Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
Жорж Дюби.   История Франции. Средние века

Четырнадцатое столетие

Если бы из того огромнейшего периода истории, который я рассматриваю в этой книге, пришлось оставить в памяти одну-единственную дату, то этой датой оказался бы 1348 год. Именно в то лето во Францию пришла «черная чума», и после уже ничто не походило на прежние дни. Это было капитальное событие. В самом деле, оно означало конец исторической эпохи — той, которую по привычке мы продолжаем называть Средневековьем.

Соединение бубонной чумы, разносимой крысами, с легочной чумой, передаваемой капельным путем, через слюну, привело к ужасающей смертности в королевстве, численность населения которого и без того падала. В течение некоторого времени кривая смертности поднималась медленно, затем она подскочила, причем в одних областях выше, чем в других. Возможно, эпидемия обошла стороной места, находившиеся поодаль от торговых путей. По правде говоря, нам ничего об этом не известно. В архивах сохранились лишь крайне отрывочные и неточные данные, не позволяющие прийти к каким-то определенным заключениям. Известно лишь, что чума особенно свирепствовала в местах скопления людей — в монастырях, воинских гарнизонах, большинстве городов. Вторгнувшись в страну летом 1348 года, чума ее не покидала, давала все новые и новые вспышки. Эпидемия повторилась в 1353-1355, в 1357, в 1377-1378, в 1385-1386 годах. На какое-то время бедствие отступило, но затем возвратилось, свирепствуя с новой силой, — в 1403, в 1419 годах. Тщательные изыскания позволили сделать вывод о том, что к 1390 году население Нормандии составляло лишь 43 процента от численности населения в начале века. Что же касается Франции в целом, то можно предположить: чума унесла в могилу добрую половину всех живших тогда мужчин и женщин.

Попробуем представить себе те последствия, которые могло бы вызвать схожее по своим масштабам потрясение, случись оно в наши беспокойные дни. Четыре—пять миллионов жителей одного только парижского района умерли бы в течение лета от болезни, которая длится лишь несколько часов и от которой никто не может вылечить. Смятение. Прежде всего: что делать с горой мертвых тел? А потом людей начинают мучать вопросы: какой общий грех навлек на них эту кару? Каким образом, каким покаянием избавить себя от этого бедствия? Вплоть до самого основания потрясены были все прежние представления о Вселенной, об отношениях человека со сверхъестественным. Возносили моления Господу, обращались и к тем, кому Он доверил поддержание Божиего порядка на земле. Они отвечали за этот порядок. Они должны были оградить людей от беды. Но приходилось убеждаться в том, что ни Церковь, ни король ничего не могли сделать. Не потому ли, что они ни на что не годны, что на народы падают грехи их управителей? Приходилось надеяться на самих себя, не ища других посредников. И если историк внезапно обнаруживает поток проклятий, обращенных к государям, столь странные формы набожности, такое количество колдунов, которых подвергают преследованиям, то объясняется все это мгновенным расширением границ царства сомнения и потерянности.

К смерти люди привыкли, она наносит жестокие удары, однако — по установившимся правилам; ее жертвами становились в первую очередь дети, а затем бедняки. Но «черная смерть» наносила удары как бы вслепую, поражая и людей во цвете лет, и людей состоятельных. Результатом было расстройство общественных отношений, проявившееся в первую очередь в сфере труда. Вместо прежнего переизбытка рабочих рук возникла их нехватка. Уцелевшие работники требовали платить им больше. Заработная плата парижского каменщика увеличилась в четыре раза за десять лет после начала эпидемии; бесполезными оказались ордонансы короля, долгом которого было удерживать цены и который полагал, что может добиться этого одним своим словом. Бедняки как бы брали реванш, и это представлялось возмутительным. Тем не менее, благодаря чудовищным гекатомбам социальное тело смогло освободиться от чрезмерного груза. Как показывают раскопки, в те годы многие деревни и хутора обезлюдели. Не из-за бедности; крестьяне покинули менее плодородные места, где они прозябали, чтобы осесть на более богатых землях, на которых оказались свободные участки. Поскольку население уменьшилось наполовину, то соответственно снизился и объем производства, однако размер капитала удвоился у каждого уцелевшего. Уровень жизни мгновенно подскочил на всех этажах общественного здания. Очень мало осталось от того, чем располагали люди до «великой чумы». Все, к чему мы можем прикоснуться сегодня, что можем увидеть, — дома, обстановка, утварь, одежда — все создано после эпидемии. Почему? — Потому что обретенный достаток позволил ныне сооружать из камня то, что раньше строили из ветвей или самана, носить суконную одежду и белье вместо звериных шкур, есть из более пристойной посуды. Люди, которым раньше приходилось довольствоваться хлебом и водой, благодаря достатку стали теперь употреблять мясо, пить вино. Число вилланов уменьшилось в два раза, но они лучше питались и поэтому легче выдерживали груз сеньории. Сами же сеньории стали более крупными, ибо смерть разила знатные роды так же, как и другие. В конце века сеньория выглядит прочнее, чем когда-либо ранее. Подданные легче выносили и давление публичных властей. По всей видимости, налоговая система, поддерживающая современное государство, не смогла бы с такой легкостью укорениться, как это произошло, если бы из-за «черной чумы» не уменьшилось число очагов, между которыми распределилась облагаемая денежная масса.

