Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
Жорж Дюби.   История Франции. Средние века

Потрясение

Перехожу к исследованию последней из трех характеристик эпохи, выявленных в труде Рауля Безбородого. Она оставила самый глубокий след в истории. По убеждению автора, за рассуждениями которого я следую, вихри, обычно веющие над миром, усилились при приближении тысячелетия Страстей Господних. И это замечание обусловило в более поздние времена успех рассматриваемого текста; на нем покоится романтический миф об ужасах 1000 года. В действительности же Рауль, глядя из своей клюнийской обсерватории, ясно понимал происходившее. В описываемые им времена ускорился рост, который охватил Европу, хотя и небыстро, заняв годы жизни нескольких поколений. Он был слабо ощутим на фоне жестоких событий, особенно вторжений иноземцев. Его убыстрение вызвало резкие толчки. Но они были все же явлениями преходящими. «В тысячный год после Страстей Господних дожди, грозы ослабли, повинуясь божественным доброте и милосердию... вся поверхность земли покрылась приятной зеленью и изобиловала плодами». Налицо был крутой перелом. Западную цивилизацию в течение некоторого времени сотрясала внезапная буря, вызванная ускорением прогресса.

Для монаха-историка все улавливаемые им изменения являются знамениями, свидетельствующими о гневе или благоволении Господнем. Некоторые из них обращены на сферу, которую мы называем экономикой. На них я кратко остановлюсь. Речь идет об одном из «бичей, посланных в наказание», — о голоде. Он свирепствовал недолго — три года, с 1030 по 1033 год, вызван был климатическими отклонениями, чрезвычайно дождливыми веснами. В обществе, подобном описываемому, с низкой культурой производства, хранения, перевозки продуктов, такое потрясение обусловливается перенаселением. Оно свидетельствует о слишком высоких темпах роста народонаселения, последствия которого исправляются насильственным путем. Будем считать эти темпы одним из показателей весьма сильной тяги к размножению. Все мужчины, все женщины постоянно искали себе пропитание. Если свирепствовала непогода, его оказывалось недостаточно. Но когда погодные условия оставались благоприятными в течение длительного срока, то урожаев с лихвой хватало для пропитания, если даже часть его забирали господа, люди меча и хранители святынь. И тогда население умножалось. Люди обладали крепким сложением, о чем свидетельствуют результаты анализа захоронений, относящихся к тому времени. Человечество плодовито. Оно заселяет все более обширные пространства.

С такой экспансией связаны еще два обстоятельства. С одной стороны, все большее число людей приходит в движение, причем передвигаются не только мужчины и не только богатые. С другой стороны, в обращение включаются такие драгоценные металлы, которые ранее были спрятаны под землей или же накапливались в храмах. Так, Рауль видел во время великого голода, как «уборы церквей изымали, чтобы продать их в пользу бедняков». Этот факт говорит о том, что скудость не была всеобщей, что существовали спекулянты; следовательно, имелся торговый оборот, обеспеченный его инструментами, — деньгами, рынками, ярмарками — и оживившийся благодаря вводу в обращение запасов драгоценных металлов. Золото, серебро, которые накапливались в течение предшествовавшего периода вялости, вновь обрели функцию стимуляторов. Рауль рассказывает, между прочим, об одном из городов-сите — Орлеане, центре округи, в которой король непосредственно осуществлял свои функции вершителя правосудия и миротворца. Город был разорен. Судя по всему, упадок достиг своего предела. Но вот на сцену вступает епископ, человек знатного происхождения, как и все его собратья, обладающий не только великой ученостью, но также большим состоянием. Он решает «перестроить снизу доверху» собор. Во время земляных работ находят спрятанный там клад. Золото приносят епископу, который передает его «лицам, отвечающим за строительство, наказывая целиком употребить его на это строительство». Такое вложение было прибыльным, причем по двум причинам. Благодаря своему предназначению: жертвовать богатствами ради прославления Господа означало снискать его милость, обеспечить дождь в нужную пору, спокойствие на дорогах. Кроме того, пожертвования позволяли перестраивать собор; другие церкви, окружавшие город, становились «по совету епископа... краше древних»; и такая работа шла повсюду, будоража мир, одевая его в «праздничные наряды новых храмов»; возникали рабочие места, из деревень приглашались поденщики, деньги шли на оплату пищи для их артелей, на заработную плату, оживлялось сообщение между городами и деревнями на пользу тем и другим, и особенно на пользу городам, выходившим из оцепенения. Обнаруживая истинную проницательность, Рауль пишет на той же странице: «Сам город вскоре украсится домами».

