Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
Жорж Дюби.   История Франции. Средние века

К читателю

Издание, которое задумали Эммануэль Ле Руа Ладюри, Франсуа Фюре, Морис Агюлон и автор этих строк, предполагало сосредоточение нашего внимания на мире политическом. Уже написаны хорошие книги, где на нескольких сотнях страниц в сжатой форме излагаются события, которые произошли в землях, составляющих ныне Францию, в течение Средневековья, длительного периода истории, продолжавшегося более тысячи лет. Не видя нужды в том, чтобы добавить к этим книгам еще одну, им подобную, я решил построить свой труд на основе свободного выбора предпочтений, о которых должен дать отчет читателям.

Свою задачу я видел в том, чтобы описать начало истории Франции. Когда же возникла эта страна? В поисках ее корней Фернану Броделю пришлось опускаться в глубины предыстории. Я же решил ограничиться сравнительно тонким пластом прошлого, который изучаю не один год. Поэтому я начинаю с конца X века; мне недостаточно знакомо то, что предшествовало этому периоду. И останавливаюсь на середине XIII века; то, что происходило позднее, я самостоятельно не изучал. Подробно излагать историю эпохи, которую столь тщательно исследовали Бернар Гене, Франсис Рапп, Жак Ле Гофф, их ученики, означало бы менее умело повторять то, что они уже сказали. Однако я вхожу в команду. Если мне и позволено начать там, где я пожелаю, то доверенная мне часть труда должна как-то смыкаться с тем, что за ней следует. Поэтому предлагаемое читателю повествование будет состоять из двух весьма неравных частей: первой — развернутой, второй — значительно более сжатой, представляющей собой простое соединение, нечто вроде легкой приставной лесенки; дойдя до юности Людовика Святого, затем я лишь расставляю вехи, останавливаясь только на тех изменениях в истории власти, которые мне представляются самыми существенными.

Эта книга — отнюдь не краткий очерк истории Франции и тем более — истории французской цивилизации. Моей задачей было показать, как из феодальной раздробленности постепенно возникало государство. Разумеется, политическая эволюция происходит внутри какого-то целого. Ее невозможно было бы от этого целого отделить. Поэтому я внимательно следил за тем, чтобы читателю стали ясны все изменения, которые определяют политическую эволюцию и на которые она, в свою очередь, влияет. Например, я рассказываю об ускорении денежного обращения, о строительстве соборов, о расцвете куртуазности, но всегда в связи с тем, что является объектом моего исследования, — медленным преобразованием властных отношений.

Наконец, я должен предупредить о двух избранных мною подходах. Прежде всего, я без колебаний останавливался подробно на некоторых отдельных событиях. То отношение, которое они вызывали к себе в определенную эпоху, бросает внезапный свет на историческую обстановку и на самые глубинные структуры; через событие мы осязаем саму жизнь. С другой стороны, я постоянно пытался как можно больше опираться на исторические свидетельства. Вообще, я стремился с возможно большей полнотой воссоздать представление о своей роли в мире, присущее людям тех далеких времен. Мне хотелось взглянуть на этот мир их глазами.

Как уже было сказано, я как бы подхватываю рассказ об истории, которая не стоит йа месте, но мне приходится исследовать период, когда движение ускоряется. Накануне тысячного года на тех обширных пространствах земли, которые я рассматриваю, люди попадаются еще редко, орудия их труда убоги, сами они остаются удивительно неразвитыми; до победы христианства над язычеством еще далеко даже в ближайших окрестностях немногих городов-сите, поставленных Римом. Однако благодаря какому-то глубинному движению — медленному, смутно различимому — сельские местности уже на протяжении нескольких поколений все энергичнее заселяются. Это движение побуждает также приступить в монастырях и под сенью соборов к освоению богатого культурного наследия каролингского Возрождения; опираясь на спасенные благодаря ему античные рукописи, на комментарии, которыми тогда эти тексты снабдили, ученые мужи мечтают перестроить общество согласно предначертаниям Господа. Порывы прогресса, все более сильные, выводят эти земли из дикости, они все яснее предстают перед взором историка. Однако исследователю очень трудно понять, что представляли собой властные институты и как они взаимодействовали вплоть до порога XIII века.