Налоговое бремя стало тяжелее, ибо не прекратилась война, превратившаяся в постоянную во времена Филиппа Красивого. Говорят о Столетней войне. Но она не ограничилась этим сроком, длилась гораздо дольше. Имеется в виду война публичная, та, в которой выступает король. Он созывает всеобщее ополчение, окружая себя все большим числом вассалов и подвассалов. Летом 1340 года собираются около 50 тысяч рыцарей с оруженосцами, а если считать и их слуг, то в целом не менее 80 тысяч воинов. Они охотно откликаются на призыв короля. Каждый год, когда возвращаются теплые дни, король дарит людям со шпагой самые прекрасные мгновения их жизни. А кроме того, вознаграждает их чеканным золотом. Денежное довольствие становится отныне основой всей военной системы. Поэтому государство должно было расширять и укреплять свое право распоряжаться ресурсами страны. Изымая как можно большие суммы денег, оно перераспределяло их среди людей благородного сословия. Их еще продолжала кормить сеньория, но своему достатку они все более были обязаны государству, ибо являлись воинами. Отпрыски благородных семейств с охотой шли служить своим оружием сюзерену, они сражались в небольших сплоченных отрядах, бок о бок с родственниками, друзьями, соседями. Отнюдь не все отряды расходились по домам во время мирных передышек. Некоторые продолжали воевать. Ибо вооруженные действия, которые велись в рамках публичной войны, естественно создавали самые благоприятные условия для войны частной, для бандитизма.

СОБИРАНИЕ ЗЕМЕЛЬ КОРОЛЯМИ ФРАНЦИИ (XIII-XIV вв.)


Поскольку королевство было богаче всех других, оно представлялось великолепной добычей. Люди войны оспаривали ее друг у друга — и те, кто жил в ее пределах, и те, кто пришел сюда. Но вот что изменилось. Если во времена Филиппа Красивого сражения происходили лишь на рубежах Франции, то ныне полем боя стала вся страна. Ее вновь наводнили люди войны, как три века назад, когда устанавливался феодальный порядок, когда соперничали между собой замки. В самом деле, в то время вновь приобретают силу некоторые конструкции политической системы, которую мы называем феодальной. Такую феодальность английские историки окрестили «незаконнорожденной». Она означает возврат к древнейшим формам, прежде всего к изолированности. Публичная война и бандитизм затрудняют коммуникации; вновь становится трудно управлять с дальнего расстояния; наступательные и оборонительные действия, следовательно, и мощь приобретают местный характер, обусловливая возрождение старинных уз соли дарности в пределах края, кантона. Эти узы оживил и сам король. Чтобы противостоять вторжению, он организует, как некогда Карл Лысый, глубоко эшелонированную оборону. В 1358, 1367 годах король приказывает провести проверку укрепленных мест, усилить их. И если французские просторы изобилуют крепостями, то произошло это их «ощетинивание» именно в рассматриваемую эпоху. Несомненно, что фортификационное строительство шло быстрее, чем в 1000 году, а замковые башни ныне не только символизируют право карать, но и являются оборонительными сооружениями. Защитные валы окружают дома знати, приходские церкви, монастыри, мосты.

Рыцарские достоинства вновь обретают ценность. И не только потому, что возможности для проявления воинской доблести возникают столь часто. Государи и сам король желают надежнее оградить себя от неверности, от предательства. Поэтому они собирают вокруг себя верных и достойных людей, организуя их как рыцарский орден. Более, чем когда-либо ранее, рыцарство выглядит опорой публичной власти. Как тамплиеров или храмовников, этих рыцарей объединяют коллективные литургии, общее уважение к кодексу чести; тщательно отобранные члены рыцарских братств чувствуют, что они ныне служат не Христу, но Государству. В каждом из крупных и мелких узлов политической ткани вокруг одного патрона образуются клиентелы, которые менее открыты, но гораздо более действенны. Структура господствующей части общества становится зернистой, ячеистой. В ней проявляется тенденция ко все большему разделению на множество небольших твердых ядер, которые крепятся благодаря клятвам преданности, письменным контрактам, содержащим гарантии участия в доходах от властвования. Появляются группы интересов, оспаривающие добычу в остром соперничестве друг с другом, придворные партии, полковые партии в армии. Наконец, поскольку война затягивается до бесконечности, опасность стала угрожать со всех сторон. Вслед за благородными людьми, которые мечтают в первую очередь об удаче, во множестве появились авантюристы, которые только о ней и помышляют. Действительно, любой смельчак мог тогда, как высокопарно выражался хронист Фруассар, «возвыситься на военном поприще». Надо понимать: обогатиться путем грабежа.

Перемены увеличили значение городов. Именно в этом новая феодализация отличается от предыдущей. Город ныне окружен более обширным и лучше охраняемым кольцом крепостных стен. В любом краю он — главная фигура для тех, кто ведет стратегическую игру, основное убежище для тех, кому эта игра непосильна. Город систематически опустошают эпидемии, но сюда беспрерывно стекаются новые людские потоки, ибо здесь они находят спасение от солдатских бесчинств. В те годы население Реймса на одну четверть состояло из беженцев. И отнюдь не все они были неимущими. Многие являлись благородными людьми, зажиточными крестьянами. Например, за стенами Экса укрылась семья, которая продолжала оттуда эксплуатировать свои владения, находившиеся далеко от города и не имевшие хорошо укрепленной усадьбы. Но особенно важным было превращение города в главную опору осаждаемого со всех сторон государства, ибо город мог платить.

Налоги обрушились на этот преобразовавшийся мир. Действительно, ведя войну, король не мог ограничиться обычными поступлениями в казну. Доходы были явно недостаточными по сравнению с расходами. Война же позволяла требовать новых денежных поступлений в силу «необходимости». Налоговые уловки, к которым беспрестанно приходилось прибегать государству, вносили беспорядок во все хозяйственные потоки. Манипуляции с денежными единицами позволяли казне получать какие-то небольшие дополнительные суммы, но приводили к исчезновению с рынка драгоценных металлов и к расстройству в торговых обменах. Что же касается той помощи, которую соглашались оказывать церковные учреждения и бароны, то весь ее груз перекладывался на крестьянство. Без сомнения, он был менее тяжелым в отдаленных провинциях, таких как Овернь. Но в Нормандии, которая находилась ближе к властным центрам, монархия с пылом принялась после 1337 года вытряхивать из крестьянских карманов всю наличность. Это привело к расстройству в крестьянских доходах, нанесло непоправимые удары по первичной производственной ячейке, по мелким сельским хозяевам. Тем не менее общины, видя надвигавшиеся со всех сторон опасности, согласились платить налоги, чтобы укрепить защитные сооружения, содержать королевских стражников, которые, как ожидалось, должны были пресекать грабежи. Таким образом, в народной гуще в 50-е годы XIV века формируется привычка регулярно собирать деньги на общественные нужды.