Для всех трех указанных процессов характерно оживление, которое удивило современников. Они связали его с тем, что прекратились вторжения извне. Здесь не было ошибки. Однако не осознавалось то, что потрясения, вызванные недавними набегами, особенно нормандскими, привели также к разрушению окостеневших и парализующих конструкций; я имею в виду персонал управления крупными доменами. Забывалось и то, что грабители способствовали вводу в обращение церковных богатств, что в промежутках между опустошительными набегами шла торговля награбленным, и это также по-своему оживляло товарообмен.

К факторам, благоприятствующим развитию, несомненно, следует отнести некоторое улучшение климата. Однако необходимо четко видеть особую важность того, что система производства в целом начинает изменяться быстрее под воздействием различных сил, находящихся в очень сложной взаимозависимости. Без сомнения, рост народонаселения явился одним из самых активных факторов. Мы догадываемся об этом, но не в состоянии такую силу измерить. Историка озадачивает прилив, мощь которого обнаруживается в 1000 году, затем усиливается, подъем продолжается в течение двух с половиной веков, увеличив в три раза численность живущих на земле. Но до конца XIII века это население пересчитать не представляется возможным. Неясно и то, каким именно образом соотносились друг с другом многочисленные факторы прогресса.

Я ныне не очень верю в роль усовершенствований техники производства. В моих первых работах этому было уделено слишком большое место. Усовершенствования трудно разглядеть. Очевидным для периода до XII века является лишь одно — умножение числа мельниц. Но П. Докес задает вопрос: какие выгоды давала крестьянину зерновая мельница? Она позволяла сократить время труда, но труда женского; благодаря распространению мельниц освобождалось незначительное количество рабочей силы, занятой в производстве зерна; как представляется, это распространение было обусловлено главным образом развитием сеньориальной налоговой системы. Несомненно, однако, что орудия крестьянского труда стали заметно производительнее в промежутке между двумя историческими периодами, в документах которых можно найти некоторые серьезные данные об аграрной сфере. Речь идет об эпохе Каролингов и XII столетии. Управляющие крупными сельскохозяйственными предприятиями в то время гораздо большее внимание уделяют тягловому скоту; то есть они озабочены эффективностью пахотных орудий. А эта эффективность непосредственно влияет на подъем урожайности, который, кстати говоря, был отмечен, на увеличение объема средств пропитания, а в конечном счете — на рост народонаселения. Но в рассматриваемое время все выводы строятся на предположениях.

Рискну высказать одно из них. Мне хотелось бы верить в положительные последствия определенных изменений в родственных отношениях, выявить значение весьма продвинувшегося процесса укрепления семейной ячейки. Подчеркиваю: речь идет о гипотезе. Но разве с давних времен главы больших домов не шли на включение домашних работников в свое собственное семейство, беря на себя заботу о пропитании детей, родившихся в результате сожительства со служанками, на протяжении всего того долгого времени, которое необходимо для взращивания человеческих детенышей? Став взрослыми, эти дети будут служить хозяину в его доме. Этот господин, таким образом, видел, как сама собой воспроизводится и увеличивается рабочая сила, снимая с него необходимость привлечения ее со стороны. Так начались эти изменения, причем на них совместно влияли христианизация и распространение наталистской этики, в соответствии с которой контрацепция, аборт, умерщвление младенца рассматривались как тяжкие грехи. Наконец, я верю во влияние укреплявшейся брачной морали (которая, на мой взгляд, распространилась в простом народе раньше, чем в среде господствующего класса), положительно оценивающей плодовитость, выдвигающей в качестве главных императивов произведение на свет потомства и заботу о малых детях.

