Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Антонин Бартонек.   Златообильные Микены

А. И. Немировский. Древнее Гомера (вместо послесловия)

Развитие исторической науки и ее отдельных дисциплин менее всего является медленным и последовательным движением вперед. В некий момент происходит взрыв, ведущий к образованию принципиально нового качества и дающий колоссальный импульс для новых дерзновенных открытий. За одно или несколько десятилетий все, что столетиями находилось в тени или виделось в искаженном домыслами и фантазиями свете, озаряется небывалым сиянием пульсирующей звезды. Такие грандиозные перемены пережила на наших глазах почтенная наука о классической древности.

На протяжении полутора столетий в понимании древнейшего периода античной истории почти безраздельно господствовала концепция «греческого чуда», сформулированная в середине XVIII в. Иоганном Винкельманом и дополненная Шиллером, Гете, Гегелем и другими великими умами. Маленький греческий народ, обладавший исключительным природным чувством красоты, создал культуру, которая стала эталоном совершенства и образцом для подражания сначала римлян, а затем народов нового времени, заложил основы философии и науки и, более того, дал миру идеи свободы и демократии.

Открывшаяся в середине прошлого века возможность сопоставления «греческого чуда» с культурными достижениями восточных народов не смогла высвободить трактовку древнейшего периода европейской истории от идеализации, но подкрепила ее новым доводом. То, на что другим народам потребовались тысячелетия, древние греки достигли за столетия, отделяющие Гомера (VIII в. до н. э.) от Эсхила, Фидия, Фукидида (V в. до н. э.). При этом и само вступление греков на путь создания совершенной культуры представлялось не имеющим прецедентов и параллелей. Ведь Гомер появился вроде бы сразу и достиг таких высот, какие были недоступны ни одному из гениев, стоявших в начале развития литературы!

Что можно было противопоставить этой концепции в середине XIX в., когда появилось монументальное исследование Греции великого английского историка Г. Грота? Лишь уверенность самих греков в том, что как до Агамемнона имелись многие герои, так существовали и поэты, [295] их воспевавшие, авторы более древних, чем «Илиада» и «Одиссея», поэм. Греческие предания действительно сохранили имена поэтов Лина, Орфея, Пронапида, которые будто бы еще до Троянской войны первыми использовали для письма изобретенные финикийцами знаки. О Лине рассказывали, что он обучал Геракла и вступил в окончившееся для него гибелью соперничество с богом искусств Аполлоном. Из поэм Гомера можно было узнать о «златообильных Микенах», «крепкостенном Тиринфе», «песчаном Пилосе», о богатстве и роскоши, недоступных грекам даже в V в. до н. э., в период наивысшего развития Древней Греции.

«Но это же сказки!» — авторитетно утверждал Грот с высоты господствовавшего в его время и особенно на его передовой капиталистической родине рационализма. Чего стоит свидетельство о Лине, если его учеником был сказочный герой Геракл, а соперником Аполлон? Если греки задолго до Гомера имели богатые города, литературу, то почему самый правдивый историк древности Фукидид рисует во введении к своему историческому труду картину первоначальной бедности и разобщенности Эллады, даже отсутствия оседлости?

Нежелание выделить в гомеровском эпосе историческое зерно, было, однако, меньшим злом, чем его препарирование с позиций солярно-метеорологической, социологической и ряда иных теорий мифов. Так, адепты первой из названных теорий полагали, что Троянская война не что иное, как олицетворение видимых на небесном своде перемен. В этом случае Елена приравнивалась Луне-Селене, похищаемой черной тучей Парисом и освобождаемой буйным ветром Ахиллом.

Начавшиеся именно в это время самых безудержных фантазий гомероведов археологические открытия Генриха Шлимана подействовали подобно ледяному душу. Преуспевающий немецкий коммерсант Шлиман был самоучкой — со всеми преимуществами и недостатками этого пути образования. Он освобождал науку от тирании общепризнанных авторитетов, вырабатывал смелость, облегчал самостоятельность в решении поставленных задач. С другой стороны, он не давал систематических знаний, какие могут избавить от грубых упущений и просчетов и которые создают пропасть между ним и теми, кто имеет основание гордиться своею альма матер и ее профессорами.

В этом выборе пути, в котором, разумеется, сам Шлиман был не волен, определилась его личность человека и ученого, а также место, занятое им в науке. С точки зрения одних, он — открыватель неведомых истории миров, Колумб археологии; с точки зрения других — фантазер и дилетант, не сумевший правильно понять значение своего собственного открытия. И эти категорические, казалось бы, исключающие друг друга суждения в равной мере справедливы. Недостатки Генриха Шлимана являлись непосредственным продолжением его достоинств. И в целом они отражали тот еще невысокий уровень археологической науки, который был характерен для XIX века.

Говорят, что семь городов спорили за честь считаться родиной [296] Гомера. Удивительным образом Шлиману также открылось семь городов — в вертикальном разрезе выкопанной им траншеи. В своем археологическом невежестве он поместил гомеровскую Трою во второй слой снизу. Но сколь бы грубыми ни были ошибки Шлимана, стало ясно, что история древнейшей Греции, ставшая достоянием мифов, — не вымысел.

Раскопав разрушенную ахейцами Трою, Шлиман обратился к городам, откуда пришли эти завоеватели-ахейцы, — Микенам, и Тиринфу. Местоположение Микен не приходилось устанавливать: на поверхности земли оставались описанные еще в древности Львиные ворота, являвшиеся входом в город Агамемнона. Близ Львиных ворот Шлиман обнаружил гробницы с находками, в полной мере оправдавшие эпитет «златообильные». Был найден и «крепкостенный» Тиринф. Его стены были сложены из огромных каменных блоков и имели такую толщину, что в пространстве между линиями стен могли находиться гарнизон, склады оружия и припасов.

