Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
Жорж Дюби.   История Франции. Средние века

Деревня

Из-за скудости источников трудно увидеть то, что именно во времена описываемых нами социальных сдвигов затронуло крестьянское сообщество и окружавший его ландшафт. В первую очередь отметим давление демографического роста. Вкупе с расширившимся употреблением хлеба в пищевом рационе (после 1100 г. он на века становится основным продуктом питания) это давление привело к уменьшению площадей, где собирали дикие плоды и пасли скотину, за счет увеличения земель, на которых сеяли и собирали зерновые. Вследствие этого крестьяне все реже меняли места своего проживания. Оседлость выросла на тех землях, урожайность которых увеличивалась по мере того, как их усердно улучшали укоренившиеся на них семьи. Можно привести множество примеров перехода на оседлый образ жизни. Приведу один — судьбу мужчины и женщины, которые упоминаются в одной из записей картулярия Клюнийского аббатства. Эти бродяги пришли с разных сторон, в конце концов осели около 1000 года в деревне на берегах Соны; брачные узы соединили их; от законной супружеской пары пошел крестьянский род, частично расселившийся по соседству с этой деревней, там, где еще оставались необрабатываемые, незанятые земли. Документ, который я привожу, содержит сведения и о том, что эти два мигранта должны были после своего прихода отдаться под покровительство и под власть местных сеньоров. Таков второй фактор, определивший историю, набросок которой здесь дается, историю занятия земель. Ее невозможно отделить от истории власти. Обладатели власти поощряли переход на оседлость и компактное проживание населения, благодаря чему они могли крепче держать его в своих руках.

Французских историков, которые пытаются понять, как сформировалась деревня, уже полтора десятилетия завораживают две модели этого процесса. Обе они построены на материалах других европейских краев. Первая основана на данных, полученных в странах Севера, в частности в Германии. Эта модель предполагает, что в течение длительного времени не уступало своего места примитивное сельское жилье, «бросовые дома», как называют их этнологи. Такие дома не имеют никакой ценности по сравнению с пахотной землей, их можно быстро построить, передвинуть, но они непрочны. Таким образом, эта модель побуждает считать непостоянным характер заселения, бытовавшего вплоть до XI века. Значительно большим оказалось влияние второй модели. Она надежно покоится на изысканиях, которые проводил в Лацио (средняя Италия) Пьер Тубер. Используя итальянское слово incastellamento — строительство укреплений, он описывает процесс, который между X и XII веками привел к изменениям в местоположении семейных ячеек. Первоначально они были разбросаны по долинам, но в конце концов «приклеились» друг к другу (большей частью — под властным нажимом), образовав населенные пункты. Обычно такие скопления домов находились на возвышенности, выглядели как крепости, становились центрами новой территориальной структуры. Робер Фоссье объединил обе гипотезы, предложив концепцию «encellulement» — «оклеточивания». С его точки зрения, выявленный П. Тубером феномен представляет собой региональный вариант общего сдвига, который в те времена затронул и французские края. Наибольшую силу он приобрел между 990 и 1060 годом, совпав, таким образом, с эпохой всех тех изменений, которые поразили монаха Рауля. Он говорит о «рождении деревни». Жилища, которые до той поры были разбросаны, соединяются внутри пространства, иногда огороженного и часто получающего особый правовой статус. Эти жилища не раз придется перестраивать в соответствии с нуждами разрастающихся семей и требованиями производства. Но их уже невозможно будет перемещать с места на место, ибо они сооружены из более прочных, чем прежде, материалов. Однажды родившись таким образом, скопления жилищ сами станут ядрами ячейки — «земли». Эту округу, скрепляемую сетью дорог, постепенно упорядочит разумное размещение пахотных участков, пастбищ, виноградников и площадей, предназначенных для общего пользования. Такое «отвердение» произойдет вокруг какой-либо точки притяжения. Иногда ее роль играет большое укрепленное поместье, замок, чаще всего — приходская церковь и ее atrium — предхрамие, то есть кладбище. С давних времен усопших собирали в одном месте. Они лежали рядом друг с другом, но поодаль от обитаемых мест. Кладбище переместилось в период между ранним Средневековьем и XII веком, приблизилось к церкви; в само церковное здание покойники не проникали, но они теснились у его стен. Можно задаться вопросом: не предшествовало ли их собирание рядом с церковью собиранию вокруг нее живых? Не являлся ли самым мощным ускорителем этого процесса приходской институт, создавший рамки для нового типа социальных отношений, распространяясь одновременно на мир дольний и мир горний, тесно связывая живых и мертвых в ожидании Воскресения?