Прогресс материальных структур был, как кажется, всеохватывающим, причем повсюду шел в быстром темпе. На юге Галлии он, однако, ограничился областями, которые в наименьшей степени оказались отброшены назад в период раннего Средневековья, менее отвыкли от торговых обменов и, может быть, — здесь я говорю с величайшей осторожностью — менее обезлюдели. Изменения там оказывались поэтому не столь глубокими, как в северных провинциях, где жизнь была гораздо более расстроена и где к тому же экологические факторы больше благоприятствовали подъему сельского хозяйства. Благодаря более быстрым темпам развития Север наверстал свое отставание, а затем стал перегонять Юг. С другой стороны, надо отметить, что денежное обращение возродилось на всем галльском пространстве, начиная с его рубежей. На Северо-Западе большое количество денег было захвачено нормандцами в ходе пограничной авантюры. Нормандцы усвоили культуру Франкии, но не переставали разбойничать. Завоевание Англии герцогом Вильгельмом в 1066 году имело значительные последствия для экономики континента благодаря тому, что добыча шла в Нормандию, но также особенно благодаря тому, что ценности были пущены в оборот. В результате этого торговля оживилась как по одну, так и по другую сторону Ла-Манша. Так, поступления от одного из таможенных постов вблизи Шербура увеличились в 14 раз между 1049 и 1093 годами. Что касается южных рубежей, то за ними находились еще более богатые звонкой монетой края. Здесь был, по словам А. Мюррея, «Дальний Запад» Европы тех времен, предмет мечтаний о прибыльных подвигах. За этими рубежами открывалась исламизированная Испания, а дальше — южная Италия, земли, сулящие необыкновенную добычу. П. Боннаси показал, какие потоки золота в 1000 году шли в Барселону. Немного позже нормандские наемники привезли к себе на родину трофеи из Кампаньи. И еще позже аббатство Клюни обложило кастильских королей своеобразной данью в золоте, что позволило возвести третью монастырскую церковь, хотя строительство второй только что завершилось.

Сказанное позволяет выявить другие стимуляторы роста. Они имеют военную природу. Народу, который, по словам Рауля, восклицал «мир, мир, мир», вздымая руки к небесам, оттуда было ниспослано изобилие. Но это изобилие имело своим истоком войну. Благодаря умножению числа людей, подвластных сеньорам, увеличивались доходы последних. А это позволяло жить в достатке меченосцам, которые улучшили орудия своего ремесла. Они построили новые крепости, облачились в более прочные доспехи, пересели на горячих коней. Такие вложения также оказывались вдвойне прибыльными. Они позволили установить более твердый порядок, благоприятствующий производству и торговле, развернуть грабительские наезды на зарубежье. С другой стороны, эти вложения способствовали внедрению культуры овса, необходимого для выращивания добрых верховых коней, а значит, переходу к более интенсивным методам полеводства. В то же время умножалось число рабочих рук, распространялась практика найма людей для возведения крепостей, обработки металлов.

Описание перевооружения непобедимых воинов подводит к рассмотрению других знаковых рядов, привлекших внимание Рауля Безбородого. В стране, оплодотворенной скрытыми реликвиями, которые находили почти повсюду и обретение которых для моего автора подобно осеменению, происходят явления, оцениваемые им как пагубные, как наступления сил зла, допускаемые Господом ради приведения человечества к раскаянию. Эти явления раскрывают видоизменения во властных отношениях.

Потрясения такого рода испытала на себе в первую очередь наиболее выдающаяся, но также самая уязвимая часть политического устройства — высшее духовенство. Его поразил порок, который люди того времени называли симонией. Это слово означает cupiditas — алчность, страсть к обладанию нечистыми вещами. Симония затмила в сознании людей молитвы саritas — благородный дар самопожертвования, который должен был бы их вдохновлять. Предмет греховных вожделений — «шкатулка с деньгами». А выражается симония в «торговле» церковными должностями. Владыки, которые этими должностями распоряжаются и имеют законное право надзора за ними, «алчно» своим правом злоупотребляют. А должности покупают клирики, «алчущие» выгоды от такого вложения средств. Подобное извращение также свидетельствует об ослаблении пут в хозяйственной сфере. Однако не следует полагать, что происходит нечто, подобное продаже с торгов. Просто-напросто деньги проникают в отношение, которое является основным, находится в сердце социального организма той эпохи, — в дарообмен. Государи более не избирают лучшего из кандидатов, но дают должность тому, кого «любят» сильнее других, ибо получили от него более соблазнительные подношения или потому (это случается чаще всего), что связаны с ним близким родством. Таким образом, симония в значительной степени есть семейственность. Всего этого достаточно, чтобы у тех, кто мечтает о непорочной Церкви, зрело чувство: область сакрального вот-вот попадет в зависимость от мирских сил.

