в том, что в 1892 году австрийский изобретатель Давид Шварц был приглашен военным министерством России для постройки прибора управления воздушными шарами. Эпопея создания в Петербурге цельнометаллического аэростата Шварца началась, причем в специальной комиссии для контроля над работой австрийского изобретателя участвовали… сотрудники VII отдела, которые так яростно критиковали ценность работы Циолковского. Затея Шварца провалилась: его аэростат потерпел аварию, оболочка деформировалась при наполнении газом, и его пришлось выпустить в атмосферу. После неудачи инженер вернулся в Германию, где его изыскания оценил отставной генерал граф Фердинанд Цеппелин. Он приобрел патент, и вскоре один за другим появляются цеппелины – знаменитые немецкие дирижабли, просуществовавшие ни много ни мало до 1940 года. Трудно предположить, что Шварц ничего не знал об аэростате К. Э. Циолковского. Он часто общался с людьми, осведомленными о проекте боровского учителя, о нем можно было прочесть даже в газетах. Не секретным документом была и еще одна книга Константина Эдуардовича «Простое учение о воздушном корабле и способе его построения». Мысль о том, что его идеи питали чужой проект, доставила много огорчений Циолковскому.

   Как ни странно, изобретатель нашел поддержку в Боровске: служащий казначейства И. А. Казанский, учитель С. Е. Чертков, купец Н. П. Глухарев сложились по тридцать рублей, и Константин Эдуардович заказал московской типографии Волчанинова свою первую книгу «Аэростат металлический управляемый». Она вышла из печати уже после того, как семья Циолковских переехала в Калугу. Издание не пользовалось коммерческим успехом: 28 апреля 1893 года книготорговая фирма М. О. Вольф извещала: «…со времени последнего расчета, то есть с 6.XI-92 г. продано нами Вашего издания 7 экз. "Металлический аэростат"».

   Надо сказать, что ученый свято верил в великое будущее аэростата и положил жизнь на то, чтобы доказать это всем и вся. Более того, противники его убежденности очень быстро становились его личными врагами. Тем не менее, ученый проявлял немалый интерес и к возможностям летательных аппаратов тяжелее воздуха. Свидетельство тому – работа «К вопросу о летании посредством крыльев». Написанная в 1890–1891 годах, она сразу же получила признание. Первая часть появилась в 1891 году при содействии Н. Е. Жуковского в IV томе «Трудов Отделения физических наук Общества любителей естествознания». А обнаруженная Циолковским роль «продолговатости пластинки» (сегодня называемая «удлинением крыла») в определении величины аэродинамической силы легла в основу многих дальнейших разработок российской авиации, в частности при создании теории расчета крыла. В общем, предсказание Е. С. Федорова о том, что «г. Циолковский со временем может оказать большие услуги воздухоплаванию», сбылось довольно быстро.

   В 1892 году Циолковским неожиданно пришлось переехать в Калугу – Константина Эдуардовича перевели по службе. Причина неясна. В. Е. Циолковская утверждает, что смотритель Калужского училища, наслышавшись об учителе-изобретателе, решил заполучить его к себе. Возможно, еще одной причиной стало желание боровских сослуживцев избавиться от коллеги: как и многие представители местной интеллигенции, они считали Константина Эдуардовича неисправимым фантазером и утопистом, некоторые называли его дилетантом и кустарем, обвиняли в революционных настроениях и строчили на него доносы. Собственно, сам изобретатель тоже был не лучшего мнения о своих коллегах: «Педагогический персонал был далеко не идеальный. Жалованье было маленькое, город прижимистый, и уроки добывались (не совсем чистой) хитростью: выставлялась двойка за четверть или наушничали богатеньким родителям о непонятливости ученика. <…> Брали взятки, продавали учительские дипломы сельским учителям. Я ничего не знал по своей глухоте и никакого участия в этих вакханалиях не принимал. Но все же по мере возможности препятствовал нечестным поступкам. <…> Поэтому товарищи мечтали сбыть меня с рук. Это и совершилось со временем».