Вскоре после Шлимана к тайнам древнего Крита, прославленного легендами, более древними, чем мифы троянского цикла, обратился Артур Эванс. Он раскопал дворец Кносса, показав, что памятники материальной культуры и искусства Крита соответствуют преданиям о богатстве властителя этого острова Миноса и легендам о создании им великой морской державы. Важнейшей заслугой английского археолога была попытка поэтапно синхронизировать культуру Крита (он назвал ее «минойской культурой») с периодами известной по письменным документам истории древнего Египта и с памятниками Трои и Микен. Заняв определенное место на хронологической таблице, мифологические данные постепенно приобретали видимость истории.

Последним из известных Гомеру крупных городов древнейшей Греции был раскопан «песчаный Пилос», столица советчика царей «мудрого» Нестора. И здесь археологи обнаружили грандиозный дворец, напоминающий по устройству микенский. Поблизости от города были выявлены разрушенные купольные гробницы, сходные с той, какую раскопал Шлиман и назвал «гробницей Атрея». Однако самой интересной находкой в Пилосе оказались несколько сотен глиняных табличек с загадочными письменами.

Много ли могли рассказать египетские пирамиды и храмы без разгадки Фр. Шампольоном тайны египетских иероглифов? Что бы мы знали о древнейших цивилизациях Двуречья без клинописных текстов, которые научились читать в середине прошлого века? Шлиману первому удалось проиллюстрировать, что обитатели Пелопоннеса во II тысячелетии до н. э. были создателями великой культуры. Но какой была социально-политическая структура Микен, Тиринфа, Пилоса? Кто возводил стены, получившие название киклопических? Что было причиной расцвета культурных центров? На эти и другие самые существенные вопросы археология не смогла дать вразумительного ответа, а попытки их решения с высоты [297] наших знаний кажутся теперь мифами, которые к тому же, в отличие от гомеровских, лишены какой-либо исторической основы. Достаточно, например, вспомнить, что, опираясь на одни и те же исторические данные, западные ученые авторитетно настаивают на господстве на Крите II тысячелетия до н. э. феодализма, а группа влиятельных советских исследователей, разоблачая антинаучную «циклическую теорию», рассматривала критское общество того времени как классический образец матриархата... Примерно тогда же в Германии под влиянием человеконенавистнической расовой теории был сформулирован тезис о Крите как «изнеженном женском обществе», павшем под ударами «полноценных в расовом отношении» мужественных дорийцев.

Приоткрытая Шлиманом и его последователями дверь в «доисторическое» прошлое Эллады дала пищу и другим, не менее фантастическим идеям. Откуда появилась великая культура Крита и Микен, не уступавшая великим цивилизациям Востока? Постановка этого вопроса приводила не только к плодотворному исследованию взаимных влияний культур Эгеиды и Египта, но и к бессмысленным поискам «культуры Икс», к которой возводилось происхождение как крито-микенской, так и египетской, вавилонской, древнеиндийской культур, а вместе с ними даже культуры майя. Так, на новом витке возродилась псевдонаучная идея Атлантиды как предполагаемой прародины всех человеческих культур. У нас ее апологетом и популяризатором явился поэт Валерий Брюсов. В своем курсе лекций «Учителя учителей» он, повествуя об увлекательных открытиях Шлимана и Эванса, достаточно профессионально анализируя памятники критского и микенского искусства, без всяких на то оснований ищет истоки крито-микенской и других великих культур прошлого в фантастической, никогда не существовавшей Атлантиде. Так замечательный поэт и тонкий знаток искусства оказался в малопочтенной компании теософов и дилетантов, ищущих Атлантиду по всем земным морям-океанам, в песках пустыни и подо льдами Антарктиды. Некоторые из «атлантидоманов» возлагали большие надежды на памятники критского и микенского письма, полагая, что там они узнают об Атлантиде. Прочтение записей на глиняных табличках из Кносса выбило почву из-под ног фантазеров и открыло путь к подлинно научному пониманию целого исторического периода в истории древнейшей Европы.

Это великое открытие было осуществлено в 1953 г. молодым английским ученым Майклом Вентрисом, и с этого времени берет начало та наука, которую принято называть микенологией. Тридцать пять лет для научной дисциплины, особенно при сравнении с почтенным возрастом ее сестер — египтологии и ассириологии, перешагнувших за отметку в полтора века, и даже хеттологии, достигшей семидесятилетия, не зрелость, не отрочество, а детство.

Знакомство с этой книгой, принадлежащей перу одного из крупных современных специалистов-микенологов, может показать, как много [198] удалось сделать ученым за несколько десятилетий. Греческая история была продлена почти на тысячелетие и предстала для нас не столько в изложении красочных легенд, сколько в фактах социально-экономической истории. Сколь наивными выглядят теперь рассуждения о критском матриархате! Перед нами классовое общество и государство с его военными и хозяйственными функциями, с разветвленной системой учета и распределения. А ведь мы уже привыкли к мысли, что в Европе государство впервые появилось в Греции где-то в VII—VI вв. до н. э. в результате разложения первобытнообщинного строя, памятником которого рассматривался гомеровский эпос.

Гомеровские поэмы, воссоздающие мир микенских и троянских героев, разумеется, были и остаются важнейшим источником для изучения микенского времени. Но подход к этому источнику стал иным. Памятники микенского письма, позволившие проникнуть в жизнь общества, сделали анахронизмом как былую гиперкритику гомеровских данных, так и наивное шлимановское отношение к «Илиаде» и «Одиссее» как к описаниям чуть ли не очевидца. Стало ясно, что Гомера отделяли от его героев несколько столетий «темных веков», когда в ходе нашествий, по своему значению сопоставимых с «великим переселением народов» конца античной эпохи, стихийных бедствий и уничтожения культурных центров, исчезла письменная и художественная традиция микенского общества. Сохранились лишь ее устные отголоски в виде былин, исполнявшихся сказителями-аэдами. Пользуясь этим материалом, Гомер создал великие художественные произведения, с которых началась греческая литература — в широчайшем значении этого слова. Ибо на всем протяжении античной эпохи Гомер считался не только художником, единственно достойным звания «поэт», но также первым историком, географом, философом. Благодаря Гомеру стертые с лица земли города Троя, Микены, Пилос, Кносс жили в воображении людей другого мира и судьба их владык Агамемнона, Ахилла, Гектора, Нестора, Одиссея и других волновала мало-мальски образованного человека древности так, словно бы это были его родичи.