Рауль делает намек на другое потрясение — бунт «молодых», как он их называет, бунт против людей более зрелых, которых следовало бы почитать. Такое явление действительно отмечалось в 20-е годы XI века. Например, в каталонских документах вдруг появляются упоминания о сыновьях, которые глумятся над своими отцами, о братьях, которые идут друг против друга; вся семейная общность охвачена судорогами. Причинами этого нового расстройства являются, на мой взгляд, сдвиги в структурах родства внутри социального слоя, выше которого находятся только государи. На наследственные, но неделимые почетные права династий начинают накладываться родовые начала. В результате изменений в системе наследования права младших сыновей урезают в пользу старшего, младшим становится труднее вступить в брак. Неудовлетворенность, вызываемая всеми этими изменениями, породила горечь, ненависть, насилие.

В то же самое время во всех краях — в Артуа, Шампани, Аквитании — бурлила ересь. Между вспышкой ереси и экономическим подъемом существует весьма тесная связь. Силу еретикам придает возрастающая активность школ, этих мастерских, где люди Церкви всех поколений размышляли о словах Писания. Действительно, ересиархи были большей частью интеллектуалами, причем наилучшими, по словам Рауля. Они заполняли в Орлеане королевскую молельню, сакральную часть царского дома Роберта. Ересь являлась в те времена одной из форм прогресса, затронувшего все сферы. Но она была также реакцией на новое перераспределение богатств и на те расстройства, которые этот процесс обусловливал в общественных отношениях. Еретики призывали отрешиться от материального, ради приближения к Святому Духу воздержаться от всего, что связано с плотью, — от любовных занятий, от пролития крови, от мясоедения, не прикасаться более к деньгам. Кроме того, еретики, веря в грядущий конец света, желали подготовить новый порядок, вернуть человека к его первородному состоянию. Ересь проповедовала уравнительность. Разве не должны дети Божии в братстве вновь обретенного рая, в ожидании скорого пришествия Христа добывать себе хлеб насущный трудом своих рук? Еретики, таким образом, не признавали ни одну из властей. Власть священников? — они более не нужны, и ничто так не тщетно, как восстановление, украшение храмов. Власть воинов? — в ней более нет необходимости, грешно потрясать оружием, возводить замки. Власть богатых? — деньги развращают, а власть сеньора несправедлива. Власть мужчин над женщинами, наконец? — брак есть дело дурное, дурным является и всякое произведение потомства, поскольку оно расширяет область плотского. Как видим, еретики противились всем изменениям, вызванным прогрессом, который породил их самих. И это, очевидно, обрекало ересь на поражение. Общество защитило самое себя, объявило пагубным великий порыв к безгрешности и истребило огнем, как посланцев сатаны, мечтателей, распространявших утопию. Эта утопия была опасной, ибо вовлекала в многочисленные секты всех тех, кого каким-либо образом ущемляли нововведения, укрепление родовых уз или же то неравенство, которое усиливалось под давлением новых властей. В третьем десятилетии XI века ересь предстает в качестве ненасильственной формы сопротивления переменам.

Авторы текстов, на которые я опираюсь, не ставили целью показать социальные движения. Тем не менее эти движения там показаны, что свидетельствует о размахе волнений. Выделю три эпизода. После прихода к власти герцога Ричарда И, то есть на рубеже XI века, в Нормандии взбунтовались крестьяне. Спустя 8-10 лет после этого события о нем рассказывает Гильом из Жюмьежа. По его словам, имел место заговор селян против мира отечества. Таким образом, это движение с самого начала оценивается как порочное: в основу его положены договор равных, разрушительное использование священного клятвенного обряда, ибо заговорщики стремились разрушить мир, то есть божественный порядок. Зачинщиками мятежа были многочисленные участники conventiculae, сходок (термин этот выбран также не случайно, его употребляли для общего обозначения еретических сект, их собраний). Чего же хотели крестьяне? Жить по своей воле, без надзора, не платить сборы за лес, за проточную воду; они противились введению новых налогов. Состоялся всеобщий сход, в котором приняли участие представители разных частей Нормандии. Молодой герцог приказал своему дяде по матери усмирить «крестьянскую свирепость», разогнать этот «сход деревенщины». Участники заговора были схвачены, а потом отпущены по домам как люди отныне «бесполезные», ибо им отрубили ноги и руки. Пример подействовал. Деревенский люд «вернулся к своей лямке», то есть к своим обязанностям, заключавшимся в труде на пользу других.

