Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Александр Формозов.   Статьи разных лет

Послесловие составителя

   «…Один из конвойных насвистывал тихо

   Крамольную песню о нашей земле».





   «Вы слышали вести, ужасные вести…»

Народная песня XIX в.


   На исходе 2008 года исполняется 80 лет видному русскому ученому Александру Александровичу Формозову – археологу и историку, одному из ведущих в нашей стране специалистов по эпохам камня и раннего металла, первобытному изобразительному искусству; а также признанному основоположнику историографии русской археологии. Настоящее издание не задумывалось специально к этой дате, но по стечению ряда обстоятельств приближается к ней и это не может не порадовать большинство коллег автора настоящего сборника. Повод для радости, интереса – знакомство с целым рядом прежде не публиковавших, хотя и подготовленных автором именно для печати работ. Я лично был весьма обрадован, когда Александр Александрович наконец согласился на мои многократные просьбы последних лет собрать что-то из своих неопубликованных трудов для очередного издания.

   Все они приводятся в авторской редакции. Право высказать свое мнение, тем более по вопросам, полвека находящимся в поле твоего профессионального внимания, среди лидеров нескольких поколений российского академического «Олимпа», представляется несомненным. Как и право читателей соглашаться, сомневаться или возражать автору. Отстаивать свободу слова, особенно по проблемам профессиональной этики, необходимо не только в Интернете, слишком необъятном для этой цели, но и в традиционной печати.

   «Составитель» настоящего издания позволил себе дополнить список печатных трудов юбиляра за годы, прошедшие после последних публикаций такового; кроме того, по ходу изложения и в этом кратком послесловии бегло прокомментировать отдельные авторские выводы.

* * *
   «… Моя собственная судьба для меня не так важна, как судьба моих мыслей», – заявлял Б.Л. Пастернак. Наверное, от лица русской интеллигенции. У него (тем более у нее) было такое право. Эти слова относятся и к автору настоящего сборника. В него вошли статьи патриарха русской археологии Александра Александровича Формозова. Он принадлежит к старшему поколению представителей этой науки. Чтобы пересчитать остатки этого поколения, в особенности тех, кто сделал так много для изучения древностей, а не просто долго просуществовал за их счет, достанет, пожалуй, пальцев одной руки. Кое у кого из них дело дошло уже до публикации дневников и воспоминаний (порой в стиле «Я и Бродский»). Но не у Формозова. Как-то я, в очередной раз свидевшись с ним, взахлеб похвалил появившуюся тогда и очень мне понравившуюся книгу рабочих записей (стилизованных, разумеется) академика М.Л. Гаспарова[84]. Александр Александрович в ответ поморщился: «При жизни публиковать записные книжки?..» Здравый ответ несколько остепенил меня – в самом деле, как-то не очень ловко.

   Статьи из настоящего издания представляют собой выношенные, законченные работы, которые пока не видали свет по причинам, от автора не зависящим. И хотя годы написания статей и причины задержки их публикации различные (то ли авторское опасение задеть чье-то самолюбие, то ли отсутствие издателя, а то и прямой запрет власть имущих в науке), все они представляют собой некое тематическое единство. Перед нами не просто случайное объединение так называемых (еще с позапрошлого века, на немецкий манер) «мелких работ», но более или менее концептуализированное, либо персонализированное рассмотрение одной, в сущности, темы. Ее, я полагаю, можно определить как судьбы и роли отечественной интеллигенции. Хотя в этих очерках речь идет, вполне понятно, главным образом об ученых, прежде всего об археологах (но не только о них – упоминаются и естествоиспытатели, и представители смежных отраслей гуманитарного познания – филологии, искусствоведения, антропологии, этнографии в первую очередь; а кроме ученых и люди искусства), но за их биографиями и характерами просматривается коллективный портрет того социального слоя, к которому они по идее принадлежали.