   После переезда в Калугу К. Э. Циолковский, продолжил свои аэродинамические опыты. Ему принадлежит идея постройки аэроплана с металлическим каркасом. В статье «Аэроплан, или Птицеподобная (авиационная) летательная машина» (1894) даны описание и чертежи моноплана, который по своему внешнему виду и аэродинамической компоновке предвосхищал конструкции самолетов, появившихся через 15–18 лет. Разработка цельнометаллического свободнонесущего моноплана с толстым изогнутым крылом считается крупнейшей заслугой ученого перед авиацией. Он первый исследовал эту наиболее распространенную в наши дни схему аэроплана (кстати, и предложил «выдвигающиеся внизу корпуса колеса», опередив создание первого шасси в самолете братьев Райт). Справедливости ради надо заметить, что сам Циолковский, похоже, не отдавал себе отчета в перспективности сделанных им выводов и заключений. Он писал: «В 1894 году я отдал последнюю дань увлечению аэропланом, напечатав в журнале «Наука и жизнь» теоретическое исследование «Аэроплан», но и в этом труде я указал на преимущества газовых, металлических, воздушных кораблей».

   Вскоре после переезда в Калугу увидела свет вторая часть работы «Аэростат металлический управляемый». В этой книге Циолковский впервые предложил идею автоматически действующего руля. Он придумал «регулятор устойчивого направления оси» – прообраз будущего автопилота. Автоматический стабилизатор, предложенный Константином Эдуардовичем, вряд ли отвечал бы требованиям сегодняшней авиации, но он обладал всем тем, чем должен обладать прародитель обширной семьи такого рода приборов.

   В 1895 году на деньги своего земляка А. Н. Гончарова Циолковский напечатал фантастическую повесть «Грезы о земле и небе и эффекты земного тяготения», насыщенную техническими подробностями осуществления космических перелетов (вполне в духе Д. И. Писарева – литература как средство распространения естественнонаучных знаний). Книга эта получила уничижительную рецензию в журнале «Научное обозрение»: «Мы охотно назвали бы г. Циолковского талантливым популяризатором и, если угодно, русским Фламмарионом, если бы, к сожалению, этот автор знал чувство меры и не увлекался лаврами Жюля Верна. Разбираемая книга производит довольно странное впечатление. Трудно догадаться, где автор рассуждает серьезно, а где он фантазирует или даже шутит… Если научные разъяснения К. Циолковского не всегда достаточно обоснованны, то полет его фантазии положительно неудержим и порой даже превосходит бредни Жюля Верна, в которых, во всяком случае, больше научного основания…»

   Дальнейшая судьба повести интересна. Гончарова настолько огорчили неблагоприятные отзывы о книге и насмешки над автором, что он рассорился с Циолковским и изъял из продажи почти весь тираж (тем более что «Грезы» раскупались из рук вон плохо). Сегодня книга существует в единственном экземпляре в личной библиотеке К. Э. Циолковского. Более того, в виде издания, подготовленного к печатанию самим автором, она вышла в свет лишь один раз. Многочисленные последующие издания появлялись уже в советское время и содержали такое количество купюр, что книжка «похудела» раза в два. Дело в том, что научно-популярная повесть по астрономии содержала множество рассуждений о Творце, от которого зависит судьба Вселенной, а также рассказ о приключениях души, которая воплощается то на Земле, то в поясе астероидов – гипотетическом месте обитания высокоразвитых разумных жителей космоса. Все эти места были изъяты, а взамен книга пополнилась современными знаниями по астрономии, дописанными уже в советское время.

   Однако Циолковский занимался не только научной фантастикой. В 1897 году он построил аэродинамическую трубу с открытой рабочей частью {27} и разработал методику эксперимента в ней. Итоги этой работы подводит статья «Давление воздуха на поверхности, введение в искусственный воздушный поток». В 1898-м ее опубликовал одесский журнал «Вестник опытной физики и элементарной математики». Поначалу ученому пришлось привлечь средства семьи для проведения исследований, однако в 1900 году он все же получил от Физико-математического отделения Академии наук субсидию в 470 рублей, используя которую, определил коэффициент сопротивления шара, плоской пластинки, цилиндра, конуса и других тел.

   Но работы по аэродинамике не получили признания. На дальнейшие изыскания Циолковский не имел ни средств, ни даже моральной поддержки. Об этом периоде своей жизни ученый писал с горечью: «При своих опытах я сделал много-много новых выводов, но новые выводы встречаются учеными недоверчиво. Эти выводы могут подтвердиться повторением моих трудов каким-нибудь экспериментом, но когда же это будет? Тяжело работать в одиночку многие годы при неблагоприятных условиях и не видеть ниоткуда ни просвета, ни поддержки».