В конечном счете благодаря непрекращающимся военным действиям в выигрыше оказываются три участника политической игры. В первую очередь — аристократия шпаги. Усердное прославление рыцарских достоинств помогло ей выйти из того относительно униженного положения, в котором она незаметно для себя оказалась, оттесненная людьми, олицетворявшими власть права, денег и совета. Вторым победителем была городская олигархия. Ее ослабило сокращение торговых обменов с отдаленными областями, но она получила большую выгоду, овладев другими городскими функциями — военными и особенно политическими. Ответственность за оборону позволила городским правительствам расширить компетенцию, утвердить свою фискальную власть. В то же время децентрализация, обусловленная распространением военных действий на все большие территории, привела к умножению числа маленьких столиц. В такую столицу превратился, например, Пуатье. Городской историк спрашивал себя: «Каким был бы его (города) блеск, если бы не разразилась война, благодаря которой он вернул себе первостатейную политическую роль?». Другой пример — Тур, возвысившийся как столица апанажа, нового герцогства Турени; управление им стало, по словам местного историка, основным «промыслом» города. Наконец, если потрясения приводили к тому, что Церковь теряла часть своей власти, как светской, так и духовной, то государство больше всех выигрывало от беспорядка. Оно прочно опиралась на «добрые города» (то есть города королевского домена), его поддерживали налоги, которые соглашались платить подданные, а также храбрые военачальники, мечтавшие повторить подвиги Ланселота. Под государством же подразумевался сюзерен и все те люди, которые ему служили, которые от его имени говорили, вершили правосудие, взимали налоги. Фортуна благодаря королю оборачивалась к ним лицом.

Однако в какой-то миг государство зашаталось. Первое потрясение вызвал тот выбор, который сделали в 1318 году прелаты и бароны. Последний сын Филиппа Красивого умер, не оставив наследника, как и его братья, корона перешла поэтому к одному из двоюродных братьев короля — Филиппу де Валуа. Начало его царствования не предвещало ничего нового. Можно было надеяться, что удалось, наконец, обуздать фламандцев, над которыми новый государь одержал блестящую победу при Касселе. Филипп VI собрался возглавить крестовый поход. Однако его восшествие на престол ускорило переворот в стиле жизни, который уже обозначился тогда в украшенном геральдическими лилиями дворце. Дело в том, что на троне оказался человек, который, как казалось, не имел серьезных шансов получить миропомазание, его не воспитывали в качестве будущего наместника Божия. Как и его отец, он с легкостью тратил те немалые средства, которые давало ему звание «сир Франции», на веселые кавалькады в красивых костюмах. При королевском дворе решительно возобладал дух княжеских дворов, открытых для светской культуры. Деньги, которые в изобилии притекали благодаря налогам, теперь направлялись не только на поддержание порядка, соответствующего воле небесной, и на прославление Господа. Их тратили на светские утехи. Конечно, все сюзерены XIV века — Иоанн II, Карл V, принцы, их сыновья или их братья — были людьми очень набожными, исполненными трепета перед Господом; как и их предшественники, они проводили долгие часы в молитве, многие дни — вдали от мирской суеты, в покаянии. Но уже не было того пыла, с которым в былые времена предавались грубым радостям битвы и охоты. Полученное образование привило тонкий вкус; теперь предпочитают проводить время в тиши, за оградой сада и в уютных покоях, украшенных изящными предметами. Подобно Генриху Плантагенету и его супруге Алиеноре, нынешние государи приглашают к себе поэтов, живописцев, музыкантов. Заказываются переводы произведений авторов классической античности и заальпийских гуманистов. Возрождение не имело во Франции всего того блеска, которые оно приобрело в XIII веке («Треченто») в самой Италии и даже на том ее островке, который образовали в Авиньоне папский дворец и его обитатели в кардинальских мантиях. Однако расцвет Ренессанса пришел во Францию и оказался здесь более щедрым, нежели в том случае, если бы не угас род, прямо восходивший к монсеньору Людовику Святому, и не были благодаря этому разорваны узы строгого воздержания и суровой набожности, в которых замкнулся дом Капетингов. Возрождение просияло в Париже 1400 года, когда на какой-то миг прекратили свои атаки война и чума.

Разрыв династической преемственности вызвал и другие последствия. Никто не допускал того, что королевская корона могла оказаться в женских руках. При избрании на царство в 1328 году исходили даже из более жесткого требования, основанного на следующем принципе: • женщины из королевского рода более не могут передавать право на корону своим сыновьям. Но такой принцип шел вразрез с вековыми установлениями, которым следовали во всех знатных семействах; и двум лицам мужского пола, лишенным права на корону в силу указанного принципа, не доставило бы особого труда его оспорить. Речь идет о Карле, короле. Наварры, сыне Жанны, старшей среди внучатого потомства Филиппа Красивого. Вторым претендентом был Эдуард, король Англии, который сам являлся внуком Филиппа Красивого по своей матери Изабелле. Ни тот, ни другой не помышляли прогнать Филиппа VI; он был помазан в Реймсе священным елеем, стал королем, лицом неприкосновенным. Но после его смерти могли возникнуть притязания на королевское наследство. Филипп VI это знал и, умирая в 1350 году, был в большой тревоге. Его сын Иоанн поспешил принять помазание. Два года спустя он посчитал необходимым окружить себя еще одной защитной стеной, основав Орден кавалеров звезды. Был разработан специальный церемониал посвящения в его члены. Первоначально рыцарю надлежало облечься в темное одеяние, ночное бдение он совершал в алом костюме, а став полноправным членом ордена, присоединялся к своим новым собратьям в голубом и золотом. Эти переодевания, по замыслу авторов церемониала, должны были символизировать восхождение к лилиям, эмблеме монархии. Символика опиралась ныне не только на сакральность, но и глубоко пронизывала рыцарские мифы. Не забудем, что их расцвет произошел именно в описываемую эпоху. Но Иоанн Добрый все же чувствовал себя неуверенно. Ему повсюду мерещились предатели, поэтому короля внезапно охватывали припадки ярости.