Второе событие (о нем рассказывает монах из Флёри) произошло в Берри примерно четыре десятилетия спустя, в 1038 году. Архиепископу Буржа пришла в голову дурная идея — поднять всех вольных людей против держателей новой власти. На этот раз именно этих последних называют нарушителями мира. Народ ликует, он берется за оружие. Но небеса оказываются на стороне «сильных людей». Хотя прелат должным образом благословляет селян, они терпят сокрушительное поражение, их тела разрубают и накалывают на копья воинов.

Наконец, события 1069 года в Ле-Мане. Здесь восстание угрожает епископу и кафедральному собору, обладателям светских властных функций, которые они выполняют по-новому, устанавливая «невиданные поборы». Еще один заговор. Он объединяет здесь не только множество селян, но и воинов, а также женщин, «дурных женщин», простолюдинов и людей благородных. Мятежники поступают неправильно, ибо нападают на государственную крепость, к тому же действуют в воскресенье, пренебрегая гражданскими и религиозными установлениями. Бог карает их. Они потерпели поражение, подверглись наказаниям. Таким образом, зажигая костры и истребляя язычников, одновременно сажают на кол крестьян, ибо они сопротивляются формам власти, которые считают невыносимыми. Что же произошло?

С конца X века опасность языческих нашествий ослабевает: у банд викингов нет больше постоянных опорных пунктов на болотистых берегах океана, сарацины изгнаны с побережья Прованса, а проходы через Альпы вновь стали спокойными. И тогда люди войны повернулись внутрь страны. Они прибегли к оружию, чтобы взять у народа больше, чем раньше, ибо видели, что этот народ ныне менее обездолен.

Народ был опутан старинной сетью надзора. О ее продолжавшемся существовании свидетельствуют термины, которые употребляют писцы, чтобы определить местонахождение имущества. Территория каждого сите разделена на образования более низкого уровня, называемые ager (участок), vicaria (наместничество), centena (центенарий). Туда периодически приходят крестьяне, чтобы разрешить споры, обсудить местные дела. Трижды в год на эти собрания прибывает граф, он председательствует на них от имени короля, в остальное время графа замещает викарий. Очевидно, conventicules — собрания нормандских нарушителей спокойствия были не чем иным, как местными сходами. На них собираются жители окрестностей. Для обозначения мест их сбора используется термин villa, напоминающий о крупных доменах античности, обозначающий жилище, которое больше других по размерам; оно является точкой отсчета и, может быть, служит центром взимания налогов. Вокруг «villa» всегда расположены несколько различных домов (casa), несколько дворов (curtis, cortilis). Каждая семья живет отдельно на огороженном участке, укрываясь на ночь вместе со своей скотиной, имея собственный запас продуктов, свои орудия труда. Такой участок — базовая клеточка при организации власти. Именно в этих точках оседлости, в этих местах постоянного проживания (главы семей называли эти жилища мансами, от латинского глагола manaге — постоянно находиться) носители властных функций имели возможность держать в своих руках тех, кто был им подчинен.

Между домами царило неравенство. Некоторые были богатыми, другие — бедными, причем античные формы рабства отнюдь не забылись. В числе обитателей домов еще различали, с одной стороны, свободных, «франков» (как выражались в Маконнэ, хотя этот край являлся частью Бургундии), а с другой — существа, говоря о которых, по-прежнему прибегали к терминам, обозначавшим рабство, ибо такие существа, в силу своего рождения, телом принадлежали другим людям. Внутри каждой из этих ячеек существовала власть особого рода, частная по своему характеру. Она подчиняла женщин мужчинам, молодых — старикам, слуг — господам. Ибо значительная часть населения жила на положении челяди. В Шаравине (Дофинэ), в полосах между невозделанными землями и берегами озер, воды которых давали основные средства пропитания, археологи обнаружили остатки окруженных палисадниками обширных построек из дерева, глины и ветвей. На этих местах были найдены перемешанные друг с другом убогие орудия труда слуг и предметы вооружения, украшения их хозяев. Наконец, большие дома господствовали над хижинами, причем это господство также имело частный характер, и представлялось более или менее строгим. На деле оно было весьма гибким, ибо текучесть населения сохранялась. В описях, которые составлялись для ограждения прав знати, какое-то количество мансов называется незанятыми; их обитатели исчезли неизвестно куда и на какой срок: ad reguirendum — «подлежат розыску», говорится о таких людях в этих описях. Они позволяют обнаружить весьма существенные различия в степени господства над мансами.