   В ходе аэродинамических экспериментов К. Э. Циолковский все больше стал обращать внимание на космические проблемы. Через год после «Грез о земле и небе» вышла статья о других мирах, разумных существах с иных планет и об общении землян с ними, в 1897-м – повесть «Вне Земли», которая в 1918 году была помещена в журнале «Природа и люди», а в 1920-м издана отдельной книгой. Еще в 1896 году Циолковский приступил к написанию своего главного труда «Исследование космического пространства с помощью реактивного двигателя», в котором затронул проблему использования ракетных двигателей в космосе. «Закончив математические записи, Циолковский машинально поставил дату: 10 мая 1897 года, – пишет биограф выдающегося исследователя С. Монахов. – Разумеется, он ни на секунду не подозревал, сколько радости доставит впоследствии историкам находка пожелтевших и измятых листков. Ведь написав дату вычислений, Циолковский, сам того не ведая, закрепил свое первенство в вопросах научного освоения космоса».

   Публикация первой части статьи «Исследования мировых пространств реактивными приборами» состоялась в 1903 году в пятом номере журнала «Научное обозрение». Вскоре этот журнал был закрыт жандармским управлением, а все редакционные материалы конфискованы, так что работа прошла незамеченной. В этой статье Константин Эдуардович впервые доказал: единственным аппаратом, способным совершить космический полет, является ракета. И предложил использовать ее для исследования высоких слоев атмосферы, создания искусственного спутника Земли и межпланетных путешествий.

   Позже, в 1910 году, К. Э. Циолковский напечатал в журнале «Воздухоплаватель» статью «Реактивный прибор как средство полета в пустоте и в атмосфере», в которой заложил основы теории ракет и жидкостного ракетного двигателя. В 1911–1914 годах появились еще три работы Константина Эдуардовича о космических полетах, а также перепечатка статьи «Исследования мировых пространств реактивными приборами» в журнале «Вестник воздухоплавания». Только тогда учение о реактивном звездолете было замечено общественностью. «Резонанс получился большой, – вспоминал спустя много лет редактор издания Б. Н. Воробьев. – Откликнулись и научно-технические, и популярные журналы, и общая пресса, и изобретатели. Многочисленные авторы выдвигали проекты конструкций реактивных самолетов, популяризировали идею Циолковского о возможности завоевать пространства, выходящие за пределы воздушного слоя Земли, и фантазировали о полном преобразовании в связи с этим структуры человеческого общества».

   Надо заметить, что в то время ряд зарубежных ученых и инженеров заявили о своем приоритете. В 1902 году, еще школьником, американец Р. Годдард {28} опубликовал в журнале «Popular Science News» статью «Освоение космоса» («The Navigation Of Space»), посвященную перспективам ракетостроения и межпланетных путешествий. Во второй статье он представил свои идеи, касающиеся многоступенчатого космического корабля, которые совпали с воззрениями Циолковского. Независимо от Константина Эдуардовича Годдард предположил, что выход в космос станет возможным при условии использования реактивного принципа. В 1926 году Годдард впервые произвел запуск ракеты с жидкостным ракетным двигателем.

   К 1910-м годам относятся первые идеи в области ракетостроения и космонавтики, принадлежащие немецкому ученому Г. Оберту {29}. Подобно Годдарду и Циолковскому, Оберт был одержим идеей космических путешествий, однако после начала Первой мировой войны занимался исследованиями проблемы реактивного движения. В 1917 году Оберт предложил немецкому оборонному ведомству идею создания жидкотопливных реактивных ракет дальнего действия, намного опередив Р. Годдарда, но предложение исследователя было отвергнуто как несвоевременное. В 1922-м Оберт предложил Годдарду разделить приоритет открытия жидкого ракетного топлива, годом позднее опубликовал книгу «Die Rakete zu den Planetenraumen» («Ракета в межпланетном пространстве») со специальной оговоркой, что любые совпадения с теорией Годдарда являются случайными. Книга Оберта действительно во многом повторяла работы американца, но содержала обсуждение проблемы влияния космического перелета на организм человека и создания искусственных спутников – темы, рассматривавшиеся как раз К. Э. Циолковским. Оберт, правда, в 1929 году написал Константину Эдуардовичу: «Я, разумеется, самый последний, кто стал бы оспаривать Ваше первенство и Ваши заслуги по делу ракет, и я только сожалею, что я не раньше 1925 года услышал о Вас. Я был бы, наверное, в моих собственных работах сегодня гораздо дальше и обошелся бы без тех многих напрасных трудов, зная Ваши превосходные работы», но при этом утверждал, что никогда не заимствовал идей ни у Годдарда, ни у Циолковского и настаивал на аутентичности полученных выводов. Так это или нет, но Герман Оберт значительно продвинул Германию на пути экспериментов с реактивными двигателями и жидким ракетным топливом, что нашло свое применение при разработке ракет «Фау-2» в годы Второй мировой войны.