Карл и Эдуард желали заполучить все, что возможно. И Эдуард очень скоро показал себя как иностранный захватчик. В 1336 году, когда король Франции, «христианнейший и могущественнейший поборник истинной веры», собирал флот в Марселе, чтобы плыть к Святой Земле, Эдуард III плел интриги во Фландрии, пытаясь перетянуть на свою сторону города сукноделов. А когда в наказание за вероломство у него вновь было отобрано герцогство Гиэнь (Гийенна), Эдуард заявил свои права, присвоив геральдические цвета королей Франции. Конечно, это был лишь шантаж. Молодого Эдуарда отличала склонность к авантюрам, долгое время он не мог удовлетворить свои амбиции. К нему тянулись во фландрских краях, в Артуа, Нормандии все те люди, которые рассчитывали извлечь выгоду из беспорядка. Эдуард помышлял лишь о том, чтобы, поведя за собой английскую молодежь, захватить во Франции как можно больше добра и вернуться после небольшого приключения домой с обильной добычей. Такой добычей он завладел в 1346 году в Нормандии, внезапно высадившись в портах Булоннэ; король Франции пустился за Эдуардом вдогонку, надеясь, наконец, его настичь, взять в плен, наказать за дерзость. Но случилось то, чего никто не ожидал. Длинные луки валлийцев, служивших королю Англии, оказались более эффективными, чем арбалеты корсиканских наемников Филиппа VI; атака французской конницы захлебнулась, Филиппу пришлось спасаться бегством, как и королю Оттону, сражавшемуся неподалеку от тех мест 134 года до того. Ошеломляющая битва при Креси перевернула все. Как и поражение под Бувином, она была проявлением небесной воли. Господь принял сторону короля англичан, как бы подтверждая законность его претензий на звание и короля Франции. Для начала Эдуард завладел портом Кале, поставил там своих людей, обеспечив себе возможность в любой момент высадиться здесь для совершения новых разбойничьих набегов.

Карл Наваррский, прозванный Злым, не решился выступать столь открыто. Он был гораздо моложе, воспитание и плотная сеть брачных союзов привязывала его к французскому королевскому дому. Будучи братом второй супруги Филиппа VI, он женился в 1352 году на сестре нового короля — Иоанна Доброго. Поэтому Карл не угрожал отобрать у него корону. Но он надеялся увеличить доставшуюся ему долю капетингского наследства, вернуть себе те права, которые имела его мать на Шампань, расширить в Нормандии владения своего отца — Людовика д'Эврё, брата Филиппа Красивого. У Карла были друзья на всех верхних этажах власти — в Парижском университете, в высшем духовенстве, среди баронов и самого близкого окружения сюзерена, его шурина. Они вступились за Карла, когда король, охваченный манией предательства, в порыве гнева приказал его схватить и заточить в тюрьму. Так начинался кризис, жестоко потрясший государство.

Перемирия и особенно «великая чума» заставили английского претендента прервать свои набеги, но они возобновились за год до описанного события. Их плацдармом была Гиэнь, которую очень прочно привязывала к Англии торговля бордосскими винами (ее размах был необыкновенным — только в 1308/1309 году по морю были перевезены 850 тысяч гектолитров вина; и эта доходная торговля объясняет, почему Бордо столь упорно сопротивлялся действиям короля Франции вплоть до середины XV века). Отсюда старший сын Эдуарда III Черный Принц предпринимал опустошительные конные набеги на Лангедок. Чтобы противостоять агрессии, надо было добыть гораздо больше денег, чем обычно. Поэтому в Париже была созвана всеобщая ассамблея трех сословий королевства, Генеральные штаты, как стали ее отныне называть. В собрании приняли участие представители северных краев, где говорили на франсийском диалекте. От имени «народа», третьего сословия выступал Этьен Марсель.

В королевском окружении рассматривали Париж как придаток дворца, а его деловых людей — как челядь. Этьен Марсель был купеческим прево, выборным главой объединения крупных торговцев, мощь которого не переставала возрастать после того, как «ганза» парижских купцов и судовладельцев взяла верх над своими руанскими конкурентами. Выступавший от ее имени Марсель казался королю неким начальником службы, уполномоченным посредником между его домом и подчиненными ему людьми, обязанными этот дом снабжать. Король слабо представлял себе власть крупной парижской буржуазии. Сила ее заключалась в накопленном денежном богатстве, но также в культуре, в том авторитете, который она приобрела у средних классов столицы, в окружавших Париж городках и в близлежащих деревнях, у ремесленников, у разбогатевших крестьян, у всех собственников, которых защищала от налоговых сборщиков. По правде говоря, эта буржуазная власть ни в чем не противопоставляла себя власти королевской. Своим богатством крупные торговцы обязаны были государству, они желали еще большего его укрепления, упрочения. Этьен Марсель не замышлял ничего подрывного. Он принадлежал к одному из тех родов, которые уже несколько поколений возвышались над прочими горожанами. Мать Марселя была из семьи дворцовых служащих, отец — из семьи поставщиков королевского двора. И сам он чувствовал свою принадлежность к делам двора. И именно поэтому хотел, чтобы в этих делах было больше порядка, чтобы деньги там не пускались на ветер, не растаскивались нечистыми на руку слугами. Кроме того, Марсель питал к некоторым из этих слуг личную неприязнь после одной тяжбы о наследстве. В декабре 1355 года Штаты согласились на сбор требуемых королем налогов, добившись взамен обнародования ордонанса о денежной реформе. Такова была обычная практика. Как и ордонанс 1303 года, положения которого новый указ подтверждал, этот документ содержал обещания возвратиться к добрым временам Людовика Святого, к порядку, нарушенному злоупотреблениями, в частности к твердым и устойчивым деньгам. С этой целью обратились к проекту, задуманному учеными людьми из кругов, близких к Парижскому университету. Исходя из здравого смысла, они предложили строго разделить личные средства короля и те средства, которые выделяются короне на общественные нужды. Управление казенными деньгами было поручено представителям нации, «избранным» ею, то есть людям различных сословий, которые выступают от имени нации. Такое нововведение находилось в главном русле естественной эволюции. Оно было обусловлено продолжавшимся ростом государственных органов.