Впрочем, и с падением античной цивилизации воздействие гомеровских образов на духовный мир европейцев ослабело лишь в столетия, которые мы называем средними веками. Вспомним размышления человека Возрождения, шекспировского Гамлета о слезах, исторгаемых у публики бродячим актером: «Что он Гекубе? Что ему Гекуба?» Или уже в наши дни необычайную популярность повести-эссе Кристы Вольф «Кассандра» с ее попыткой проникновения в духовный мир микенской женщины, чуждой безумию войны.

Однако мир, сотканный из сохраненных аэдами фактов и легенд воображением гениального поэта, соотносился с микенской реальностью не столько в историческом, сколько в художественном плане. Эпическая картина совместного похода ахейцев под началом «пастыря народов» Агамемнона на Трою, равно как и вымышленный повод этого грандиозного [299] предприятия, не дает ничего для понимания истории микенских царств и системы отношений между ними. Неизмеримо большую ценность представляют для нас в гомеровском эпосе тщательно вырисованные поэтом подробности быта гомеровских героев, ибо в этой сфере многое еще жило в памяти последующих поколений и продолжало существовать в виде пережитков.

Бытовая сторона жизни микенских и пилосских владык дается в гомеровских поэмах как бы глазами чужеземца, явившегося на пир из какого-либо вымирающего поселения типа родины Гесиода Аскры, «тягостной летом, зимою плохой, никогда не приятной» (Гесиод. «Труды и дни», 640), и с удивлением взиравшего на невиданное и недоступное изобилие яств и роскошь мегарона, воспринимавшего как истину похвальбу разгоряченных вином владык о воинских подвигах и встречах с морскими чудищами и разбойниками. Глиняные таблички вводят нас в тот же дворец, но не в пиршественный зал, а в дворцовую кладовую и делают свидетелями сложных и утомительных расчетов с поставщиками зерна, льна, оливкового масла, с корабельщиками, пастухами, гребцами, кузнецами и представителями других профессий. Рядом с прижимистым хозяином мы видим его писца, о существовании которого не знал Гомер, и этот писец становится для нас если не главной, то самой реальной фигурой Микенского мира. Исследования типа графологических экспертиз позволяют нам отличить одного писца от другого и даже понять характеры некоторых из них: утомленные однообразным трудом, они развлекались рисованием на оборотной стороне табличек человечков и животных.

Дворец, однако, состоял не только из пиршественного зала и кладовых. Там, несомненно, были помещения, где царь и члены его семьи занимались интеллектуальным трудом, писали и читали. Ведь если было письмо, то должны были существовать и тексты повествовательного и художественного характера. Имелись помещения, где жили и работали люди искусства, могла быть и комната, в которой обучали детей хозяев дворца. Уровень общества предполагает существование в нем такой же школы, которая нам хорошо известна из иероглифических и клинописных текстов II тысячелетия до н. э. Но пока это только предположения.

В свете того, что стало известно о микенском дворце как административном центре и хозяйственном организме, выявилась огорчительная ограниченность наших знаний по множеству сторон этнической, политической и культурной истории Балканского полуострова во II тысячелетии до н. э.

Наибольшие споры вызывает этническая проблема. Как обитатели материковой Греции и острова Крита Гомеру наряду с ахейцами известны пеласги, которых он локализует в Эпире (Северная Греция). Согласно представлениям более поздних греческих авторов, пеласги были также соседями ахейцев на Пелопоннесе, в Беотии и Аттике, народом, которому последующие эллины обязаны многими достижениями своей культуры. [300] Отсутствие в античной традиции единства в вопросе о пеласгах дало основание одним исследователям вовсе отрицать историческую и этническую реальность пеласгов, а другим, к числу которых принадлежит А. Бартонек, видеть в пеласгах первоначальное население материковой Греции, родственное по языку ахейцам. Против негативизма в этом вопросе говорят сведения о пеласгах в египетской традиции (см. с. 304), но языковая принадлежность пеласгов и характер их отношений с греками остаются неясными, поскольку тексты линейного письма Б ничего не дали для понимания этнической ситуации в Микенской Греции.

Споры вызывает и вопрос о месте формирования индоевропейской праязыковой общности. В XIX в. преобладало мнение, согласно которому прародиной индоевропейцев была территория между Одером и Вислой или между Вислой и Волгой. Но уже в начале XX в., опираясь на результаты изучения памятников тохарского индоевропейского языка, происходящих из Средней Азии, известный историк Э. Мейер опрокинул предположения о прародине индоевропейцев на севере Европы и предложил считать местом их первоначального обитания центральноазиатское плоскогорье. К этому мнению присоединились и развили его на большом лингвистическом и археологическом материале советские лингвисты Т. В. Гамкрелидзе и В. В. Иванов.

А. Бартонек приводит ряд убедительных доводов в пользу того, что разрушения в Малой Азии около 2200 г. до н. э. связаны с резким изменением этнической ситуации и действиями какой-то одной этнической группы, в которой он видит носителей языка индоевропейской семьи. Это, однако, не мешает ему отстаивать мнение, что «индоевропейская праязыковая общность до того, как приобрела облик единого племенного образования с одним общим языком, по всей вероятности, проходила процесс формирования в восточноевропейских степях (!!) между Вислой и Волгой» (с. 233).