   В СССР декларировалось, что и Годдард, и Оберт, и Вернер фон Браун {30} прибегли к научному плагиату, то есть попросту воспользовались идеями Циолковского, не утруждая себя ссылками на него. Прямых доказательств или опровержений этому нет, однако все трое могли знать о трудах русского ученого, хотя всегда отрицали данный факт и в своих работах К. Э. Циолковского не упоминали.

   После развала СССР, на волне «сокрушения кумиров», Константина Эдуардовича, имя которого на протяжении десятилетий было неприкосновенным, объявили банальным «изобретателем велосипеда», не сделавшим ничего значимого для появления и развития космической техники. Мол, советская космонавтика не ведала, что творила, создала ряд «липовых авторитетов». То, что СССР первым «прорвался в космос», было «просто исторической случайностью», а выбор Советским Союзом «пилотируемой космонавтики» в качестве приоритетного направления, дескать, вообще «ошибка здравого смысла». Пассажи в кавычках – цитаты из статьи Г. Салахутдинова «Печальная ошибка здравого смысла», опубликованной в «НГ-Наука» (2000 год, № 9). «Техническая реализация идеи ракеты, в том числе и космической, началась совершенно независимо от Циолковского. Космонавтика как таковая прекрасно развивалась бы через Годдарда, Оберта, фон Брауна, которые, собственно, и стали основоположниками современного ракетостроения», – высказываются другие «иконоборцы» на интернет-форумах.

   Бесспорно, и Р. Годдард, и Г. Оберт, и В. фон Браун действительно добились большого прогресса. Однако теоретический приоритет во многих вопросах принадлежит К. Э. Циолковскому – наиболее примечательные выводы он опубликовал в самом начале XX века, задолго до американского и немецких ученых.

   Константин Эдуардович обладает подтвержденным приоритетом на целый ряд идей: моноплан (1894), искусственный спутник Земли (1895), аэродинамическая труба (1897), ракетное уравнение (1903), многоступенчатая ракета (1929). Циолковский первым в мире описал основные элементы ракетного двигателя, создал основы теории жидкостного реактивного двигателя, высказал идею создания межпланетных станций как искусственных поселений, использующих энергию Солнца, описал медико-биологические проблемы, которые могут возникать при длительных космических полетах, рассчитал оптимальные траектории спуска космического аппарата при возвращении на Землю. Однако это были именно идеи, которые не были и не могли быть реализованы в его время – реактивные двигатели и ракетная техника считались делом бесперспективным и ничтожным, пригодным лишь для увеселительных фейерверков и иллюминаций.

   В дальнейшем интересы исследователя полностью переключились на освоение космического пространства – причем речь шла не только о поиске технических возможностей межпланетных перелетов, но и о философском обосновании их необходимости. Так появились брошюры «Второе начало термодинамики» (1914) и «Кинетическая теория света» (1919), в которых ученый пытался опровергнуть справедливость выводов Клазиуса и Кельвина применительно к Вселенной.

   Отдавшись мечте о межпланетных путешествиях, Циолковский писал: «Сначала можно летать на ракете вокруг Земли, затем можно описать тот или иной путь относительно Солнца, достигнуть желаемой планеты, приблизиться или удалиться от Солнца, упасть на него или уйти совсем, сделавшись кометой, блуждающей многие тысячи лет во мраке, среди звезд, до приближения к одной из них, которая сделается для путешественников или их потомков новым Солнцем… Лучшая часть человечества, по всей вероятности, никогда не погибнет, но будет переселяться от солнца к солнцу, по мере их погасания… Нет конца жизни, конца разуму и совершенствованию человечества. Прогресс его вечен». Тайны бытия и прогресса человечества не давали выдающемуся исследователю покоя, причем он предлагал программу активной преобразовательной деятельности в отношении всех естественных процессов сообразно осознанным потребностям и интересам человека, в соответствии с поставленными им целями.