Дело прежде всего в том, что на прочных материалах тогда писали и мало, и редко. Любая властная сила проявляла себя главным образом с помощью слова и жеста. Поэтому письменные источники редки, они похожи на луч света, который внезапно появляется издалека и снова гаснет. С другой стороны, лексикон этих текстов лишен гибкости и не успевает следовать за изменениями в жизни. Все используемые слова имеют латинское происхождение, но смысл их со временем незаметно меняется, причем по-разному в различных местах. Что означают, к примеру, слова potestas, bannum в той или иной записи картулярия, сборника грамот? Придавали им тот же смысл в другой рукописной мастерской? Путаницу увеличивает склонность к риторическим изяществам, свойственная писцам-скрибам, интеллектуалам по роду занятий и педантам по характеру. Вульгарным выражениям, к которым прибегают участники тяжб, эти скрибы предпочитают термины, заимствованные у классических авторов. И при изложении официальных речей реальность постоянно затемняется из-за того, что слова употребляют в производных значениях. Наконец, все то, что сохранилось от этих речей, передано нам крайне узким кругом лиц. Поэтому образ власти, который удается воссоздать историку, неизбежно остается таким, каким его рисовало себе высшее духовенство, горстка просвещенных людей, защищая свои исключительные права, оспариваемые светскими силами. В пылу борьбы эти люди, сознательно или несознательно, искажали то, что описывали.

Обозначив таким образом пределы нашего познания, я должен в этом предисловии подчеркнуть четыре особенности политической системы, свойственные ей на протяжении всего того отрезка истории, которому будет посвящен мой рассказ. Две главные черты: всякая власть в те времена имела домашний характер и была в большей или меньшей мере связана с сакральным. Две второстепенные черты: власть отправлялась только мужчинами, и всегда от этой власти ускользала значительная часть тех, кого она хотела бы себе подчинить.

Не было тогда политического образования, которое не мыслилось бы как дом. Об этом свидетельствует язык: почти все термины, описывающие властную практику, принадлежат домашнему словарю. Таким образом, слова «зал» (большое помещение для собраний, торжеств), «комната» (покой, палата), «отель» (частный дворец), живущие в нашей политической или юридической речи, напоминают о местопребывании семьи.

Действительно, на всех этажах общественного здания, начиная с раба, ютившегося на арендованном клочке земли, и кончая государем в его дворце, — везде опыт неравенства приобретался в лоне семьи. И это неравенство ученые мужи почитали необходимым, ниспосланным свыше, присущим сотворенному Богом. В «комнате», вплоть до постели, женщина подчиняется мужчине. В «зале», публичной, парадной части жилища, сын подчиняется отцу, молодые — старикам; одни должны идти впереди, другие — за ними следовать. Таков был порядок в стенах дома. Этот порядок выходил и за его пределы, расставляя участников торжественных шествий.