Таким образом, Иоанн Добрый добыл деньги на снаряжение своего ополчения, непобедимого ополчения. Но вот наступило 19 сентября 1356 г. И вновь свершился суд Божий. Близ Пуатье был подтвержден приговор, вынесенный при Креси. Поражение под Пуатье явилось таким же неожиданным, как и поражение при Креси. Король Иоанн преследовал Черного Принца, почти его настиг, но сам был пленен; хотя и сражался бесстрашно, как лев. Но ему не повезло, как когда-то и Людовику IX при Мансуре. Никто не думал хулить короля, он вызывал лишь чувство жалости, все хотели как можно скорее вызволить его из плена, даже если на выкуп потребуются горы золота. Напротив, гнев обрушился на годных лишь для парада горе-рыцарей, безответственные передвижения которых на поле боя описал Жан Фруассар. Стало совершенно очевидно, что они не в состоянии быть защитниками, хотя только эта их миссия заставляла людей терпеть рыцарскую спесь, рыцарские привилегии и сеньориальные налоги. Произошел внезапный отказ от того согласия, на котором в течение трех веков зиждилось право рыцарей командовать и карать на землях вокруг замка. И этот отказ породил невиданную волну насилия. Крестьянству пришлось своими силами обороняться от вооруженных групп солдат, которые после поражения в битве рассеялись повсюду; солдатские банды бродили вокруг защищенных крепостными стенами городов в Нормандии, Турени, Берри, Пуату, Оверни, Иль-де-Франс. Крестьяне взялись за топоры, косы, тесаки. Они не могли сдержать свой гнев и кое-где обращали оружие против укрепленных усадеб бесполезной знати.

Как никогда ранее, ныне остро ощущалась необходимость обновить государство. В Париже у сторонников обновления были развязаны руки, ибо король отсутствовал, его место занимал наследник короны — дофин Карл. У этого тщедушного 18-летнего юноши не было никакого опыта, как и все, он побаивался своего отца. В течение месяца, последовавшего за поражением при Пуатье, штаты краев, в которых говорили на франсийском диалекте, решили прежде всего освободить из тюрьмы Карла Злого; затем путем кооптации был образован комитет из 28 членов, заменивший «дурных советников», по вине которых случилось несчастье. В 1357 году друг другу открыто противостояли две силы; с одной стороны — королевский дворец, частная власть, имеющая семейный характер, пытающаяся опереться еще на одну генеральную ассамблею, Штаты в далеком Лангедоке, а также на находившегося ближе от Парижа императора, родного дядю дофина и его естественного покровителя; с другой стороны — публичная власть, представители нации, посланцы духовенства, знати и городов старой Франкии. Самыми горячими поборниками реформы среди этих людей являлись отнюдь не горожане, как можно было бы предположить, а некоторые аристократы, близкие по крови к сюзерену и движимые заботой об общей выгоде Правда, в большинстве своем они поддерживали короля Наварры, который полагал, что наступил подходящий момент для осуществления его замыслов. Намереваясь захватить всю Нормандию и всю Шампань, он завязал переговоры с англичанами.

Однако отсутствие безопасности само по себе вынуждало каждый край замыкаться в своих пределах. Эта обстановка делала невозможным сохранение в центре государства, в его главном городе представительного правления, которое здесь установилось. Знатные люди один за другим уезжали из Парижа к себе в провинцию, чтобы там в своем кругу обсуждать дела «отечества». Штаты, которые собрались в Париже в 1358 году, уже не являлись всеобщими, ибо в их составе остались лишь священнослужители и торговые люди. Изоляция Парижа постоянно возрастала, а власть купеческого старшины и его клана давила на город все сильнее. Этьен Марсель чувствовал, что его влияние на дофина ослабевает. И совершил неверный шаг. Чтобы запугать дофина, он осмелился, оскорбляя царское достоинство, ворваться с вооруженным отрядом во дворец, даже в личные покои Карла, приказал истребить на его глазах всех тех, кого считал «дурными советчиками» государя. Карла действительно обуял ужас. Он бежал из Парижа и сразу же нашел за его пределами поддержку у областных собраний рыцарства. Настроения парижан изменились, они все более стали опасаться мести оскорбленной королевской власти и потому решили избавиться от Этьена Марселя, который перегнул палку, сломал порядок, нарушил мир. Люди чувствовали, что он вот-вот откроет городские ворота отрядам из Наварры, а это развяжет неистовство разбойников, и из-за него все придет в расстройство. Марсель уже успел оказать помощь «жакам». Жакерия не была ни бунтом бедноты, ни мятежом против короля. Это восстание представляло собой взрыв ярости зажиточных крестьян Бовези, которые не могли более выносить поборы военщины. В один прекрасный день, собравшись в Сен-Лё-д'Эссеран, они дали волю своему гневу, обрушившись на этих людей так, как повсюду деревенский люд обрушивался на разбойников. Первоначально восставшие сами были напуганы собственной смелостью, но не остановились, стали жечь замки, убивая дворян, насилуя их жен и дочерей. Жители городов поощряли «жаков». Но восставшие также нарушили мир и порядок. Поэтому следовало истребить их как ядовитых гадин. Все рыцари с радостью объединились ради этого дела, с ними оказался и Карл Злой.