История французских деревень вплоть до XIV века фактически больше всего изобилует белыми пятнами из-за отсутствия информации. Письменные источники редки, туманны, топонимика обманчива; наиболее убедительные материалы дают археологические изыскания, которые приобрели в последнее время значительный размах. Однако раскопки, обходящиеся дорого, всегда носят точечный характер, тогда как анализ должен основываться на данных обо всей территории. А поскольку трудно вести раскопки в зонах, которые застроены, эксплуатируются, то наиболее известные места обитания, обнаруженные во Франции (такие, как в районе Шаравин), являются маргинальными. Кроме того, невозможно датировать найденные развалины, выявляя среди них новые, покинутые, восстановленные строения, чтобы на удовлетворяющем науку уровне составить их плотную хронологическую сетку и сопоставить выводы археологов с теми материалами, которые дают письменные источники, помимо содержащихся в них сведений о текущих событиях. С учетом всего этого я отнюдь не могу выразить убежденности в том, что поселения во Франции были непостоянными вплоть до фазы, которую Робер Фоссье называет «оклеточиванием». Верно, что крестьянские жилища еще представляли собой (по крайней мере, в некоторых областях) «бросовые дома». Однако сразу же после появления документов, дающих нам четкие сведения о владельцах земли (то есть начиная с VIII века, а в некоторых частях северной Галлии — даже с VII века), становится очевидным следующее: когда в этих документах говорится о «дворах», «огородах», «мансах», то в расчет принимаются не имеющиеся на этих участках «здания», действительно ненадежные, но ограда и замыкаемое ею пространство. Именно они придают участку особый статус, причем статус прочный, поскольку он не меняется, даже если участок остается на какое-то время незанятым. Добавлю, что огороженная земля используется интенсивно под сады и огороды, так как почва здесь более плодородна уже благодаря самому по себе присутствию людей, скота и птицы; доходность такой земли гораздо выше доходности пахотных площадей. Я верю в длительное существование «кочующего» земледелия, но я не верю в то, что оно сохранялось на огороженных участках. И не потому, что там находились постоянные строения (и другие огороженные участки, отведенные под виноградники, своего предназначения по необходимости не меняли), но потому, что в огороженном, стало быть, надежном пространстве собиралась основная и самая ценная доля средств пропитания.

Я принимаю во внимание концепцию «оклеточивания», но убежден в том, что в различных французских провинциях этот процесс не шел с одинаковой скоростью и развивался не в одинаковых формах. Очертания современного ландшафта служат тому подтверждением, это в данном случае наилучший документ, по своей содержательности намного превосходящий другие. По всей видимости, укрепление сельского сообщества шло в Лотарингии или в Нормандии не так, как в Провансе, где нашему взору открываются остатки структур, подобных структурам Лацио. Здесь в период между серединой XI века и серединой XII века мало-помалу слово castrum (укрепление, лагерь) утверждается в грамотах для обозначения скоплений жмущихся друг к другу домов, скоплений, которые пришли на смену прежней распыленности жилищ. В провинциях поселения формировались под воздействием различных факторов. Остановлюсь на примере небольшого края, прошлое которого мне лучше известно. Это окрестности Клюнийского аббатства и холмы Маконнэ.

Ныне здесь взору представляются разбросанные деревни и хутора, большая часть которых расположилась на местах бывших римских «вилл». Прежде всего поражают древность сети расселения и ее устойчивость. Однако набор признаков подтверждает, что в течение Χ, XI и XII веков между местами обитания происходил своеобразный отбор. До последней войны в сегодняшнем кантоне Клюни насчитывалось 25 деревень, 71 хутор, 283 жилища на выселках. Необыкновенно богатые письменные источники свидетельствуют, что около 1000 года здесь находилось 161 место обитания с собственным названием; 77 из этих топонимов затем исчезли. Некоторые места получили новые названия, но многие из них обозначают селения, покинутые жителями. То есть в целом произошла концентрация населенных мест. «Оклеточивание». Однако имеются веские основания утверждать: полностью такие места никогда не умирали. Одна или две крестьянские семьи оставались там, пользуясь открывавшимися преимуществами. Добавлю, что в рассматриваемую мною эпоху область, о которой идет речь, не претерпела каких-либо коренных изменений в системе сельскохозяйственного производства, вынуждающих людей менять род занятий. Вполне очевидно, что к такой смене их толкало властное давление. Приведу примеры такого давления.