   Русскую интеллигенцию ее историки и теоретики либо захваливали, либо изничтожали; хоронили и снова воскрешали. При чтении этой книги А.А. Формозова может сложиться впечатление, что автор настроен чаще критически к своим собратьям по цеху и общественной судьбе, что он заодно с похоронщиками русской интеллигенции. Я думаю, это не так. За формозовскими упреками и обвинениями, как правило, вполне заслуженными, видится всё же авторская солидарность с «однополчанами» – по вечной битве за русскую культуру, за гуманизм, за научную истину. Формозовский обманчиво безыскусный стиль удивительно реализирует, «заземляет» такого рода высокие выражения; делает их убедительными, насущными. Это в наш-то прагматичный век «новой России». Так что я лично из чтения формозовских работ последних лет сделал для себя вывод: прав поэт, – «Есть русская интеллигенция. / Вы думали – нет? Есть…» Хотя и хворает она не шутя разными общественными недугами, как и весь наш народ. Критикуя интеллигенцию, мы верим в ее будущее, а не хороним ее. Ведь диагност, лекарь болезней еще не могильщик.

   Одна из отличительных черт русского интеллигентства – личная скромность, аллергия на саморекламу, склонность к самоуничижению, порой даже преувеличенные. Критики и оппоненты Формозова-историографа чаще всего закрывают глаза на то, что его суровые оценки распространяются им не только на отдельных коллег, но и на себя самого. Мало-мальски беспристрастные читатели это сразу понимают, и это повышает их доверие к автору. Петр Алешковский (сын известного археолога и историка М.Х. Алешковского, поначалу сам профессиональный археолог, а ныне писатель и радиоведущий) на редакционный вопрос «Какую книжку вы читаете?» не так давно ответствовал так: «Я читаю только что вышедшую книгу Александра Формозова „Человек и наука. Из записей археолога“. Формозов с 1951 года работает в археологии и в последнее время стал диссидентом от науки. На мой взгляд, это высокопорядочное чтение. Эта книжка о нравственности в науке – о том, как важно ученому быть скромным и честным, в каких отношениях ученый должен состоять с властью и с фактами. Это своего рода приговор сегодняшней науке, но и себе»[85].

   Даже тех коллег, кандидатов, докторов наук и академиков, которых наш автор беспощадно критикует, причем многих уже давно, с тех самых пор, когда критиковать, даже устно, было непозволительно, опасно, он рассматривает как своих коллег, пусть ему лично и еще кому-то малосимпатичных. Ну не нравится мне этот боец, но мы же с ним в одной армии, в одном полку, а порой и в одном взводе… В следующей атаке в спину я ему не выстрелю. Даже говоря о прямых предателях общего дела – в мирной науке и практике это плагиатчики, фальсификаторы источников и их покровители – автор делает это исключительно с целью предупредить, искоренить этот позор среди наших рядов. Никто другой не отваживается на публичную критику? Опять военной метафорой приходит на ум А.А. Вознесенский: хоть «взводик твой землю ест. / Он доблестно недвижим», / «Лейтенант Неизвестный Эрнст идет наступать один!»

   В открытой печати успело выступить примерно равное число как добровольных защитников, так и добровольных и мобилизованных противников историографической позиции Формозова. Хотя наш автор в защите не очень-то нуждается (вспомним выше пассажи типа: «Не Шеру учить меня уважению к Дебецу!», «Пусть Пряхин последит за собственными публикациями!» и, главное, аргументация этаких отповедей).

   «– Слыхал я байки о ведьмаках, – говорит некий персонаж гуманитарной фантастики, по национальности краснолюдек, – но чтоб положить восьмерых за неполных две минуты…

   – Хвалиться нечем. Они защищаться не умели»[86].

   На самом деле, и сторонников, и противников этической позиции А.А. Формозова гораздо больше, чем печатных откликов на его книги, включая упоминавшуюся выше уже не раз тенденциозную подборку отрицательных отзывов в журнале «Российская археология». Многие высказываются в кулуарах своих лабораторий или встречаясь на конференциях, кто-то бросает свое мнение в бездну Интернета. Кое-кому из коллег, даже живущих в провинции, подальше от столичных редакций и дирекций, тоже не нравится слишком прямолинейный тон разговора. Подоплека испуга, маскируемого «моральной» брезгливостью, проста: а вдруг обо мне, о моей диссертации, о моих раскопках выскажутся так же прямо, без экивоков?!.