Среди событий военно-политической истории микенского времени, нашедших отражение в гомеровском эпосе и произведениях древнегреческих трагиков, первое место занимают война царей Аргоса с «семивратными» Фивами и объединенная экспедиция ахейских государств против малоазийского центра Трои.

Есть все основания считать, что в мифическом рассказе о долголетней распре между сыновьями Эдипа за власть в Фивах существует определенная историческая реальность, хотя было бы слишком рискованным считать истиной ту последовательность событий, которую рисуют мифы. Прежде всего ясно, что Фивы как центр Беотии действительно могли быть источником военного конфликта. Раскопки выявили известную уже Гомеру крепость Фив Кадмею, а в ней царский дворец, обитатели которого пользовались линейным письмом Б. Находки в Кадмее предметов восточного происхождения, и прежде всего 36 вавилонских цилиндрических печатей из лазурита (XIV в. до н. э.), служат подтверждением особо тесных связей Фив с Востоком, явствующих также из легенды [301] об основании этого города финикийцем Кадмом. Возможно, именно эти выходящие за рамки обычной торговли контакты Фив с Востоком и были истинным источником вражды ахейцев Пелопоннеса к фиванцам, которых Гомер называет «кадмейцами». Историческим событием было и разрушение Фив, о котором говорят мифы. Археологические раскопки показали, что город микенской эпохи был уничтожен в позднеэлладский III Б период (около 1320—1270 гг. до н. э.). Таким образом, подтвердились сведения мифов о разрушении Фив до Троянской войны.

Еще более запутанным является вопрос об историчности Троянской войны, которую Гомер, а вслед за ним все греческие историки считают главным событием военно-политической истории Микенской Греции. Трудно себе представить, что причиной нападения на Трою всех государств Пелопоннеса, об экономическом и военном могуществе которых ныне можно судить на основании табличек линейного письма Б, было похищение троянским царевичем супруги царя Спарты. Дело в том, что похищение Елены является в греческой мифологии мотивом, первоначально не связанным ни с Троей, ни с Микенами. Греческие мифографы рассказывали, что прекрасная юная спартанка Елена была похищена Тесеем и Перифоем, но досталась по жребию Тесею. Во время спуска Тесея в царство Аида Елену вновь похищают, возвращая в Спарту. Но красота Елены продолжает привлекать многих, и на ее руку претендуют кроме Менелая Одиссей, Диомед, Сфенел, оба Аякса, Филоктет, Патрокл, Протеселай и другие герои. Все эти женихи Елены соединяются клятвой оберегать честь супруга Елены, которым единодушно избирается Менелай. И действительно, после похищения Елены Парисом все «воздыхатели» во главе с Агамемноном, братом Менелая, будто бы отправляются освобождать Елену из троянского плена. Сведения о том, что в Спарте находился платан Елены и что в Кафии она имела титул «древесная», указывают на то, что до того, как превратиться в предмет любви микенских героев, Елена была древнейшим божеством растительности.

Большое число героев, привлеченных красотой Елены, служит свидетельством наличия местных версий о почитании растительного божества Елены, которые были преобразованы эпическим поэтом в один рассказ и связаны с Микенами и Троей. Все, что мы знаем о микенских царствах на основании табличек линейного письма Б и археологических данных, говорит о невозможности их военно-политического объединения для такой акции, как многолетняя осада города по другую сторону Эгейского моря, даже если для этого существовала какая-то более реальная причина.

Археология Трои также ничего не дает для подтверждения Троянской войны, как она описана Гомером. Установлено, что Троя VI была разрушена землетрясением, а Троя VIIa — пожаром. Но не каждый пожар, как нам хорошо известно (например, из истории Рима или любого другого города), всегда вызывался вражеским вторжением. [302] Если бы мы не имели сведений римских анналистов о пожарах, почти полностью уничтожавших Рим, по археологическим данным можно было бы думать, что Рим был сожжен не только галлами в 390 г. до н. э., но еще много раз другими завоевателями. Таким образом, соотнесенность пожара Трои VIIa с вторжением микенцев не более чем гипотеза, имеющая такое же право на существование, как другие. Больше оснований связывать сожжение Трои и оставление ее жителями с движением «народов моря», о которых говорят современные Трое VI и VIIa египетские и угаритские источники.

Некоторые исследователи, изучая вопрос об историчности Троянской войны, обратили внимание на то, что названия «Троя» и «Илион», являющиеся для постгомеровской мифологической традиции синонимами, на самом деле не связаны друг с другом. Известно почитание в Греции Афины-Илиас; от этого ее эпитета и происходит полеоним «Илион». Имена Троил, Ил, Илей широко представлены в самой древней Греции. Более того, имена гомеровских троянцев Антенора, Гектора, Троса засвидетельствованы в микенских табличках как греческие имена.

Сторонники историчности Троянской войны пытаются опереться на хеттские источники. По их мнению, упоминаемые в хеттских текстах города «Труиша» и «Вилуша» идентичны «Трое» и «Илиону», что, однако, маловероятно, поскольку отсутствуют данные о каких-либо действиях хеттов на западном побережье Малой Азии. Правда, хеттские источники знают о государстве Аххиява, под которым логично видеть ахейцев, но какие-либо подробные сведения о войнах, которые вели цари Аххиявы, в хеттских источниках отсутствуют.