Начну с рассказа о том, как опустела villa Secriacum. В середине XI века здесь насчитывалась по меньшей мере дюжина огороженных садов. Неизвестно, были ли они разбросаны среди полей или примыкали друг к другу. Интендант Клюнийского аббатства, монах, ведавший денежными делами, около 1080 года выкупил, npH4eAi по очень высокой цене, права всех земельных собственников — 18 сеньоров и 14 крестьянских семейств, а также права всех землепользователей. Крестьяне покинули свои насиженные места, здесь образовался единый домен, новый собственник которого стал эксплуатировать землю непосредственно. Эта местность и по сей день носит название домена — Гранж-Серси.

Теперь — примеры концентрации поселений. Вокруг крепостей в XI веке образовались скопления жилищ. Каждое из таких скоплений представляло собой как бы выходящую за пределы главной усадьбы артель работников, обязанных обслуживать воинов. К этим работникам, обосновавшимся вместе со своими домашними вокруг башни и внешней замковой стены, присоединялись и некоторые крестьянские семьи. Так рождались деревни, которые по своей ткани напоминали городок-«бург», развевавшийся в то время у ворот Клюнийского монастыря и ставший настоящим городом. Население «виллы», где возвышался замок, разделилось, образовав Берзе-ла-Вилль и Берзе-ле-Шатель, которые сегодня находятся на некотором расстоянии друг от друга, равно как Баже-ла-Вилль и Баже-ле-Шатель.

Как очевидно, центром кристаллизации в других местах становилось кладбище. Окружавшее церковь предхрамие «атриум» не только принимало усопших, оно предлагало безопасность живущим. В этом пространстве, признававшемся сакральным, запрещалось любое насилие; люди меча не могли там силой вымогать налоги. Некоторые церкви оставались вместе с захоронениями усопших в стороне от селений, как, например, в Мазиле; крестьяне — вилланы этого прихода расселились вокруг усадьбы сеньора. Напротив, в Пьеркло, где владелец замка Берзе после длительных переговоров подписал документ, в котором обязывался сохранять мир на кладбище, люди из окрестных хуторов переселились поближе к этому безопасному месту. Позже, в конце XII века, увеличилось население в Кортве, Салорней, Приссе благодаря сознательной политике местных сеньоров: они привлекали сюда переселенцев обещаниями налоговых послаблений, тем, что сеньоры называли «льготами».

Таким образом, при внимательном рассмотрении выявляется известная сложность процесса. Он продолжался очень долго, развивался медленно. Ко времени Людовика Святого относится «рождение» всех деревень на склонах холмов Маконнэ. А совсем рядом, в Брессе, заселение территории только начиналось, «хутора» разбрасывались среди разделявших их рощ. Во всяком случае, во всех кантонах, которые были плотно заселены еще в римскую эпоху, отчетливо видны формы «оклеточивания», появившиеся гораздо ранее X века. Так, активные археологические изыскания позволили отнести к VIII и даже к VII векам изменения в системе заселения на Французской равнине, к северу от Парижа. «Виллы», о которых содержатся упоминания в земельных описях той эпохи, представляют собой уже деревни, в центры которых переместился некрополь. Такова картина в Тилле, неподалеку от Гонесс. Аэрофотосъемка, произведенная в Плесси-Гассо, четко показывает преемственность: сеть жилищ более редка в каролингскую эпоху, затем эти жилища стягиваются вокруг церкви и господской усадьбы; в одном из углов ее в XI веке насыпан защитный вал, что, по всей видимости, способствовало концентрации населения. Нет сомнения, такую концентрацию поощряли те, кому на местном уровне вменялось поддержание порядка среди деревенского народа, — носители власти. При этом надо отличать ту долю власти, которая принадлежала священникам, от той доли, которая принадлежала воинам.