   Обзор интернет-суждений, правда, беглый, обнаружил несколько проформозовских мнений, причем, понятное дело, молодежных. Вот типичный (более развернутый, чем другие, высказанные мельком) отзыв некоего Chibisovitc’a (2007-11-18-15:00), озаглавленный «Возвращение сталинских времен…». Как видно из начала, автор отзыва – сотрудник исторического архива. Итак, вот что он заявляет в сети: «На днях за „самоотверженную работу“ по устранению последствий потопа [из-за прорыва трубы в этом архиве] получил экземпляр восьмого выпуска сборника РГАДА „Архив русской истории“» (М.: Древлехранилище, 2007. 718 с.). Центральными его статьями можно считать работы А.В. Малова и О.А. Курбатова о разных периодах Смоленской войны… Но я не написал бы об этом сборнике, если бы в нем не было статьи Анны Леонидовны Хорошкевич, а тем более на тему апологии человека, которому я безмерно обязан и которого я очень почитаю – Александра Александровича Формозова, человека до фанатичности преданного своему делу – бескорыстному служению народу и истине (я бы сказал, «правде Его» Пс[алмы]. 7:18, ибо Александр Александрович – выходец из рода сельских, а позднее и городских священников Нижегородской губернии); человека, принадлежащего к типу людей, сходящих и в столичных местах практически сошедших со сцены – исконно русскому типу интеллигентов XIX – первой половины XX столетия.

   Статья [Хорошкевич] имеет следующий подзаголовок: «„Антиформозиана“ и ее подтекст. Заметки источниковеда» (с. 681–701 указанного издания). Анна Леонидовна «выступает даже не в качестве историографа, а в качестве источниковеда, анализирующего текст как летописи, посольские книги, записки иностранцев эпохи Грозного или советские газеты собственной молодости и зрелости» (с. 681) в защиту оболганного на страницах научного журнала «Российская археология» № 3 за 2006 г. (с. 165–181) пятью коллегами выдающегося ученого, «из принципа оставшегося кандидатом исторических наук» (с. 680), потому что его жизненным кредо является «мысль М.Е. Салтыкова-Щедрина о том, что „из всех наук Петровского времени наши Митрофанушки усвоили только одну – табель о рангах… (Восстановления этого табеля[87] в 1934 году привело к погоне за степенями). Наука, наводненная митрофанушками, призванными от станка и от сохи, предельно бюрократизировалась“ (с. 697). Автор сравнивает Александра Александровича с С.С. Аверинцевым (с. 687). Также Анна Леонидовна пишет: „По-видимому, антиформозовцы предполагают, что наукой должны заниматься лишь хорошо знакомые, не стыдящиеся афишировать своей близости к власть имущим и принадлежащие к определенному „клану“ доверенных людей…“ (с. 686). Вот как свежеиспеченный член-корреспондент РАН Е.Н. Черных отзывается о Н.И. Вавилове: „Употреблять по отношению к нему прилагательное „великий“ или „выдающийся“ – дело вкуса“. Вероятно, скорее совести и политико-идеологической ориентации. Ибо если бы он уважал себя и помнил поношения Н.И. Вавилова от следователя Хвата, заявившего ученому-энциклопедисту, что тот „мешок дерьма, а не академик“, то такого не осмелился бы написать». Далее цитируемый блоггер приводит еще страницу выписок из рецензии А.Л. Хорошкевич, выводы которой он разделяет.

   Среди отзывов в печатных средствах массовой информации действительно выделяются статьи двух ученых дам. Первая из них – уже названная А.Л. Хорошкевич – опубликовала сначала рецензию на монографию об археологах при тоталитаризме, а затем рецензию на рецензии в «Российской археологии». Из этого отклика я лучше понял, что имел в виду учитель Хорошкевич Александр Александрович Зимин, в своих неопубликованных пока воспоминаниях «Храм науки» назвав очерк о ней «Разбойница Аська». «Кровь! – Говаривал писатель – Кровь всегда скажется…». И семейная, и академическая родословные Анны Леонидовны не дали ей промолчать.