И все же за повествованием Гомера о Троянской войне должна стоять какая-то историческая реальность, будь это растянувшиеся на полтора столетия разрозненные военные экспедиции микенских правителей в Малую Азию, которые поэт объединил в один коллективный грандиозный поход и десятилетнюю осаду одного города, или воспоминания о бедствиях, принесенных в эти же века «народами моря» или же вторжением в Троаду фракийских племен, как это считал М. П. Нильсон. Главное, что Гомер в своем поэтическом повествовании и образах героев донес масштабность катастрофы, уничтожившей великую цивилизацию и положившей начало новой исторической эпохи. И поэтому принятие некоторыми древними историками Троянской войны за точку отсчета исторических событий имело больший смысл, чем установление фиктивной олимпийской эры, ибо, как это знали в древности, олимпийским играм античной эпохи предшествовали такие же игры микенского времени.

Действие в «Илиаде» и «Одиссее» развертывается в двух сферах — в земной, где сталкиваются в непримиримой схватке ахейские и троянские герои, и в небесной, где пребывают бессмертные боги, наблюдая с высот Олимпа за тем, что совершается на земле. Из мифологии известно, что иногда боги и богини спускаются на землю, и не только [303] для вступления в любовную связь со смертными мужами или женами, но и для оказания помощи своим любимцам. А согласно «Илиаде», оказывается, Афродита, Аполлон, Артемида, Арес помогают ахейцам, а Афина, Гера — троянцам. Глава же Олимпа, царь богов Зевс, настолько велик, что он выше симпатий к какой-либо из воюющих сторон. К Зевсу обращаются с мольбами и ахейцы и троянцы. Иногда он помогает первым, иногда вторым, но вмешательство богов в распри смертных вызывает у него смех.

Исследователи гомеровской религии давно уже пытались отыскать земную модель отношений между людьми, которую Гомер перенес на Олимп. Эту модель искали в Ионии, предполагаемом месте создания гомеровского эпоса, но ее политические учреждения — «двенадцатиградье» — не давали ничего для понимания места Зевса как неограниченного владыки.

Обращались в поисках параллели и к Фессалии, что имело как будто больше оснований, ибо Олимп, высочайшая гора Греции, находился именно там. Но название Олимп носили и другие вершины в Греции и Малой Азии, а положение правителя Фессалии (тага) не имело ничего общего с единовластием Зевса.

Дешифровка текстов линейного письма Б позволила понять, что в Микенской Греции главным божеством был не Зевс, а Посейдон, в греческой мифологии брат Зевса и владыка морей. Очевидно, Гомер в создании своего Олимпа использовал не микенскую, а восточную модель. Только у восточных народов земной правитель пользовался такой властью, какой Гомер наделил владыку Олимпа. Исследование хеттских документов показало необычайную близость некоторых гомеровских и хеттских представлений о богах. Разумеется, поэт не пользовался хеттскими текстами, но ему могла быть известной религия лидийцев, соседей ионийцев, занявших в Анатолии место хеттов и, возможно, близких к ним по религии.

Особенно важны восточные источники для изучения того, что А. Бартонек назвал «Закатом Микен». Не отрицая наличия ряда факторов, ослабивших микенские государства (к их числу должно быть отнесено рассмотренное на примере войн Аргоса с Фивами ослабление ахейцев в междоусобных войнах), все же решающую роль в этом сыграло вторжение в Элладу народов, обитавших за пределами Микенской Греции. Античная мифологическая традиция приписывает разрушение микенских центров воинственным греческим племенам дорийцев, обитавших в Северной Греции. Сведения древнеегипетских источников о «народах моря» рисуют сложную картину перемещений многих народов, которая не может быть объяснена давлением одних дорийцев.

Среди народов, вторгшихся в дельту Нила, египетские источники называют акаиваша, дануна, пелешет, шекелша, турша, лукки, текра. Большинство из них уверенно идентифицируется с народами, известными по античной и библейской традиции, что само по себе свидетельствует [304] о надежности этнографической карты «Илиады». Так, известные Гомеру пеласги — это пелешет, акаиваша — ахейцы, дануна — данайцы, лукки — лелеги, шекелша — сикулы, текра — тевкры. Что касается турша, то это тирсены (тиррены, этруски), о переселении которых в Италию сообщает античная традиция.

Сдвинуть все эти народы с первоначальных мест их обитания и заставить искать себе новую родину могло лишь вторжение, по своим масштабам и конечным результатам подобное тому, которое пережила Римская империя в конце IV — первой половине V в. н. э. Эта мощная миграция оставила следы в виде разрушенных микенских центров (захвата и разрушения избежали одни Афины) и народов, оказавшихся далеко от прежних мест своего обитания.

Крушение Микенского мира было катастрофой едва ли не во всех сферах политической и культурной жизни древнейшего населения эгейско-анатолийского региона; оно привело к гибели множества городов, прекращению функционирования дворцовой государственной системы, исчезновению письма, упадку живописи и прикладного искусства, обезлюдению и всеобщему огрублению. Понадобилось три столетия, чтобы выйти из кризиса и начать движение по пути социально-экономического и культурного прогресса. Но то, что выросло на развалинах микенской цивилизации, разительно от нее отличалось: города-государства (полисы) вместо централизованных монархий; развитые рабовладельческие отношения вместо многообразных форм эксплуатации свободного населения; алфавитная письменность финикийского происхождения вместо громоздкой слоговой системы письма; торговля, обогащавшая не царей и дворцовую бюрократию, а предприимчивое население городов; светская наука, подорвавшая авторитет жречества. Но при этом оставалось понимание величия деяний предков. И в этом главная заслуга Гомера, воспевшего старый и прекрасный мир древних царей и грозных воителей, искусных мастеров и лекарей, храбрых мореплавателей, жизнь которых была поднята им до уровня величайшей человеческой трагедии. Благодаря колдовству поэзии герои микенской эпохи продолжали жить такими, как их создало воображение Гомера. Античному человеку, знавшему о микенском времени неизмеримо меньше нас, казалось кощунством сомневаться в осведомленности величайшего из поэтов. Мелочная критика Гомера была заклеймена в древнегреческой традиции в образе Зоила.