По всей видимости, приход в большинстве случаев создавал рамки для того, что в итальянских документах называют «конгрегацией селян», причем рамки самые древние. Я склонен полагать, что усопшая часть сельского общества первой оказалась под контролем, и именно поэтому ее поместили в центре приходской территории. Необходимо было охранять покой мертвецов и не давать им вредить живым. Историк нормандских герцогов Вас передает услышанный в XII веке рассказ о том, как Ричард I, на которого напал мертвец в уединенной часовне, приказал не оставлять тела усопших без присмотра; коллективная память относит к концу X века решение блюстителей порядка приблизить к живущим места погребения. В действительности же такое решение, как свидетельствует археология, было принято гораздо раньше. Робер Фоссье приводит соответствующее установление германского церковного собора, состоявшегося во Фрибуре в 895 году. Мне представляется, что еще задолго до этого установления происходил перенос кладбищ ближе к приходским церквам. Его начало совпало с тем временем, когда — в VII и VIII веках — перестали класть в могилы всякую утварь, необходимую для загробной жизни. Погребение в присутствии священника помогало изживать «суеверия», в особенности не давать женщинам возможности совершать, как прежде, дохристианские обряды. Такие погребальные обряды пытался искоренить в начале XI века епископ Вормсский Бурхард, как и сто лет до него — Регинон Прюмский. Тщетно. И даже в XIII веке духовенство продолжало эту борьбу, будучи не в силах воспрепятствовать деревенским парням, устраивающим на кладбищах, у самого порога святилища, в определенные дни магические пляски, имитирующие метания душ мертвецов.

Что касается живущих, то Церковь с самых ранних времен стремилась превратить их в «пасомых», в «паству»; таков смысл слова «приход». Это округ, пределы которого устанавливаются, как свидетельствуют источники из Оверни и Маконнэ, в каролингскую эпоху. Внутри такого четко определенного пространства надзорные процедуры в лотарингской деревне существуют с начала X века. Очевидно, однако, что приходские структуры были укреплены в начале X века, в период Великого Потрясения ради искоренения ереси и в порыве коллективного очищения, о котором рассказывает Рауль Безбородый. Сельские церкви были тогда восстановлены; к этому времени относится сооружение почти всех храмов в областях, где люди не были особенно набожными, таких, как Маконнэ и Сентонж; позже, во времена процветания, эти храмы не обновлялись. Именно в описываемый период были приняты меры, причем решительные, чтобы обеспечить святилищам и окружающим их местам надежный покой. Кладбище, границы которого строго очерчены крестами, становится убежищем для окрестного люда, устремлявшегося туда, чтобы укрыться от притеснений со стороны людей войны. Новые церкви, сооруженные впоследствии в землях, заселение которых продолжалось (в Шаранте было построено в последней четверти XI века большое число таких церквей), также способствовали «оклеточиванию» крестьянства.

На взгляд историка, активность обладателей светских властных функций проявляется прежде всего в мерах, имеющих целью направить потоки аграрной экспансии на незанятые земли. Держатели королевских прерогатив в таких землях, а точнее, их помощники, обязанные извлекать пользу из этих прав, обнаруживают (в одних местах — в конце XI в., в других — в XII или в XIII вв.), что леса, болота способны приносить большой доход, если их заселить, если там пустят корни новые подданные, которых можно было бы обложить налогами. Власть принимала меры для привлечения новоселов, обещая им послабления, которые отсутствовали в старых землях. Выдавая «грамоты на поселение», составляя планы слобод, включающие все обустраиваемые на их территории участки, власть создавала модель, которой продолжают следовать и поныне. Это модель villesneuves — новогородов, где дома стоят кучно или тянутся вдоль единственной улицы. Расселение на еще не освоенных землях начиная с XIII века приобрело скорее стихийный характер, но во времена своего наивысшего подъема оно создало деревни.

За пределами новых земель перед взором историка предстает власть сеньоров, которая также поощряет концентрацию населения. Сеньор действует исходя из военных соображений (и тогда он защищает деревню оградой) или ради поощрения торговли (и тогда открывает рынок, ярмарку, очень доходные для него места). Иногда возникает нечто новое. Но чаще всего благодаря налоговым послаблениям растет какой-либо старинный городок, а соседние населенные пункты хиреют, а то и вовсе умирают. Подобное движение ощутимо во всех областях Франции. Его ростки особенно четко просматриваются после 1000 года. Этот процесс усиливается к середине XI века; именно тогда на Юго-Западе начинают создаваться «castelnaus», «кастели» — укрепленные населенные пункты; название их несет оборонительный смысл. Что касается «бургов» (этот термин также имеет военную окраску), то главный двигатель роста здесь все же другой — еженедельный рынок. Такие городки появляются около 1060 года в Пуату, в Нормандии; число их множится век спустя, в условиях наивысшего подъема торговли.