   Циолковский отдавал дань философии, хотя его воззрения вызывают оторопь: слишком уж неоднозначны этические установки автора и слишком велика его страсть к преобразованиям. Так на свет появилась брошюра «Горе и гений» (1916) – первая в ряду евгенических утопий о переустройстве человеческого общества, которое станет возможным тогда, когда будет расчищен путь гениям: «Человек по природе неблагодарное, жестокое и ограниченное существо, что видно из его отношений к домашним животным. Человек подобен болезни, которая убивает и доброе, и злое без различия. Исключение представляют только немногие мудрые», – напишет позднее К. Э. Циолковский в работе «Космическая философия», объясняя главные пункты своей философской программы.

   Ученый исходил из того, что главным носителем жизни и чувств является бессмертный атом, который очень страдает от необходимости пребывать в теле растений, животных и «несовершенных» людей (калек, преступников, психически больных и т. п.) – этакая материалистическая интерпретация идеи реинкарнации. Циолковский заботился не о конкретном живом существе, так как его жизнь конечна и это невозможно изменить, а о судьбах атомов, которые в его понимании вечно путешествуют из неорганической материи в органическую, из тела в тело, вечно живут, но обретают разное качество жизни в зависимости от того, куда их забросит круговорот вещества.

   Ученому казалось несправедливым то, что атомы человека, существа, достигшего высокого уровня развития, в рамках естественного круговорота неизбежно попадут в тела несовершенные, несознательные, в тела растений и животных и будут страдать еще больше, чем страдает человек. В своей философской системе он поставил цель разорвать этот круг: если нельзя избежать пребывания атомов человека после смерти в неорганической природе, то вполне возможно уменьшить время их пребывания в составе низших живых существ.

   Миссия человека в том и состоит, чтобы сократить пребывание атомов в составе несовершенных тел. Для этого «и Землю, и другие планеты придется привести к порядку, чтобы они не были источником мучения для атомов, живущих в несовершенных существах». Идеал жизни будущего немыслим для Циолковского без гуманного уничтожения всех животных вообще и сохранения минимума необходимых человеку растений: «Животных уже нет. Остался один человек. Питание исключительно растительное. Прекратилось убийство не только людей, но и животных. Растения стали давать больше роскоши в питании, чем самые изысканные мясные кушанья. <…> Водные животные, не получая солнца, должны исчезнуть или сократиться до минимума: большое нравственное удовлетворение, ибо прекратятся страдания существ от хищных рыб, птиц и зверей, которые делают водные обиталища адом». Наконец, главным звеном является постепенное уничтожение несовершенных людей. Средства для этого предлагаются самые радикальные: 1. Ограничение рождаемости для неполноценных членов общества – инвалидов, умственно отсталых, преступников, тяжелобольных. 2. Искусственный подбор родителей, осуществляемый имеющими на то право руководителями общества из числа интеллектуальной элиты. 3. Создание кастового общества на основе выборности лучших людей и запрещение браков между представителями обществ разных классов.

   Получаются своего рода резервации, если не буквально в физическом смысле, то уж точно в моральном и интеллектуальном. Бросаются в глаза чрезмерное планирование, желание расписать все сферы жизни человека, особенно личной и интимной, по правилам рассудка, извлечь из всего пользу. Нет места свободному выбору, желаниям, чувствам, даже просто неожиданностям. Подобные мозговые построения не могли не вызывать возражений со стороны современников Циолковского, а его философские работы не перепечатывались до последних лет – уж очень его идеология напоминала теорию о «чистоте арийской расы».

   Брошюры «Монизм Вселенной», «Причина космоса», «Образование солнечных систем и споры о причине космоса», «Будущее Земли и человечества», «Прошедшее Земли», «Современное состояние Земли», «Воля вселенной. Неизвестные разумные силы» полны догадок и предположений, а также идей о преобразовании Вселенной лучшими из людей, которые превратятся в высшие существа, лишенные привычной телесной оболочки и ставшие сгустками лучистой энергии. «Основанием моей естественной философии было полное отречение от рутины и познание Вселенной, какое дает современная наука, – писал Циолковский. – Наука, наблюдение, опыт и математика были основой моей философии. Все предвзятые идеи и учения были выброшены из моего сознания, и я начал все снова – с естественных наук и математики. Единая вселенская наука о веществе или материи была базисом моих философских мыслей. Астрономия, разумеется, играла первенствующую роль, так как давала широкий кругозор. Не одни земные явления были материалом для выводов, но и космические: все эти бесчисленные солнца и планеты».