Появление новых источников о Микенском мире, все более и более роняя авторитет Гомера как историка, нисколько не принижает его величия как поэта. Отныне надежды на углубление знаний о Микенском мире связаны с открытием новых письменных памятников и их надежной интерпретацией.

Популяризацией науки часто занимаются люди, далекие от нее по характеру своей деятельности и узкой профессии. Нередко им удается увлечь читателя новизной предмета, образно раскрыть его содержание. [305] Но популярные работы специалистов обладают неизмеримо большей ценностью, поскольку они, может быть и написанные менее бойким слогом, дают гораздо более достоверную картину науки и выделяют в ней самое главное. К последнему типу популяризации принадлежит и книга Антонина Бартонека. Занявшись микенологией после дешифровки М. Вентрисом и Дж. Чедуиком табличек линейного письма Б, Бартонек превратил старинный город Брно, где он возглавляет кафедру истории античной культуры, в одну из столиц молодой науки. Еще 24 года назад, в 1966 г., в Брно собрался первый в странах Восточной Европы микенологический симпозиум, ставший важной вехой в развитии микенологии.

Следует иметь в виду, что микенология, как и другие научные дисциплины, изучающие далекие, доклассические эпохи, развивается с такой быстротой, что любая научная книга, вышедшая десятилетие назад, если не устаревает, то нуждается в некоторых дополнениях и уточнениях. Это относится и к работе А. Бартонека, отражающей состояние знаний начала 80-х годов.

Более всего нового принесло науке дальнейшее исследование памятников о. Фера С. Маринатосом и X. Думасом между 1967 и 1980 гг. Дальнейшие раскопки X. Думаса (1980—1982 гг.) и исследования других ученых, основанные на этом материале, далеко продвинули изучение «эгейских Помпеи» и изменили взгляды по ряду вопросов, освещенных в книге чешского микенолога.

Это касается прежде всего масштабов и даты той катастрофы, которую породило извержение вулкана на Фере. С. Маринатос еще в начале 30-х годов нашего столетия высказал мысль о гибели минойской цивилизации времени гигантских извержений. Раскопав город Акротири на о. Фера в начале 60-х годов, он утвердился в правильности своей гипотезы, однако ныне она встречает серьезные возражения и прежде всего хронологического порядка. Стало ясно, что Акротири был покинут жителями и подвергся разрушению в 1500 г. до н. э., разрушение же Крита, главного центра минойской цивилизации, произошло пятьюдесятью годами позднее, в 1450 г. Если гигантская волна действительно дошла до Крита, то она не могла быть причиной гибели критской культуры, а нанесла ей скорее моральный, чем материальный ущерб.

Открытие комплекса зданий на Фере поставило вопрос об их характере и назначении. Жилые ли это помещения богатых торговцев и мореплавателей, как можно было судить по покрывающим их стены фрескам с изображением кораблей и людей, их встречающих, или святилища? Критерием для идентификации послужили не только сами фрески, имеющие, как это ныне установлено, религиозный характер, но и различные находки в помещениях, украшенных фресками: сосуды для возлияний (ритоны), столы для жертвоприношений и другие предметы религиозно-культового назначения. Вся совокупность [306] этих данных позволила исследователям высказать предположение, что дома Акротири, стены которых украшены фресками, являются святилищами. К числу наиболее красноречивых доказательств этого суждения, наряду с изображениями так называемых «рогов приношений», известных по дворцу-святилищу в Кноссе (Крит), относится открытие в так называемом «Западном доме» ниши, которая, судя по системе глиняных вертикальных труб, заполнялась водой. Еще раньше на Крите и в Пилосе находили глиняные ванны, которым приписывалось гигиеническое назначение; однако некоторые исследователи еще до открытий на Фере высказывали мнение, что часть таких ванн предназначалась для обряда очищения, удостоверенного многими литературными описаниями древних храмов.

Так, в частности, в Ветхом Завете упоминается «медное море» в притворе храма Яхве времени Соломона в Иерусалиме: «И сделал литое море, совсем круглое, высотою в пять локтей... Оно стояло на двенадцати быках, три были обращены лицом к северу, три — к западу, три — к югу и три — к востоку» (1 Царств, 7.23-24). Совершенно ясно, что «медное море» не было ванною для царя, а емкостью для люстраций (очищений). Что касается сооружения в Акротири, то оно ничем не напоминало ванну и, очевидно, имело чисто религиозное назначение.

Против толкования домов Акротири как святилищ свидетельствует лишь одно обстоятельство: комнаты, украшенные фресками, невелики и рассчитаны максимум на 10-12 человек. Однако хорошо известно, что наряду с обширными храмами, вмещающими множество людей, в классическую эпоху местами культа служили и жилища, рассчитанные на семью. Не являются ли здания с фресками в Акротири такими же домашними или родовыми святилищами эгейской эпохи? А если это так, каким богам или богиням здесь приносились жертвы? Какие священные церемонии совершались в четырех стенах, расписанных художниками середины II тысячелетия до н. э.?

Ответить на эти вопросы помогли сами фрески. Уже их открыватель С. Маринатос обратил внимание на то, что фрески одного из домов изображают только женщин, поэтому он назвал его «гинекеем». Богатство живописного декора другого из раскопанных Маринатосом зданий было таково, что ему трудно было подыскать название по характеру изображений и его стали именовать по месту положения «Западным домом».

Наибольшее внимание С. Маринатоса привлекла фреска-миниатюра с изображением кораблей, встречаемых высыпавшими на берег обитателями города, дома которого круто поднимаются вверх по холму. Поскольку на другой части этой фрески изображена река среди тропической растительности, археолог сначала усмотрел в морской сцене возвращение ферцев (в более поздней своей работе он говорит о микенцах вместе с их союзниками ферцами) после удачной экспедиции [307] в Ливию (Африку). С этой трактовкой согласились и многие другие исследователи, дополнившие соображения С. Маринатоса новыми доводами. Вариант этой гипотезы у нас представил Ю. В. Андреев (см. Приложение 2), считающий мореходов на фреске пиратами Феры.