Сосредоточение населения в деревне обусловлено, таким образом, политическими факторами. Оно во все времена осуществлялось под наблюдением господ. Кладбища находились под защитой сеньора — Господа. Церковь же осталась в руках своего земного покровителя даже тогда, когда, в XI веке, в порыве к избавлению духовного от засилия мирского, алтарь, эта самая священная часть храма, был отделен от остальной его части (такое отделение предписал в 1049 г. церковный собор в Реймсе). Покровитель выбирал священника. Распоряжаясь церковными светильниками, хоругвями, всеми магическими эмблемами, отпуская грехи усопшим и обещая спасение души живущим, совершенно очевидно, этот человек имел большую власть над сельскими жителями. В значительной степени именно с помощью кюре сеньор удерживал в своих руках сообщество бедняков. Что касается городков «бургов», то они часто являлись лишь придатками замков. Однако в подавляющем числе случаев деревня вырастала на расстоянии от усадьбы сеньора. Когда в конце XII века началось строительство «укрепленных домов», они обосновались на рубежах деревенских земель. Такое разделение как бы на два противостоящих друг Другу лагеря не могло не сказаться на игре властных сил.

Нельзя рассматривать феномены концентрации населения в отрыве от того мощного потока, который мало-помалу размывал замкнутость крестьянских хозяйств. В «бургах», выраставших у ворот замков и монастырей, на господ трудились ремесленники, кузнецы, шорники; вскоре они стали выполнять заказы сельских хозяев, в руки которых начинают попадать деньги. А деньги появляются потому, что расширяются торговые обмены. Для сельских хозяев стало привычным производство на продажу, некоторые в торговле преуспевают более других. С конца XI века внутри крестьянства возникает дистанция между богатыми и бедными, в течение XII века она быстро растет, порождая тенденцию к расщеплению сельского сообщества. И напротив, сельское сообщество укреплялось благодаря более плотному расселению и соответствующей организации обрабатываемых площадей. В провинциях, где сила деревенского сцепления оказывалась наибольшей (например, в Лотарингии, в Бургундии, где запрещалось строительство вне зоны, отведенной для домов и садов), устанавливался и постепенно укоренялся обязательный порядок, который побуждал к совместному использованию земли-кормилицы. Наконец, повсюду укреплялись узы солидарности вокруг церкви и против власти сеньора.

Внутри приходской общины умерших погребали в одном и том лее месте, младенцев крестили в одной и той же купели, в определенные дни вокруг священника собирались все мужчины (может быть, женщины все еще оставались у входа в церковь, так как считались порочными), для всех сиял свет в святилище и все совершали в определенные дни крестный ход, чтобы небеса даровали дождь. Несомненно, внутри приходского пространства существовали анклавы; в знатных семействах все, относящееся к сакральной сфере, было расположено в частной молельне патрона, в его часовне, где служил домовый священник. В этом тоже проявлялось стремление властвующих держаться поодаль от простолюдинов. Но именно простолюдины, исполняя христианские обряды, сильнее чувствовали то, что объединяет род человеческий, и это смягчало различия между крепостными и другими людьми, между теми, кто владел быками, и теми, у кого быков не было. В церкви, являвшейся единственным прочным сооружением, сберегали во время опасности запасы продовольствия. В начале XII века, когда в Нормандии бушевала гражданская война, колокольни были забиты сундуками, мешками, кувшинами. После 1000 года обнаружились также ростки будущих братств, продолжавших наистарейшие обычаи. Церковная власть была этим встревожена; состоявшийся в 1034 году в Лизьё собор запретил religiones — «отправления культа», мужские пиршества, — все то, где мог бродить дух мятежа. Налицо недоверие, осуждение. Им противостоит, однако, упорное сопротивление; но в конце концов эти братства были признаны, а позже, в XII веке, на них возлагаются обязанности по уходу за местами отправления культа и по раздаче вспомоществований.