Для того чтобы с наибольшей силой выразить то, что называется политическим действием, в культуре, о которой я веду речь, прибегают к словам, обозначающим движение рук: захватить, отнять, держать. Сын чувствовал, что находится «в руках» своего отца, супруга — «в руках» своего мужа, а длань Господа простиралась к тем, кому он доверял свою мощь. Принять какое-либо существо «под свою руку» означало утверждать, что берется ответственность за это существо, что ему следует оказывать покровительство, содержать его, что устанавливается отеческое отношение к нему. Вложить свою руку в чью-то другую руку означало согласиться на положение сына, признать, что отныне тебе надлежит почитать этого другого и помогать ему. Принимался долг, но одновременно приобреталось право быть причастным к любому решению другого. Солидарность, которая устанавливалась с помощью таких жестов, будучи похожей на ту, что естественно возникает благодаря кровному родству, определяла качество, почетность служения, равно как и приносимые им выгоды. Servici (служение) — очень сильный термин (он связан с serous, рабством, невольничеством), родившийся в самых глубоких недрах семьи. И поскольку всякая семья по своей природе склонна к расширению, то всякий глава семьи стремился добыть как можно больше богатств, чтобы дарить и раздавать, умножая число людей, мужчин и женщин, которых он мог бы накормить, будь то рожденные от его семени или те, кто вверял ему себя с помощью ритуальных жестов. Они получили название «commendise» (коммендация) — передача себя под покровительство. Люди, которые станут «есть хлеб господина», будут ему служить, и благодаря этому власть его расширится. Экспансия власти была связана с деторождением или усыновлением.

Будучи заключенной в домашние рамки, любая власть, какой бы характер она ни приобретала, обнаруживала тенденцию становиться наследственной. Ни один домашний очаг не должен был бы погаснуть. Дом — это клеточка, которая воспроизводит себя. Почитая отца, сын в один прекрасный день занимает его место. Из слабеющих родительских рук он принимает падающую власть; к нему переходят властные права, которыми обладал его отец, — по отношению к своей матери, ставшей вдовой, к братьям, к собственным чадам. Господствовало убеждение, что всякая властная сила передается детям, то есть через кровь, носительницу добродетелей и харизмы, носительницу прав. Некоторые из них существуют лишь потенциально. Это те права, которые мать передает сыновьям, выношенным в ее чреве: притязания на властвование, основанное на происхождении родительницы. Во время созревания плода в ее лоне они смешиваются с притязаниями, имеющимися у ее супруга, как смешиваются ради оплодотворения две родительские крови. Таким образом, в основе всякого устремления к власти лежала родословная.

Вот что оправдывало в глазах Господа и его служителей копуляцию, греховную по природе. Совокупление отныне есть малый грех — в той мере, в какой оно обеспечивает передачу прав на власть, то есть миропорядок. Эта модель утверждалась с такой силой, что распространилась и на церковные учреждения. В летописях, называемых «деяниями епископов» и посвященных подвигам глав епархий, сменявших друг друга в этой должности, их череда предстает как родственная по плоти, a mater ecclesia (мать-церковь), кафедральный собор — как настоящая мать, плодоносное чрево, порождающее одно за другим носителей духовной власти.

Когда граф нормандцев на рубеже XI века призвал к себе доброго летописца из страны франков, каноника монастыря Сен-Кантен Дудона и поручил ему написать историю своего княжества (из всех рукописей такого рода, дошедших до наших дней, она оказалась самой древней), то ее автор решил следовать в своем рассказе генеалогической линии: четыре главы, четыре народных вождя — Гастинг, Роллон, Вильгельм, Ричард; они представлены как порождавшие один другого, хотя в жилах Роллона не текла кровь Гастинга. Дело в том, что власть, даже если она распространялась на обширную провинцию, мыслилась только в форме наследия, передаваемого одним поколением другому по кровному родству. Из всех фактов, которые мы называем политическими, самыми важными в те времена являлись, таким образом, семейные события. Вокруг брачного союза, вокруг передаваемого удела развертывались главные интриги, а также самые бурные юридические споры. Кто из членов семьи сможет распоряжаться судьбами женщин, выдавать их замуж? Кто из младшего поколения вправе взять в свои руки власть, которой обладал предок?