Конечно, нельзя считать столь уж преждевременным переход в 1355 году контроля за той частью публичной власти, которую удерживал король, в руки представителей трех групп социальной элиты. Почву для такого общественного института подготовил опыт диалога между сюзереном и нацией, в который они не раз вступали на протяжении более чем полувека. Война, нависшая над страной угроза обострили потребность в его учреждении. Но предпринятую попытку отравило поражение близ Пуатье. В результате потрясения, вызванного поражением, во всем возобладали крайности. Сразу же и на целые века парижане стали для королевского дворца людьми подозрительными. Надев корону, Карл V немедленно приказал воздвигнуть Бастилию в знак того, что намерен принудить народ Парижа к повиновению. А ужас перед выступлениями крестьян привел к тому, что они вновь оказались под гнетом сеньоров. Кризис принял столь насильственные формы, что опорочил все реформаторские намерения. Конечным его результатом было новое укрепление королевской власти, а также знати. На этом двойном основании возобновился рост монархического государства, который отныне ускорился.

Воспользовавшись смутой, Эдуард III в 1360 году попытался войти в Реймс, чтобы принять там помазание, но город был хорошо защищен. Английскому королю пришлось довольствоваться соглашением о мире. В обмен на отказ от французской короны он получал в свою полную власть Аквитанию, которой некогда владела Алиенора, а также огромное количество золотых марок в качестве выкупа за своего царского пленника. Получив свободу, вновь подчинив себе дофина, Иоанн Добрый приобрел уверенность в своих правах. Он не страшился более ни Карла Наваррского, ни расчленения оставшейся у него части королевства. Государь совершал торжественные въезды в города, сначала на севере, а затем на юге страны, где лучше функционировали представительные учреждения. Король являл своей персоной образ мира, противостоящего разбою солдатских отрядов, продолжавших воевать и после того, как наступил конец публичной войны. Король олицетворял Францию, борющуюся с предводителями бандитских шаек, в большинстве своем говорящими на чужом языке, являющимися самозванцами, которых следует как можно быстрее выдворить из страны. Несмотря на все бедствия, король Франции получал, наконец, возможность организовать путешествие в Иерусалим и начал подготовку крестового похода. Для получения средств на этот поход, а также на уплату выкупа за свое собственное освобождение из плена Иоанну Доброму не обязательно надо было иметь разрешение от своих народов. Он брал столько денег, сколько хотел, и там, где хотел, однако не у благородных людей, своих верных союзников. Их король от налогов освободил.

Историки, изучающие ту фазу политической истории, которую открывают описываемые мною события, охотно говорят о десакрализации власти. Но следовало бы с осторожностью подходить к вопросу о сакральности. Считают, что дух ее тогда испарился. Но на самом деле она лишь переместилась. Сакральность ныне отсутствует там, куда ее ранее помещали. Она ушла в другую нишу. Во второй половине XIV века «вкус к божественному» был не меньшим, чем прежде. Рапп с основанием называет эту тягу «огромной». Но новизна заключается в том, что она удовлетворяется вне рамок церковной институции. У Церкви были свои суды, свои финансы, свои команды администраторов, многочисленные, активные и действенные. Церковь представляла собой государство, которое спорило с королевским государством. «Великий раскол» (который начался тогда, когда Карл V захотел любыми средствами помешать возвращению римской курии в Италию, удержать эту курию в Авиньоне, в досягаемости для своей власти) привел к усилению имевшихся в ней мирских элементов. После 1417 года, когда закончилась «схизма», епископ Римский, стремившийся восстановить свою власть над вселенской Церковью, смог договориться со светскими князьями. В частности, он признал свободы галликанской Церкви. Все желали того, чтобы церковное государство также обновилось, чтобы оно согласилось ограничивать свои действия присущими ему задачами. Священнослужителей почитали столь же нужными сегодня, как и вчера, но ныне ожидали, что они полностью посвятят себя таинствам, слову Господню; духовенство должно как можно усерднее выполнять эту миссию, не вмешиваясь в другие дела. Однако реформировать церковное государство было невозможно, и миряне отдавали себе в этом отчет. Те из них, кто благодаря проповедям, представлениям, благодаря песнопениям и коллективным духовным упражнениям в братствах был лучше образован, творили свою собственную сокровенную религию. То была религия сердца, выражавшаяся в милосердных деяниях, в тайном умерщвлении плоти, в безмолвных молитвах перед алтарями часовен или же перед самыми скромными, недорогими образками, которые можно было носить на себе или поставить у себя дома. Два связанных друг с другом изобретения будут способствовать их широкому распространению — бумага и гравирование по дереву. Произошло некое разъединение между церковной институцией и тем, что она должна была бы содержать. Часть этого содержания из нее уходила, разливаясь во множество потоков, принимая различные формы в среде людей ученых и в среде людей простых. В результате они перестали друг друга понимать.