Такие формы приходской солидарности помогали крестьянству лучше защищаться — сопротивляться владельцу права на взимание десятины, для которого церковь была, наряду с мельницами и печами, источником самых доходных рент. Сопротивляться владельцу самого крупного хозяйства в округе, который претендует на то, чтобы перекроить календарь сельскохозяйственных работ себе на пользу, получить в нужный момент всю непостоянно занятую рабочую силу. Сопротивляться владельцу проточных вод, пастбищ, залежных земель, лесных угодий, который хочет строго контролировать пользование всеми этими богатствами, в одном случае устанавливая запреты, в другом — претендуя на право первому выводить своих свиней в места сбора желудей, преследуя охотников, взимая поборы за все. Сопротивляться владельцу крепости-убежища и помещений, где они хранят зерно; господин берет под свою защиту приход, но заставляет дорого за это платить, выискивает проступки, а когда нужно, их провоцирует ради того, чтобы наказывать, забирать имущество, вымогать штрафы. Наконец, сопротивляться еще более опасным людям — хозяйским подручным, посредникам. Это люди одновременно и свои, деревенские, и чужие; их подбирают из числа самых надежных крестьян, то есть тех, кто более всего зависим, — из потомков рабов. Они возвышались благодаря тому, что господа передоверяли им права на принуждение, права весьма доходные. Все эти приказчики — прево, все эти лесничие, все эти кюре (которые были женаты и передавали свое место от отца к сыну) обогащались. Они образовывали нечто вроде народной аристократии. «Должность», которую они отправляли («metier», в документах — ministerium)y была тогда самой сильной пружиной для социального восхождения, единственным способом преодолеть преграду, возведенную в XI веке для того, чтобы удерживать народ, перераспределяя власть. Но примерно к 1100 году становится заметной тревога правителей; возникает вопрос: как удержать под контролем самих этих помощников? Они ведут себя вызывающе, дружат с воинами, мало чем от них отличаясь, подобно им красуются в седлах с оружием в руках.

Не желая сдаваться, соседи по приходу старались улаживать споры в своем кругу, избегая обращений с жалобами к господину-мироохранителю. Они договаривались о том, как распределить между домами все, что нужно было платить каждый год за поддержание мира. Грубые формы сеньориальной налоговой системы побуждали крестьян теснее сплачиваться. Они вместе защищали «добрые» обычаи. Господин же нарушал их как мог. Крестьяне периодически напоминали о своих обязанностях и своих правах, перечисляя их перед лицом прево, забывая о первых и настаивая на вторых. Они поступали точно так же, как во времена предков, когда их доверенным поручалось говорить о том, что тогда было справедливым. Именно в этом прошлом подданные черпали свою силу. Они хранили память об обычаях, и обычай оказывался сильнее господ, какими бы могущественными они ни были. Господь различал, конечно, в этой системе тех, чьим уделом было повиновение, и тех, кто мог повелевать. Но власть вождей наталкивается на обычаи, то есть на власть сообщества подданных, единственно правомочных толковать эти обычаи. Осуществление властных полномочий предполагало постоянный диалог. Приход создавал своеобразные рамки для такого диалога и, следовательно, для эксплуатации — ограниченной, всегда неопределенной по характеру — всех тех, кого называли «селянами» или же «деревенщиной» и кто был обречен оставаться объектом эксплуатации в силу своей оседлости.

Слово «оклеточивание», как видим, весьма подходит для определения процесса. В самом деле, речь идет о клетках с более или менее твердыми ядрами, более или менее колючих; и «плебс» — «чернь» (так называли этих людей авторы того времени, более всех других уверовавшие в свое превосходство, полученное при рождении) участвовала внутри этих клеток в общественной жизни. В большинстве провинций такие клетки уже были достаточно прочными на пороге XI века, когда люди Церкви вознамерились превратить «бедных людей» в миротворцев, и именно тогда, в 1038 году, Эймон, архиепископ Буржский, решил установить общественный порядок, опиравшийся на коллективную клятву всех взрослых мужчин. Во главе с кюре, осененные хоругвями, крестьяне выступили против «плохих» господ. Приходская территория уже тогда стала основой для системы регулирования крестьянского общества. Веком позже король Людовик VI, ведя с «тиранами» борьбу, подобную той, которую развернул архиепископ Эймон, воспользовался этой системой. Его придворный летописец Сугерий рассказывает о сельском кюре, который вместе со своей паствой преодолевал оборонительные сооружения замка Пьюзе. Наблюдавший за событиями из Нормандии Ордерик Виталий уделяет большое внимание этим приходским сообществам; по его словам, король Франции опирается на них, отвоевывая незаконно отнятый у него титул «отца общин». И когда в середине XII века епископы юга королевства также пытались поддержать общественный порядок, они предписали миротворцам принимать поочередно в каждом приходе клятвенные обещания взаимной помощи и содействия коллективной безопасности.