Всякая власть имела также сакральные корни. С прогрессом христианизации росло понимание того, что власть — от Бога, которого славили в церквах и которому служили священники. Каролингские епископы составили нравоучительные трактаты, предназначавшиеся для управителей. «Зерцала князей» ставились перед их глазами не для того, чтобы те любовались своим отражением, но для того, чтобы государи имели пример, образец. Этот пример они должны были давать своим подданным, а последние — подражать им, как подражает сын отцу. В «Зерцалах» содержались и рассуждения о браке. Ибо их авторы-прелаты стремились как раз к тому, чтобы внести сакральный дух в это мирское установление, от которого зависела игра властных сил. И среди политических конфликтов, имевших место во Франции XI века, самыми острыми были те, где ставкой являлся контроль за институтом брака. Сохранят ли этот контроль отцы семейств? Перейдет ли он к священникам? Эти последние в конце концов взяли верх. Все, что относилось к супружеским узам, а значит и к передаче власти, оказалось отныне под юрисдикцией духовных правителей, и это привело к очень серьезным последствиям.

Конечно, вплоть до царствования Людовика Святого священники еще не соединяли брачующихся под сенью Церкви. В 1200 году отец жениха оставался главным участником церемонии; ему принадлежало право просить небеса благословить своего сына и ту, которую он оплодотворит. Через главу дома им сообщалась благодать, гарантирующая счастливое отправление власти, передаваемой семенем. Однако священника приглашали в опочивальню освятить брачное ложе, то сокровенное место, где утверждается власть мужчины над женщиной, где начинается власть отца над существами, которых он породит.

Необходимость приобщения к сакральному объясняет то место, которое предоставлялось служителям Церкви внутри самого домашнего круга. И здесь следовало иметь кого-то, наделенного властью совершать таинства. Как только семья становилась достаточно богатой, чтобы содержать духовных лиц, в доме появлялась целая команда священнослужителей. И как бы ни был домохозяин запятнан кровопролитием на поле брани, плотским грехом, он восседал в окружении клириков, вместе с ними читал псалмы. Всякий мужчина, обладавший какой-либо земной властью, будь то хотя бы власть мужа над женой, называющей его своим «господином» и ставшей перед ним на колени в день бракосочетания, оказывался, таким образом, наделенным какой-либо духовной функцией. Он отвечал не только за тела, но и за души всех живых и всех усопших семейства, главой которого являлся. Если этот глава грешил, его прегрешения падали на всех. А его богоугодные деяния шли всем им на пользу. Поэтому глава семейства должен был достойно вести себя и направлять часть того, что он держал в своих руках, на спасительные приношения. Акт пожертвования находился в самой сердцевине политических структур. Здесь же помещалась и проповедь. Господин должен был учить своих людей как примером, так и словом. Он молился о том, чтобы на смертном одре сохранить силу для последних наставлений своим сыновьям, своим племянникам.

Что же касается тех, чья власть распространялась за стены дома, на публичную жизнь, то они должны были вести к спасению всех, кем повелевали. Господь доверил им частицу своего племени. Он даже поставил под их руку живущих здесь, но не являющихся христианами, дабы те имели пастырей. И руку эту разрешил сжимать очень крепко, ибо роль управителей состояла в том, чтобы принудить неверных войти в сообщество. Всякий обладатель «публичной функции» обязан был, следовательно, помогать тем, кто нес Евангелие, искоренял дурные верования, возвращал заблудших на путь истинный. Он должен был истреблять всех упорствующих, очищать народ от носителей порчи, дабы не распространилась зараза. Но первым делом управителя было обеспечение мира и справедливости для своих подданных. Ему следовало по мере сил приближать несовершенное людское общество к тому идеальному порядку, который царит в невидимых далях среди ангелов, окружающих Всевышнего.

Действительно, мир и справедливость рассматривались тогда как отражение, преломление в этом бренном мире другого мира — дома небесного. Такое представление являлось фундаментальным, оно неизбежно придавало священный характер публичной власти. Это вело к следующим трем последствиям.