   Если эти статьи Хорошкевич выделяются своей академической укорененностью, то отклик Мариэтты Омаровны Чудаковой – своей широковещательностью. Оказалось, что «Новую газету» (включая интернет-версию), где опубликованы ее «Разговорчики в струю…», читает еще довольно много представителей интеллектуальных профессий (Невзирая на избирательный крах СПС). Обсуждая проблему оценок советской цивилизации и ее сравнения с нынешней российской, Чудакова затрагивает интересующий нас здесь пример. «Когда А.А. Формозов, известный российский археолог, принес в свой институт рукопись книги „Русские археологи в период тоталитаризма. Историографические очерки“, руководство печатать ее отказалось – поскольку „такой эпохи не было“». Издатель нашелся (вот в этом значение [конституционной] статьи, гласящей «Цензура запрещается»). Автор же книги, по его словам в предисловии, хочет «понять, как в годы тоталитаризма жили, работали и сумели немало сделать наши ученые» – далеко не только археологи. Точка отсчета у него – этическая. Он дает редкую по степени открытости реальную картину, показывая, как одни и те же люди делали открытия в своей области – и губили людей; как «новые руководители Академии подталкивали молодежь к нападкам на учителей, коллег, товарищей». А нападки эти чаще всего кончались, как это было известно нападающим, лагерем или пулей в затылок… Такого ему не простили коллеги. На эту и две последующие книги Формозова (кстати сказать… увлекательно написанные) в одном из номеров журнала «Российская археология»… появилось сразу пять разносных, в знакомом духе исполненных рецензий… «Но где же альтернативная концепция? В ответ нашему автору одна старая казенщина: „У нас все всегда было хорошо. И при царе-батюшке, и при Иосифе Виссарионовиче, и при Леониде Ильиче (1970-е – 1980-е годы, между прочим, любимое время многих наших ныне здравствующих археологов и прочих гуманитариев: дескать, никого не сажали, деньги шли без задержки тем ученым, кто играл по советским правилам, чего же еще нашему брату надо?). Ну, а сейчас-то всё так прекрасно, что и желать нечего, – несмотря на все проблемы с гибелью памятников истории и культуры и т. д.“. Так будем ли мы пытаться понять и описать минувшую эпоху? Если нет – ауспиции весьма печальны»[88].

   Как говорится в той же литературе «фэнтези» по сходному поводу, «прекрасный удар… Склоняю голову пред ловкостью и красотой свободных воительниц…»[89]

   А.А. Формозов и его защитники правы и в том, что его историографические наблюдения касаются далеко не только одной археологии. Вот одно из многих подтверждений тому, относящееся совсем к другой ученой «касте» – филологам, литературоведам. Н.В. Брагинская отзывается на работу своего коллеги К.А. Богданова по «филологической советологии» («Новое литературное обозрение». 2006. № 78. С. 85). Процитирую «в свою тему» начало ее отзыва: «Подъяремное состояние советской науки не гарантирует нынешнему ее историку ни морального, ни даже чисто научного превосходства». Так и в указанной статье Богданова Брагинской «не нравится всё – тон, аморфность, отсутствие сколько-нибудь отчетливого интеллектуального сюжета. Автор излагает, как было дело. Рассказывает. Нет ничего неясного, никаких затруднений и вопросов к самому себе. Сначала теоретический реферат „коннотаций научного консенсуса“, а потом вместо истории науки рассмотрение „руководящих“ в те или иные советские периоды слов и понятий, научных „лозунгов“, как, например, „практика“ и „эпичность“. Сквозь густой частокол науковедческой терминологии и отсылок к обширнейшей литературе и самым свежим теоретическим книжкам просвечивает, однако, старомодный костюм „советолога“.