   После 1917 года технические разработки К. Э. Циолковского стали интересны новой власти, которая оказала ему значительную материальную поддержку (надо сказать, что Константин Эдуардович неутомимо продолжал популяризировать идею цельнометаллического аэростата и снова не добился успеха). В 1919-м ученый был избран в Социалистическую Академию (будущую Академию наук СССР), его приглашали жить и работать в Москве, но он остался в Калуге. В 1920 году Калужское общество изучения природы и местного края выпустило его работу «Вне Земли» отдельной книгой тиражом 300 экземпляров. «Нам, кажется, достаточно сказанного, чтобы отнестись внимательно к предлагаемой фантастической повести Циолковского, в которой, в сущности, очень мало фантазии и все числа которой и пояснения основаны на строго научных данных и представляют собой плод очень строгих и трудных математических изысканий», – написано в предисловии. В том же году выходит из печати брошюра «Богатства Вселенной: мысли о лучшем общественном устройстве». 9 ноября 1921 года ученому назначили пожизненную пенсию за заслуги перед отечественной и мировой наукой.

   Незадолго до революции Циолковский безуспешно пытался найти единомышленников. Зато теперь ученый был с лихвой вознагражден за длительное невнимание. «Многоуважаемый Константин Эдуардович, – писали ему. – Глубокий интерес вызывает ваша книга «Вне Земли». Поражает в ней обилие теоретических данных, выкладок и выводов строго научного характера». «…Очень и очень хорошая книга, она очень реально представляет всю картину межпланетного путешествия. Каждая строка, каждая фраза дышит, можно сказать, совершенной правильностью. Все встречающиеся на пути затруднения Вы разрешаете посредством физики и механики, а не обходите, как это обыкновенно делается почти во всех книгах. Вы предусмотрели все случаи межпланетного сообщения, как будто Вы сами его не раз совершали…» – писал шестнадцатилетний одесский юноша В. П. Глушко, впоследствии действительный член Академии наук СССР.

   Трудами Циолковского заинтересовались один из известнейших разработчиков реактивных ракетных двигателей Ф. А. Цандер, основоположник гелиобиологии, советский биофизик А. Л. Чижевский и другие специалисты в области ракетной техники и реактивного движения.

   При советской власти Константин Эдуардович много и плодотворно работал над созданием теории полета реактивных самолетов, изобрел свою схему газотурбинного двигателя; а в 1927 году опубликовал теорию и схему поезда на воздушной подушке. Тогда же он напечатал работу о космической ракете, затем – труд «Ракетные космические поезда», где дал подробное исследование движения составных ракет. В 1932-м ученый разработал теорию полета реактивных самолетов в стратосфере и схемы устройства самолетов для полета с гиперзвуковыми скоростями.

   За «особые заслуги в области изобретений, имеющих огромное значение для экономической мощи и обороны Союза ССР» К. Э. Циолковский в 1932 году был награжден орденом Трудового Красного Знамени.

   19 сентября 1935 года в Калуге Константин Эдуардович Циолковский умер.

   После смерти выдающегося ученого А. Р. Беляев написал роман «Звезда КЭЦ». КЭЦ – это Константин Эдуардович Циолковский. В архиве, где сохранилась машинопись с авторской правкой произведения, Александр Романович создал памятник ученому: «В большом овальном отверстии транспаранта виднелась платиновая статуя Константина Эдуардовича Циолковского. Он был изображен сидящим в своей любимой рабочей позе – положив дощечку с бумагой на колени. В правой руке его был карандаш. Великий изобретатель, указавший людям путь к звездам, как будто прервал свою работу, прислушиваясь к тому, что будут говорить ораторы. Художник-скульптор передал с необыкновенной выразительностью напряжение лица глуховатого старца и радостную улыбку человека, «не прожившего даром» свою долгую жизнь. Эта серебристо-матовая статуя, эффектно освещенная, оставляла незабываемое впечатление». Редактор вычеркнул этот абзац, и в окончательной версии романа его нет.

   Накануне 100-летия со дня рождения основоположника современной космонавтики в 1954 году Академия наук СССР учредила золотую медаль имени К. Э. Циолковского «За выдающиеся работы в области межпланетных сообщений».

загрузка...
Другие книги по данной тематике

Вендален Бехайм.
Энциклопедия оружия (Руководство по оружиеведению. Оружейное дело в историческом развитии)

Михаил Шойфет.
100 великих врачей

Елена Жадько.
100 великих династий

Николай Непомнящий.
100 великих загадок русской истории

Хельмут Грайнер.
Военные кампании вермахта. Победы и поражения. 1939—1943
e-mail: historylib@yandex.ru