Нечто подобное стало проявляться и во взглядах на монархическое государство. Просвещенные умы трудились над усовершенствованием его теории. В это время в изобилии появляются трактаты о власти. Действительно, в них можно обнаружить постепенный отход от сакральности. Авторы таких трудов уже не довольствуются обращениями только к Святому Писанию, Книге Царств, к Св. Августину. Они охотно ссылаются на философа Аристотеля, его книгу «Политика». Королевская власть мыслится ими в форме некой магистратуры. Тот, кто обладает этой властью по наследству, по праву рождения, конечно, есть избранник Господа во всех случаях. Но чтобы проявить себя достойным защитником res publica, королю следует брать в расчет природу и здраво рассуждать. Не будем, однако, забывать, что подобные положения были в ходу лишь в очень узком кругу интеллектуалов. В гораздо большей степени король и его люди должны были принимать во внимание взгляды, которые в условиях достатка, приобретенного благодаря сокращению населения, постепенно укоренялись в народной среде, вплоть до самых нижних слоев, учитывать то значение, которое народ придавал представлениям власти, как зримой, так и незримой. Стало невозможным подчинять народ, не убедив его, не сообразуясь с тем мистическим видением королевской власти, которое царило в умах простых людей. В самом деле, народное мнение росставало, когда король оказывался слишком милосердным и, опираясь на здравый смысл, удовлетворял прошения о помиловании, прощал те преступления, которые это мнение, исходя из собственных представлений о добре и зле, считало неискупимыми. Государство не могло более пренебрегать делом привлечения сердец, и оно прибегало с этой целью к слову, к речи, все чаще — к письменности, к маленьким книжкам, число читателей которых не переставало умножаться, и особенно — к спектаклю.

Как обнаруживает историк, во второй половине XIV века приобретают размах демонстрации публичной мощи. Величие власти наглядно выражает дворец. Все самое выдающееся, создаваемое в архитектуре, в скульптуре, в живописи, покидает дома молитвы и перемещается к зданиям, где от имени короля вершится правосудие. Там выставлены для обозрения изображения князя, а также его друзей, составляющих его личное окружение и помогающих ему советом. Они взирают благосклонно, их позы выражают добросердие. Пышные декорации окружают короля, когда он собственной персоной появляется на великих демонстрациях своей верховной власти, председательствует, восседая в королевском кресле — «кресле справедливости», в судебных собраниях, где торжественно объявляется «королевское слово». А когда король объезжает провинции, у городских ворот его приветствуют нотабли; он принимает ключи от города, а затем их возвращает, обещая управлять разумно. Каждый раз как бы повторяется церемония миропомазания, возобновляя союз между сюзереном и его подданными, между тем, кто единодержавно возвышается на троне, и теми, кто обеспечивает от его имени торжество порядка в каждой частице королевства. Затем король вступает в городские пределы, над ним несут сень, как над Святыми Дарами во время процессии в день Тела Господня. Королевское шествие сопровождают разнообразные театрализованные представления. Каждый из подмостков украшен изречениями, посвященными добродетелям власть предержащих; перед каждым сюзерен должен остановиться, стать зрителем спектакля, разыгрываемого аллегорическими персонажами; они окружают двойника короля — актера с короной на голове, объясняют ему, какой должна быть «добрая политика». Таким образом, сам народ воздвигает декорацию перед тем, чья функция состоит в управлении этим народом; королю показывают, что ожидают его подданные, чтобы в свою очередь достойно ему служить; королю заявляют, что он не все может себе позволить, напоминают об условиях соглашения, соединяющего общество и государство.

Несомненно, многое из того, о чем раньше люди молили Господа, теперь они ожидают от этого человека. В его бренном теле воплощена общественная устойчивость. Состоятельные люди употребляют на мирские утехи большую, чем прежде, долю своего богатства. И в первом, и во втором случае — явная десакрализация. Но в действительности линия раздела в государстве проходила, как и в Церкви, между телом и духом. По одну сторону — механизм управления, пружины и винтики которого множились, все более плотно подгонялись друг к другу, являя свою бездушную действенность; по другую сторону — пылкость народа, по-прежнему видевшего в короле исцелителя, который благодаря миропомазанию приобретает чудодейственную силу, прикосновением руки избавляет человека от болезни, если этот человек безгрешен. Несчастья военных лет со всей очевидностью обнаружили описанное расхождение.

Произошло поражение тех органов государства, которые оказались самыми хрупкими, — его домашней, чувствительной, плотской части, непосредственно окружающей личность монарха. Как бы компенсируя это поражение, приобрел большую прочность, новую силу костяк государства. Вне этого процесса оказался Парижский университет, который подчинялся божественным установлениям, Жил в тени королевской власти. Его независимость не была столь велика, какой казалась. Учиться сюда приходили в надежде сделать карьеру в одной из двух административных систем — церковной или светской; почти вся высшая и средняя бюрократия получала образование в университетских школах. Что касается мэтров, то некоторые из этих видных ученых были низкого происхождения, а выдвигались благодаря тому, что умели рассуждать лучше других. Поэтому их привлекали к рассмотрению чрезвычайно серьезных вопросов, порожденных «Великим расколом», соперничеством между властью папы и властью церковного собора. И эти ученые были недалеки от мысли о том, что они стоят на самых высоких ступенях земной иерархии. Посреди бурь, которые время от времени потрясали столицу, они выступали в качестве лиц, способных дать совет. Двор прислушивался к ним. Придворные партии, соперничавшие между собой, старались заручиться благосклонностью мэтров, которой легко было добиться, оказывая мэтрам небольшие милости, видимые знаки уважения. Они были людьми чувствительными, ратовавшими за порядок. Они трудились, как могли, ради укрепления, на уровне принципов, того политического здания, о котором мечтали, где должны были царить неподкупность и разум.

Столпом этого здания являлся парламент, страж закона, источник правосудия. В середине XIV века, когда все было шатким, король пожелал укрепить эту опору. Прежде он ежегодно назначал различное число знатоков права, клириков или мирян, для решения судебных дел от королевского имени. Но с 1345 года эти представители стали постоянными. Общее их число составляло примерно 80 человек, они распределились по различным палатам. Большинство этих людей были выходцами из благородных семей, а те, кто к таким семьям не принадлежал, довольно быстро приобретали дворянское звание. В течение века, когда смута усиливалась, парламентский корпус добился большей самостоятельности. Председатели палат, советники, прокуроры получили право называть своих преемников. Новыми членами парламента, естественно, становились племянники, кузены, зятья прежних членов. Для некоторых лиц духовного звания, которые попадали в парламент, он представлял временное пристанище в ожидании епископского места. Все же другие образовывали своеобразное обширное семейство, пекущееся о своих интересах, все более и более уверенное в своих силах. Вскоре не стало кооптации. Те, кто отправляли должности, могли их уступить другим лицам по своему усмотрению. Парламент также был свободен от налогов, он стал с тех времен как бы питомником, где формировалось новое дворянство — дворянство мантии, чиновная знать.