   В горбачевский и ранний постсоветский период публикации по истории науки строились в основном с позиции жертв покосившегося и, казалось, наконец рухнувшего режима. Но упрощенная концепция ретроспективной жалобы была, по крайней мере, оплачена личной или поколенческой судьбой. В статье К. Богданова вовлеченность автора в контекст того, о чем он пишет, неощутима. Но это не радует, потому что не прибавляет ни объективности, ни сложности, только холода. Специфическое снисходительное презрение. Я хотела бы противопоставить этому отношению к советскому прошлому книги А.А. Формозова о советской археологии, о русской науке в период тоталитаризма, где сочетаются беспощадность и благородство, огромный охват материала и внимание к каждому маленькому достижению краеведа. Да, Формозов не увлекается науковедческими теориями, но что за прок от методологической продвинутости К. Богданова, если он пишет о мифологичности советской науки, сам исповедуя постсоветские мифы?»[90]

   Легко подобрать аналоги раскритикованным А.А. Формозовым и защищаемым его оппонентами явлениям в академических и университетских сферах любого направления нашей науки. Вот, скажем, «чистые» историки. Из упоминаемой выше «устной историографии» (пока устной). В петербургском Институте истории, бывшем филиале московского академического Института российской истории, недавно на заседании Ученого совета прозвучало предложение снять институтский гриф с дальнейших выпусков книг Б.Н. Миронова. Они-де не отвечают идеологии учреждения, где он работает. В ответном слове автор новаторских, не имеющих аналогов по своему значению для отечественной историографии изданий[91], объявил руководство института «кликой» и потребовал оградить его от совершенно противоправных и безнравственных предложений.

   Знакомые ноты? То-то. А вы говорите, археология, Формозов. Общество, власть, наука. Будущее.

   Еще несколько интернетовских отзывов кого-то из научной молодежи.

   «Восхитительно! Всему молодому поколению рекомендую: А.А. Формозов. „Русские археологи до и после революции“. – М., 1995. Там сразу понятно, откуда у кого ноги растут. И про теоретическую археологию в принципе, и в лицах, и в школах; и про истмат как он есть. Читается на одном духу».

   «Сказать, что эта книга очень сильно меня задела, – значит ничего не сказать, но так оно и есть. Прочитавши ее, я всё сразу понял про „кризис науки“, просто всё – „от и до“.

   „Эта книга не всем по теме, но надеюсь всё же будет полезна окружающим; по крайней мере, автор внес свою лепту в то, что можно назвать „дискурсом о кризисе науки““.

   „Начал было писать свою рецензию на эту книжку, но на второй странице неожиданно остановился и подумал, что хочу услышать мнение не двух-трех посвященных, коих уже опросил, а несколько более широкого круга людей…“[92].

   „В 2004 г. в курском издательстве вышла книжка тиражом 400 экз.: А.А. Формозов. „Рассказы об ученых“. Слушайте, отличная штука. Автору надоело читать заглянцованные биографии („замечательный лектор“, „добрый и отзывчивый человек““, „упорный исследователь“, „огромный талант“ и т. п.), и он захотел написать книгу о том, какие бывают нормальные ученые. То есть – настоящие, конечное дело, молодцы, но – могут соврать, могут хвастать, могут лениться, – а могут и наоборот – чего-то героически-авантюрное учинить и совсем даже неосторожное». Далее этот доброволец «живого журнала» толково резюмирует очерки о Срезневском и Дюбуа; Грановском и Григорьеве; Богданове, С.М. Соловьеве, о К.С. Мережковском. «Вот такие истории – о разных ученых».

   А вы (бедные мои собратья интеллигенты «постшестидесятники») думали, что сейчас никто ничего не читает… Честное и яркое слово всегда отзовется в душах тех, кто этого слова достоин.