Действительно, некоторые дома находятся в строгой зависимости. Речь идет о жилищах, в которых хозяева больших поместий когда-то разместили своих рабов. Их потомки по-прежнему обречены на покорность, на бесплатный труд без ограничений; женщины прядут и ткут на дому, мужчины время от времени идут на барщину. Из этих хозяйств патрон пополняет свою постоянную прислугу; берет отсюда нужные ему вещи, в частности в момент смерти отца или матери семейства; а также решает вопросы замужества их дочерей. По существу, такие мансы, называвшиеся сервильными, являлись придатками господского дома. И напротив, существовали, особенно в районах, менее населенных, совершенно свободные хозяйства земледельцев или пастухов. Их связывали лишь узы соседской солидарности, укреплявшиеся благодаря брачным союзам. Но по большей части крестьянские «дворы» были включены в весьма давнюю сеть клиентел. Их зависимое положение подтверждалось периодическим подношением подарков. Для тех, кому эти подарки предназначались, подобное «услужение» приносило весьма незначительную выгоду, давало ничтожную ренту, главным образом, было знаком преданности. Во время больших ежегодных праздников — на Рождество, на Пасху, в день Св. Мартина, в день Св. Жана Летнего ко двору покровителя направлялась процессия тех, кто находился под его защитой. Каждый приносил патрону одну-две монеты, свиной окорок, кувшин вина, а патрон должен был в ответ всех угостить. На пирах поглощалась большая часть принесенного гостями. Патрон, восседавший во главе стола, щедрым угощением подтверждал свое право и свой долг выступать посредником в случаях ссор между домами-сателлитами. С помощью такой церемонии, вошедшей в традицию, в отношении патрона должно было демонстрироваться уважение, и именно это для него являлось важным. Так на сельском уровне происходила самоорганизация системы, в которой переплетались различные элементы. Эта система была схожей с той, которая на самом верхнем уровне интегрировала в королевство франков крупные нижестоящие центры управления. Внутри всей большой системы накладывались друг на друга различные ступени богатства и мощи, начиная с обширных угодий, где господа развлекались конной ездой и игрой с блестящим оружием, и вплоть до хижины, в которой семья рабов с трудом спасала от голода и холода свое потомство.

Когда монах Рауль говорит о социальном разнообразии, он подчеркивает существование обширного срединного слоя, который включает в себя «средних» людей, находящихся между «знатными», «богатыми» и «совсем малыми». Судя по внешним признакам, именно внутри этой промежуточной страты и замышляются в начале XI века заговоры, создаются союзы сопротивления. Здесь вызревали восстания в Нормандии и в провинции Мен, но также в Провансе — против виконта Марселя или сеньора Жавии. Дело в том, что в тот момент происходил передел власти. Описанные мною выше социальные отношения с их оттенками, полутонами уступили место обществу, жестко разделенному на два полюса, на два класса, одному из которых было уготовано право господствовать над другим, эксплуатировать его. Наверху — сеньоры, внизу — те, кто трудится, подневольный народ; наверху — «сильные люди», внизу — «бедняки»; наверху — те, кто обладает законным правом носить оружие, внизу — те, кто отныне такого права лишен. Таков разрыв. Он проходит и через слой mediocres — средних людей. Некоторым из них удается попасть в число тех, кто получил выгоду от перемен. Но большинство осознает, что его социальное положение понизилось, стало похожим на то, которое характерно для называемых рабами. Это жестокое, мучительное потрясение было следствием двух процессов, которые сближались друг с другом, усиливая свои результаты. Одно движение шло снизу, укрепляя сельские структуры. Другое — сверху, дробя пространство, в котором действовала ранее государственная власть.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Д. П. Алексинский, К. А. Жуков, А. М. Бутягин, Д. С. Коровкин.
Всадники войны. Кавалерия Европы

Любовь Котельникова.
Итальянское крестьянство и город в XI-XIV вв.

Н. Г. Пашкин.
Византия в европейской политике первой половины XV в. (1402-1438)

С. П. Карпов.
Трапезундская империя и Западноевропейские государства в XIII-XV вв.

Жан Ришар.
Латино-Иерусалимское королевство
e-mail: historylib@yandex.ru
X