В эту эпоху завершалось создание сети, следы которой сегодня отчетливо видны в административном делении страны. Каждую ее ячейку отделяли от всех других свои традиции. Поэтому одновременно с распространением письменности подданные и правители договаривались о том, чтобы с ее помощью зафиксировать положения обычного права и покончить, таким образом, как с забывчивостью при его толкованиях, так и с нововведениями властей, по крайней мере, выявить спорные моменты. Это уменьшение сферы неопределенности, произвола было воспринято как освобождение. Его утверждают слова, смысл которых не перестает волновать: льгота, освобождение от налогов; права, вольности; община, коммуна. Народное сообщество укреплялось по мере сельскохозяйственного подъема, реорганизации властных структур и обновления христианства в результате успешной пасторской деятельности. Процесс шел маленькими шажками. Движение продолжалось и после воцарения Людовика Святого, постепенно приближаясь к завершению. Возникла и распространилась привычка различать крестьян по приходам, в которых они постоянно проживают, а сеньория на своем нижнем уровне смешивалась с деревней. На этой ткани тогда отпечатались те контрастные формы, которые и сегодня отличают французский ландшафт.

Около 1170 года один нормандский поэт противопоставлял обитателей «бокажей» (окультуренных ландшафтов) и обитателей «равнин». Первые живут в замкнутых пространствах, отделенных друг от друга изгородями, их хозяйства разбросаны далеко одно от другого, узы солидарности там слабее; по большей части в тех краях почвы неплодородны, туда пришли поэтому последние волны колонизации. Вторые, люди равнин, занимают широкие и светлые пространства, застроенные большими деревнями. А романы, которые читали вслух в домах знати, повествовали о еще более глубоком контрасте между двумя мирами. В одном из них — ухоженные, приведенные в порядок земли. Этот порядок здесь поддерживают священники, воины и находящиеся в их услужении люди — управляющие, сборщики налогов, крупные арендаторы, а также наполовину независимые от них предприниматели — мельники и кузнецы. Церковь, замковая башня, люди в услужении — три порядка — сословия. Действительно, вновь возникает идеология трех дополняющих друг друга функций, которую сформулировали епископы Камбрейский и Лаонский полтора века назад. В эту эпоху завершается обустройство сельской местности, имевшее целью крепче привязать к своим управителям вилланов. Другой мир, беспорядочный и вольный, — «лес». Он приобретает ценность в течение XII века. Потребности города и богачей обусловливают возрастающий спрос на то, что дают невозделываемые земли, — древесину, уголь, железо, стекло, шерсть, говядину. И владельцы этих земель начинают думать о том, что необходимо их оградить от вторжения корчевателей. Остававшиеся большие леса, ланды, болота приглашали к приключениям. Там обитали сказочные существа — феи, драконы. Там проходили инициации, испытания, которые готовили молодых людей к обрядам, позволявшим им войти в круг взрослых. В лесах по-прежнему таились дурные верования. Но эти скрывавшие опасность земли не были пустынными. В дебрях появлялись отшельники, странствующие рыцари, угольщики. Мы снова видим носителей трех порядков, но на этот раз — находящихся вне закона, никому не подвластных. И не случайно Жан из Мармутье, сочиняя надгробное слово в честь Жоффруа Плантагенета, делает этот потусторонний мир местом встречи своего героя с вилланом, человеком из леса, который его пугает, но одновременно ему помогает. Выводя графа Анжуйского из чащобы, где тот заблудился, виллан во время пути наставляет графа. Человек призывает графа, говоря, что следовало бы править по истинной справедливости, действовать так, чтобы законную власть, которой он обладает, не извратили те, кто выступает от его имени, — воины, кюре, прево, дабы умерился гнет, заставляющий страдать бедняков в равнинном краю.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

В. В. Самаркин.
Историческая география Западной Европы в средние века

Сьюард Десмонд.
Генрих V

Аделаида Сванидзе.
Ремесло и ремесленники средневековой Швеции (XIV—XV вв.)

А. Л. Мортон.
История Англии

Юлиан Борхардт.
Экономическая история Германии
e-mail: historylib@yandex.ru
X