   О «Русских археологах в период тоталитаризма»: «Хорошая книга по истории науки. Мне кажется, вот из таких книг, по отдельным наукам, которые еще могут быть охвачены одним автором, и должна, как из кирпичиков, строиться общая история науки… Автор не боится показать, чего стоят авторитеты, и в то же время не страдает зудом „разоблачения“ ради самого процесса разоблачения. Видно, кто расстрелян, кто сел, кто предан и кто предавал. Мне, например, было приятно удостовериться, что общие черты и этапы – те же, что видел на примере истории биологии в России. Если на совсем другой, гуманитарной дисциплине общие закономерности выполняются – это уже интересно… Несколько таких хороших книг, когда без замазывания и ненужных славословий, несколько наук, находящихся в очень разном положении, – и даже общие контуры всего процесса начнут проглядывать». Дальше опять же толковые выводы о том, как в разные периоды разные типы ученых реагируют на идеологическое насилие власти.

   О втором издании биографии отца: «Первое издание вышло в 1980. Это, на мой взгляд, лучшая книга об А.Н. Формозове. В первом издании были сняты многие острые моменты. Александр Александрович пытался рассказать об отце не глянцевую историю, сделать книгу о внутренней жизни крупного ученого и, конечно, задел многих людей лично, а многих [других] – в связи с высказываемыми теоретическими положениями. Во втором издании эти выпущенные куски восстановлены. Книга крайне интересна – в ней действительно осуществлено то, к чему пытаются пробиться писатели: дан намек на тайну чужой души. И при этом – в связи с развитием целого течения науки XX века».

   А вы (например, сотрудники курского музея археологии) уверяли меня, составителя, что формозовские книги, особенно малотиражные, мало кто читал. Ан, нет. Все, кому надо, как раз и читали.

   Приводя здесь некоторые отзывы в поддержку Формозова, я, как и многие другие читатели его публикаций, радуюсь умножению единомышленников. Но не во всем соглашаюсь и с ними. Мои возражения «однополчанам», правда, касаются частностей. «Фанатичность Формозова в защите науки и народа». Да не ощущаю я фанатизма. Юмор, иронию, огорчение, всё искреннее, да, видывал, читывал. По отношению и к науке, и к народу. Не более, но и не менее того.

   «Истинный патриот России». В общем-то, да. Удивительно, что уже в своих книгах 1960-х – 1970-х годов, когда всё и вся у нас было только советское, Александр Александрович везде писал: «русский» (народ, ученый). И как только это публиковали тогда! А ведь правильно. «Российская» то у нас государственность, а культура русская. Несмотря на множество инородцев и по соседству, и внутри самой русской нации. Русские в своей культуре переплавили все влияния предшественников и соседей, помогли им сделать цивилизационный рывок. Да, были и штыки, и пули. Но для покорения и поддержания порядка, для защиты, в конечном счете, а отнюдь не для геноцида, как у иных империй. Были ведь не только солдаты, но и врачи, и инженеры, и ученые из Центральной России во всех углах ее империи. Так что патриотизм Формозова представляется мне более реалистичным и плодотворным, нежели среди упоминаемых им (выше, в очерке о русской интеллигенции) неозападников и неославянофилов. На мой взгляд, и у нынешних либералов, и у «русской партии» есть свои весомые резоны, но всё же это идеологические крайности. Формозову же – редкий случай – удается подняться над идеологией, которая чаще всего есть превращенное, отчужденное сознание.

   «Христианско-православные установки Формозова; его верность христианским традициям». Еще того не легче… На мой посторонний взгляд, ни сам Александр Александрович (в результате четвертьвекового личного и эпистолярного общения с ним), ни его отец Александр Николаевич (по чтению его книг и воспоминаний о нем), ни даже их предки – нижегородские священнослужители (как это ни парадоксально звучит), не отличались какой-то особой религиозностью. Я понимаю, для многих и прежде, и теперь добро и истина тождественны христианству. Отсюда и соответствующая реакция на правдолюбца А.А. Формозова. Однако православие уже настолько растворилось в воздухе России, что, чтобы дышать им и жить по его заветам, незачем обязательно воцерковляться. Чтобы быть праведником, не всегда обязательно впадать в набожность, по примеру слишком многих недавних коммунистов. Да и насколько канонизированное христианство тождественно настоящей морали, это еще вопрос (но не здесь место его обсуждать).