Всякие властные отношения, которые не имели естественного основания в кровном родстве, брачном союзе или в искусственном родстве, образованном благодаря коммендации, покоились на священном акте — клятве (sacramentum), на клятвенном обещании, закрепленном ритуальным жестом — положением руки на священный предмет, на Святое Писание, на крест, на ковчег, — а также произнесением ритуальной формулы — «Да поможет мне Бог». Таким образом ткалось полотно политических отношений, целиком находившееся в сфере сакрального. И те, кто это полотно разрывали, и те, кто отказывались быть вплетенными в его основу, навлекали на себя гнев небесный. А поскольку еретики не желали давать священную клятву, ересь оказывалась непосредственно в политическом поле.

Применение силы, грубой силы, сокрушающей тела, было законным лишь при «служении», которое, как и духовное служение, состояло в утверждении справедливости и мира. «Справедливость и мир в корне твоего служения», — напомнили в 1023 году королю Франции. Эмблемой этого служения был меч; его вынимали из ножен и несли перед обладателем мирской власти, когда он готовился действовать, или же сам он держал этот меч. В такой позе на ковре из Байё изображен Вильгельм Завоеватель в момент, когда он собирается вершить правосудие. Меч был простым знаком силы. Вождь поднимал его, когда решал восстановить мир путем переговоров, опираясь на собственные представления о развитии событий, учитывая репутацию (fama) спорящих. Если стороны не соглашались с решением, то миротворец обращался к высшему судии — Господу, прося его самого вынести приговор; государь председательствовал на ордалии, дуэли — испытании огнем, водой. Вынесшие его считались правыми в сообществе, которое собралось вокруг поднятого меча. Но меч становился карающим оружием, если надо было защитить слабых, не способных самостоятельно отстаивать свои права, если надо было отомстить за невинных. И в этом случае меченосец не должен был забывать, что, действуя оружием, он вершит правосудие от имени Господа и поэтому обязан следовать определенным правилам. Ему надлежало, таким образом, быть богопослушным, подчиняясь тем, кто решал вопросы богопочитания.

Поскольку власть была священной, ею в огромной степени обладали служители Церкви, превосходя здесь и военных. В первую очередь, клирики имели монополию на письменную культуру. Они заполняли пергаменты странными знаками, произносили слова, непонятные для всех других, читали книги, утверждая, что в них находятся образцы для любого законного действия. В обстановке хаоса, вызванного обветшанием варварских кодексов и переменчивостью установлений обычного права, именно клирики на протяжении всего XI века прилагали усилия для воссоздания сводов законов, черпая вдохновение свыше. Они представляли высшее, духовное, правосудие, от имени которого возмутители спокойствия удалялись из сообщества правоверных, то есть лишались милости Божией. Таких возмутителей отлучали от Церкви, изгоняли на определенный срок ради покаяния. Их лишали какой-либо власти над женщинами, но также и над мужчинами, ибо эти грешники должны были отставить свой меч. Их выводили из круга семейной солидарности, изгоняли из родного дома, выбрасывали на улицу, принуждали странствовать, совершать паломничество. Наконец, поскольку вся власть была сакральной, священники следили за государями, наблюдали, как те выполняют свой долг, предавали анафеме дурных, прославляли добрых, короновали их. В XI веке приобщение к лику святых еще оставалось делом нетрудным. Всякий носитель державной власти, если он хоть как-то решал свои задачи, имел шанс быть провозглашенным святым. Около 1030 года монах Эльго из монастыря Флёри-сюр-Луар составляет жизнеописание короля Франции. Он видит пятно в его биографии — плотский грех, незаконный брак. И стремится показать в своей книге, что король искупил свою вину многочисленными очистительными деяниями. В этом повествовании самые обыкновенные действия власти приобретают литургическую окраску. А поскольку тот, кто их совершал, — Роберт, названный впоследствии Благочестивым, считался наместником Божиим на какой-то части земли, то он становился святым.