С иных позиций подошли к фреске с кораблями ученые, исходящие из гипотезы о религиозном назначении открытых на Фере зданий, и среди них дочь открывателя Акротири Н. Маринатос. Они обратили внимание на то, что корабли фрески «Западного дома» обильно украшены цветами: отдельные крупные цветы на носах кораблей, гирлянды, соединяющие мачту с носом и кормой (см. цветную иллюстрацию). По своему типу эти корабли — скорее барки, отнюдь не предназначенные для дальних походов или рейдов флибустьеров бронзового века. На их палубах две группы персонажей, отличающихся по своей одежде, а значит и социальному положению. Одни из них — в коротких передниках — гребцы, другие — в длинных одеждах, непринужденно сидящие на скамьях под тентом, — пассажиры. А кто их встречает? Такие же юноши в передниках, бегущие навстречу кораблю. Двое из них тащат жертвенное животное. Из огромных окон и с балконов домов за происходящим наблюдают женщины, судя по позам, пышным одеждам и «рогам приношения» — жрицы. Все вместе взятое указывает на религиозный праздник, в котором участвует население всего острова, ибо на фреске изображены два города, разделенные небольшим пространством: один из них, очевидно, раскапываемый Акротири, второй — еще не открытый город на другом берегу острова.

Все говорит о том, что это морской праздник. Согласно греческим мифам, главное место в пантеоне древнейших обитателей Эгеиды занимал не классический Зевс, а его брат Посейдон, первоначально бог влажной стихии вообще, впоследствии сохранивший за собой только власть над морем. Почитание Посейдона в микенскую эпоху подтверждается надписями линейного письма Б, в которых он — первый из богов. О том, что фреска воспроизводит праздник Посейдона, можно судить по жертвенному животному: бык первоначально в микенской мифологии — животное Посейдона (вспомним быка, похитившего Европу и превращенного впоследствии в быка-Зевса; его собрата, ставшего супругом критской царицы Пасифаи; быка, переданного Посейдоном Миносу для жертвоприношения и затем оседланного Гераклом, переплывшего вместе со своим седоком на Пелопоннес, а может быть, и быков о. Фринакия, переосмысленных впоследствии как стадо Гелиоса).

Воспоминанием об угасшем эгейско-анатолийском культе Посейдона служат также праздники, отмечавшиеся в классическую эпоху не только в Малой Азии, но и в Италии. Так, главный праздник Посейдона в малоазийском Эфесе назывался «таурии». Греческий автор Афиней, давший его описание, сообщает, что участники праздничного пира назывались «быками». Праздник точно с таким же названием [308] отмечался в Этрурии, куда его принесли выходцы из Малой Азии тиррены, а вслед за ними его отмечали и римляне. Этруски и римляне приносили в жертву быков и поедали их мясо. Судя по фреске из Феры, быка не убивали, а сталкивали в море. Не отсюда ли миф о плавающем быке Европы и Геракла?

Давно уже периодические издания и популярные книги обошла фреска из того же «Западного дома» Акротири с изображением двух мальчуганов, ведущих бой на кулачках (см. цветную иллюстрацию). Этот удивительно красочный и точный по передаче детской натуры рисунок заслуженно вытеснил даже знаменитую фреску «Парижанка» и кносскую же «Жрицу со змеями». В научной литературе фреска получила название «Боксирующие дети». Детские руки, обмотанные в кисти (наподобие современной боксерской перчатки), вытянуты для удара. На шее и руках одного из изображенных — ожерелье и браслет из голубых камней; его можно было бы принять за девочку, если бы не одинаково смуглый цвет кожи обоих участников боя. Если вслед за С. Маринатосом рассматривать эту фреску изолированно, можно было бы увидеть в ней воспроизведение ребячьей игры в богатом доме. Но то обстоятельство, что все фрески «Западного дома» носят религиозный характер, заставляет задуматься над смыслом поединка эгейских мальчиков. Ключ к его пониманию дают фрески на трех остальных стенах той же комнаты с изображением пар антилоп с виднеющейся за ними на некотором расстоянии фигурой одинокого животного той же породы. Для человека, чуждого знания звериных повадок, такое размещение антилоп покажется случайным, но служащий заповедника без труда определит, что пара животных, присматривающихся друг к другу, — самцы, вот-вот готовые вступить в бой за самку, терпеливо ожидающую победителя.

Параллелизм двух изображений раскрывает скрытую от поверхностного взгляда идею агона (состязательности), пронизывающую, как это хорошо известно, жизнь и искусство древних греков. Фрески Феры говорят о том, что агон характерен и для жизни догреческих обитателей Эгеиды; при этом ее художники сумели передать идею состязательности с той тонкостью и изяществом, на которые были неспособны греческие живописцы и ваятели.

Агон является составной частью обряда инициации, ритуала перехода из одной возрастной группы в другую. Наиболее очевидно этот обряд представлен в фресках, изображающих обнаженных юношей со связкой рыб в руках. Представление о греховности наготы, выработанное иудаизмом и позднее воспринятое христианством и мусульманством, было чуждо другим религиям Переднего Востока и Восточного Средиземноморья, где нагота богов, жрецов и жриц и т. п. воспринималась как элемент культа плодородия. Нагота заставляет нас видеть в обнаженных с рыбами не рыбаков или поваров, а участников состязания в нырянии, т.е. погружении в стихию Посейдона. Возможно, [309] что это специфика праздника верховного бога в условия небольшого скалистого островка, где нелегко найти площадку для бега, тем более для конных состязаний.