   Еще скажу относительно размеров и содержания жизненного опыта нашего автора и меры риска, им пережитого («Кто дал право А.А. Формозову судить нас?..»). Так вот: «Не где пулеметы радеют, / Не только во время атак, / Бывает, что за ночь седеют, / За миг, за решительный шаг. // Земля дорога и сурова / Не только для бравых солдат / Седеют за честное слово / И за / Неопущенный взгляд…», – писал поэт, в общем-то чуждый автору этой книги по мировоззрению[93]. Если вспомнить эти строки, станет понятнее, что историографические книги А.А. Формозова составили не только события в науке, но и гражданские поступки; не только факты истории общественного сознания второй половины прошлого – начала нынешнего веков, но и одни из первых моментов становления того самого гражданского общества, которое некоторые придворные политологи поспешили сегодня объявить исконно чуждым русскому менталитету. Вот вам и право.

   Хотя я – доктор философских наук, а Формозов «только» кандидат исторических, но настоящий философ не я и не множество моих собратьев по бывшим кафедрам «марксистско-ленинской философии и научного коммунизма», а Александр Александрович. Потому что мы всю жизнь повторяем как попугаи то, что понапридумывали «классики» (а теперь «постмодернисты»), а он на своем специфическом материале всегда мыслил самостоятельно и обобщенно. Усматривал за лицом – положение, за былым – вечное, за мелким – принципиальное (особенно наглядно для широкого читателя – в очерках об археологии пушкинской поры, но далеко не только в них).

* * *
   Допущу в заключение лирическую ноту. Как известно, полевая археология, как и любые другие экспедиции, поощряет самодеятельную песню. Загляните в Интернет – он вобрал в себя песенный фольклор многих региональных экспедиций. Есть и печатные его издания. Для эпиграфа к своему самозваному послесловию я выбрал строки из старой революционной песни. Она сочинена кем-то, теперь уже безвестным, явно в пропагандистских целях еще в позапрошлом веке. Но дошла в изустной традиции до наших дней. Ее любили петь и слушать археологи того поколения, к которому принадлежит А.А. Формозов. Например, Даниил Антонович Авдусин (по свидетельству его ученика В.В. Енукова). На мой взгляд, текст этой песни как-то отражает идеологию, философию настоящего издания избранных статей из личного архива замечательного русского ученого, ветерана нашей археологии и истории – Александра Александровича Формозова.

   Итак, один из вариантов полюбившейся нам почему-то песни.

 

Вы слышали вести, ужасные вести

О том, что солдаты вчера на заре

Схватили бродягу за грешные песни,

Крамольные песни о нашей земле.

 

 

Откуда он родом – того не известно,

Но знал его город, и знали в селе.

Судили бродягу – обычное дело,

Привычное дело на нашей земле.

 

 

А он так спокойно стоял под расстрелом —

Как судьи решили, как Бог повелел.

Убили бродягу – обычное дело,

Привычное дело на нашей земле.

 

 

Об этом не плакать гласили указы.

Повсюду жандармы сидели в седле.

Убили бродягу и думали сразу,

Замолкнут те песни о нашей земле.

 

 

Под вечер собрались в дешевом трактире

И долго стояло вино на столе.

Один из конвойных насвистывал тихо

Крамольную песню о нашей земле…

 

* * *
 

Как пелось в тех песнях бродяги былого —

Свобода варилась в кровавом котле.

А мы вспоминаем всё снова и снова

Крамольные песни о русской земле.

 

С.П. Щавелёв.
9 мая 2008 г.
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Александр Север.
«Моссад» и другие спецслужбы Израиля

Хильда Кинк.
Восточное средиземноморье в древнейшую эпоху

Г. А. Порхунов, Е. Е. Воложанина, К. Ю. Воложанин.
История Сибири: Хрестоматия

Николай Непомнящий.
100 великих загадок XX века

Фируз Казем-Заде.
Борьба за влияние в Персии. Дипломатическое противостояние России и Англии
e-mail: historylib@yandex.ru