Добавим также, что вся власть, будучи по своей природе домашней и сакральной, принадлежала мужскому полу. Господь доверял ее только этому полу. И имел на то основания. Поскольку женщины по своему сложению ближе к плотскому миру, более хрупки, они должны быть в подчиненном положении. Конечно, некоторые из женщин в сугубо частном кругу, в семейной обстановке имели власть над другими женщинами в доме и над малыми детьми. Бесспорно и то, что кровь некоторых из них содержала частицу общественной властной силы. Это придавало таким женщинам необыкновенную ценность. Получить их в свои руки означало одновременно овладеть и телом, и властью, которую это тело хранило. Поэтому наследницы становились предметом ожесточенного соперничества, составлявшего в те времена главный нерв любой политической интриги. Так происходило потому, что только мужчина мог реализовать власть, и по весьма очевидным причинам. Немыслимо было, чтобы женщины, лица женского пола, отправляли богослужения; этот пол не допускали к духовному сану. Немыслимо было, чтобы женщины, лица женского пола, вооружались мечом; женщина не могла участвовать в действиях во имя мира и правопорядка.

И наконец, последняя особенность власти тех времен. Ни одной из них не удавалось утвердиться полностью. Сеть была слишком редкой. На краях мира, который оставался еще очень безлюдным и диким, сохранялись неупорядоченные пространства, то есть пространства «неодомашенные», не организованные по принципу дома. Там не царили ни обычаи, ни право. В романах XII века изображается лесной облик этих свободных и опасных мест. Но лес не представлял собой безлюдную пустыню. Там легко было добыть средства к существованию. Укрыться в лесной чаще также не представляло особой трудности.

Долгое время, вплоть до царствования Людовика Святого, до того как земля не заполнилась людьми, рост народонаселения приводил к увеличению числа бродяг, маргиналов, ускользавших из-под опеки власти. Можно даже говорить о целом слое маргиналов, поскольку количество людей странствовавших, добровольно исключивших себя из общества, было значительным. Однако независимость фактически означала жизнь в группе. В стороне от вертикальной иерархической системы, соответствующей небесной воле, развивались горизонтальные структуры солидарности. Они также строились по семейной модели, но скреплялись не отцовским авторитетом, а братским равенством. В этой обширной боковой сфере преобладающей формой социальности являлась банда, ватага. Но и здесь святость власти выступала как цементирующий фактор: языческие ритуалы пиршества, совместных возлияний, христианские ритуалы клятвы, клятвенного обещания. Среди «друзей», которые объединялись таким образом, первое место занимали разбойники. Они были повсюду. В X веке их обнаруживали в большом количестве среди завоевателей, вторгавшихся с Севера и из исламизированных стран. Летописцы тысячного года описывают их как «юнцов», как людей, еще не включенных в основную общественную клеточку — супружескую семью. Два века спустя таких людей станут называть даже «детьми», или «пастушками». Упомянем затем всех тех, кто бежал от своего порочного века, дабы стать возможно ближе к Господу. Многие из них оказались объединенными в устойчивые сообщества. Но эти монашеские братства также отказывались подчиняться кому-либо, будучи уверенными в том, что они образуют некий лучший, более совершенный порядок, являющийся земным отражением небес. Многие другие в своих духовных исканиях странствовали маленькими группами вдоль слабо очерченных границ, отделяющих истинную веру от ересей. Наконец, не следовало бы поместить в те зоны, где мужская власть была ослаблена, и женщин, всех женщин, причастных — если верить мужчинам, жившим в те беспокойные времена, — к потаенному знанию, обладающих грозной магической силой, противостоящей этой власти?
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

под ред. А.Н. Чистозвонова.
Социальная природа средневекового бюргерства 13-17 вв.

С. П. Карпов.
Трапезундская империя и Западноевропейские государства в XIII-XV вв.

Ю. Л. Бессмертный.
Феодальная деревня и рынок в Западной Европе XII— XIII веков

Сьюард Десмонд.
Генрих V

Н. Г. Пашкин.
Византия в европейской политике первой половины XV в. (1402-1438)
e-mail: historylib@yandex.ru
X