Не менее интересны как религиозный памятник и фрески «гинекея». Его стены покрыты изображениями девушек в пышных одеяниях. Одна из них перевязывает пораненную камнем ступню, другая пляшет. Остальные, с изящными корзинками в руках, заняты сбором цветов. Среди них выделяется женщина зрелых лет, восседающая на высоком троне. Ее прическа — образец искусства древних парикмахеров. На глубоко декольтированной груди — два оригинальных ожерелья: одно в виде плывущих друг за другом уточек (подобное ожерелье известно лишь в этрусском ювелирном искусстве), другое — из наколотых стрекоз с распростертыми крыльями. Одежда столь же необычна: рукава украшены накладными или вышитыми цветами шафрана — растения, широко представленного в критском искусстве того времени. Не вызывает сомнения, что это богиня плодородия, широко почитавшаяся на Крите и других островах Эгеиды. Перед богиней на возвышении — обезьяна, протягивающая владычице природы цветок шафрана. Цветы шафрана, уточки, стрекозы — все это признаки весеннего обновления природы; девушки, изображенные на фресках, участвуют в празднестве весны перед их переходом в новую возрастную категорию.

Подобный праздник весны — Фесмофории — тысячелетие спустя отмечался в Афинах и других центрах классической Греции. Его участницами были молодые женщины, совершавшие обряд жертвоприношения, целью которого древний комментатор считает «содействие произрастанию плодов и людей». В этот обряд входили и «розга жизни», удар которой повышал плодовитость, поедание плодов граната, приносившее, как верили, тот же эффект, сидение на земле, как бы передающей через это свою материнскую силу, бросание в яму поросят (свинья — символ плодовитости). О древности празднества сообщает Геродот, уверенный в том, что его принесли беглянки из Египта Данаиды и передали пеласгийским женщинам. Богиню, в честь которой совершалось это празднество, отец истории и другие древние авторы называют Деметрой. Таким образом, богиня в двойном ожерелье, изображенная на фреске Акротири, скорее всего и есть владычица природы Деметра.

Посейдон и Деметра, бог-бык и его супруга, носящая на Крите имя Пасифая, — главные боги островного мира Эгеиды. Их священный брак — залог плодородия на земле и в водах, от которого зависела жизнь островитян.

Наряду с ними в микенскую эпоху, как это видно из табличек линейного письма Б, почитался и юный бог природы Дионис. В верхней части той же самой фрески-миниатюры, которая представляет морской праздник Посейдона, мы видим бегущих людей в вывороченных [310] шкурах, в научной литературе их принимают за сельских жителей. На наш взгляд, это не что иное, как изображение праздника Диониса, проводимого в классическое время обычно за городской чертой, на лесистых холмах и горах. Помимо горного рельефа и шкур, накинутых на плечи участников, указанием на дионисийское действо на фреске Акротири служит также преследование оленя пантерой, изображенное на той же фреске, но над вторым городом. Пантера — еще одно животное Диониса, а олень — обычная жертва во время Дионисий, описание которых нам известно по произведениям античных авторов классической эпохи.

Можно также предложить гипотезу о связи Диониса с почитавшимися на Фере Посейдоном и Деметрой. Классический Дионис был, как известно, сыном Зевса и Семелы (Земли). Однако, как и во многих других случаях, Зевс вытеснил главу эгейского пантеона, вобрав также и его родственные связи. Что касается Семелы — это богиня того же круга богинь-матерей, что и Деметра.

Таким образом, фрески Акротири свидетельствуют о почитании на Фере Посейдона, Деметры и Диониса. О связи последнего с островным миром говорят также многочисленные предания о странствиях Диониса по морям, посещении островов Икарии, Наксоса и Лемноса и похищении его тирренскими пиратами.

Фрески Феры пролили свет и на социальные отношения, показав наличие по крайней мере трех групп населения, которые условно можно было бы назвать «аристократами», «демосом» и «жрецами». О существовании жречества было известно уже после открытия дворцовых архивов в Кноссе и особенно Пилосе, но здесь впервые наглядно представлены и внешний облик жриц, и исполняемые ими обряды.

Город эпохи бронзы, частично раскопанный археологами, предстал также в изображении на стене одного из очищенных от пепла домов, что открывает перед исследователями новые перспективы. Необходимо иметь в виду, что вскрыто менее половины территории Акротири, еще не найдена его гавань. Можно напомнить, что раскопки римских Помпей длятся более двухсот пятидесяти лет. Неизвестно, сколько потребуется времени, чтобы очистить от пепла улицы и здания «эгейских Помпей», но нет сомнения, что науку здесь ожидают не менее крупные открытия и величественные памятники.

* * *

Примечательно, что, остановившись в заключительном слове на микенологических исследованиях в восточноевропейских странах, А. Бартонек среди специальных исследований назвал детскую книжку С. Я. Лурье «Заговорившие таблички». Участники симпозиума, среди которых председательское место занимал соавтор открытия М. Вентриса Дж. Чедуик, не были шокированы тем, что книга для детей поставлена в один ряд с серьезными работами. Ведь они знали, что С. Я. Лурье был не только [311] популяризатором, но и крупнейшим знатоком греческого языка и первым советским микенологом. И все они помнили, что сам Вентрис заинтересовался тайной древних письмен Эгеиды в четырнадцатилетнем возрасте, став слушателем популярных лекций престарелого Артура Эванса. Быть может, именно этот последний факт наряду с книжкой «Заговорившие таблички» побудил маститого ученого Антонина Бартонека написать эту книгу, которая найдет в нашей стране благодарного читателя. [312]

загрузка...
Другие книги по данной тематике

А. Ф. Лосев.
Гомер

А. Кравчук.
Закат Птолемеев

Антонин Бартонек.
Златообильные Микены

С.Ю. Сапрыкин.
Религия и культы Понта эллинистического и римского времени

Дж. Пендлбери.
Археология Крита
e-mail: historylib@yandex.ru
X