В то время как тело государства, таким образом, крепло, голова его — королевский дворец (точнее, дворцы, предназначенные для каждого из членов царствующей фамилии) — являл собой картину увеличивающегося расстройства и беспорядка. Разделение проявлялось также в том, что живой королевский двор накануне XV века покинул дворцовые стены. Он переместился в новый квартал на правом берегу Сены, выросший на месте осушенного недавно болота, в маленькие уютные парадизы, в уединение садов и двориков со зверинцами. Здесь придворная знать в промежутках между набожными занятиями вплоть до глубокой ночи, при свете факелов предавалась удовольствиям — конной езде и фехтованию. Стены отгораживали эту знать от всех остальных. Лишь отголоски куртуазного празднества доносились до простолюдинов, до жителей Парижа, находившихся совсем „рядом. Они считают это веселье распутством. Они знают, что на его устройство выбрасываются деньги, полученные от временных сборов с продаж, от налога на соль, которые должны были бы пойти на дело мира и всеобщего спасения. Конечно, народ целиком доверяет королю. Народ не сомневается в том, что если король поднимает свою орифламму, то туман сразу же рассеивается, снова сияет солнце, передавая свой блеск царственным лилиям. Именно так была одержана победа над фламандцами при Розебеке.

Но народной массе отвратительны все эти бесполезные галантные господа, окружающие и отпугивающие короля. Неплохо было бы перерезать им глотки. По правде говоря, такое иногда случалось. Королевский двор, превратившийся в центр изысканных наслаждений, считают вместилищем греха. А в какой-то момент, на пороге XV века, этот двор вызвал общее возмущение.

Сначала трон занимал мудрый король Карл V. Уединившись в комнатах, заполненных книгами и дорогими предметами, он поручал налоговым сборщикам и капитанам действовать от своего имени. А когда удалось, наконец, изгнать англичан, короля охватило раскаяние за то, что он так обобрал бедных людей. На смертном одре государь объявил, что косвенный налог будет отменен. Затем правил безумный король Карл VI. Но довольно часто рассудок возвращался к нему, так что нельзя было передать корону его преемнику. Больной государь вызывал великую жалость, его любили. Важным обстоятельством было то, что вновь королевская власть отделилась от коронного домена, ибо и эта власть, и этот домен по-прежнему были заключены в семейные структуры. Оба они оказались разделенными между ветвями царствующего рода. Подобно Людовику VIII, подобно Людовику Святому, Иоанн Добрый оставил много сыновей. Каждый должен был получить свою долю наследства. Поэтому Берри, Анжу и Бургундия стали апанажа-ми, государствами-сателлитами, у каждого из которых имелись своя столица, свои органы управления, свой парламент; вскоре все они обзавелись своими университетами для подготовки администраторов. Герцог оставлял себе часть поступлений от налогов, которые взимались в каждой провинции на покрытие нужд короны. Как и во времена Людовика IX, подобное распределение средств представлялось желательным, согласным с нуждами. Без поддержки своих братьев Карлу V не удалось бы справиться с теми трудностями, которые перед ним возникли. Еще будучи дофином, во время пленения своего отца, он поделил с самым старшим из своих братьев наместнические функции; сам Карл взял на себя управление северными краями королевства, а младшего брата, совсем юношу, послал заниматься дальними землями, организовывать в Лангедоке защиту от разбойников, оказывать сопротивление английским бандам, договариваться с представителями сословий в провинциальных штатах. Этот режим братского единения действовал без особых помех вплоть до конца царствования Карла V благодаря неоспоримому авторитету старшего из сыновей Франции. Все изменилось, когда короля стали окружать уже не его братья, а его дядья, когда этот король — их племянник — потерял рассудок, а второй племянник потребовал свою долю власти. Отныне ничто не удерживало трех дядьев и брата Карла VI. Они полными пригоршнями черпали деньги из казны. Жану де Берри средства нужны были, чтобы умножать вокруг себя чудесные произведения искусства, к которым он питал слабость; герцогу Анжуйскому, герцогу Бургундскому, молодому герцогу Орлеанскому необходимо было оплачивать собственные политические авантюры — в Нидерландах, в Италии. Каждый из них преследовал свою выгоду, питая ревность к конкурентам, оспаривавшим добычу. Происходило безудержное разграбление налоговых поступлений. А они были значительными, ибо последнюю волю усопшего короля не выполнили: отмены временных сборов не произошло.

Соперничество приняло гораздо более острый характер, когда столкнулись два кузена — Людовик, брат Карла VI, и герцог Бургундский Иоанн Бесстрашный. У каждого из них была своя партия. За Людовика Орлеанского стояли королевский двор, королева Изабелла, нежно любивший его безумный монарх, дофин, его племянник, почти все принцы крови, наконец, его свойственники — род Арманьяков. Иоанн Бургундский, говоривший об общественном благе, завоевывал в Париже симпатии буржуа и университетских кругов. Оба соперника прибегали к услугам головорезов, готовых на все ради своего патрона. В этих условиях ясно обнаруживается природа публичной власти на ее самой высокой ступени. По правде говоря, эта природа не изменилась, по-прежнему власть пронизана сакральностью, остается делом семейным, клановым, а возрождающаяся феодальность поддерживает всё эти черты. Поэтому раздор в королевском роду приводит к раздорам в государстве. В самом деле, распри обострились до такой степени, что стали подрывать мораль, основанную на родстве, выше всего ставящую привязанность к своим по плоти и крови. По приказанию герцога Иоанна был убит герцог Людовик, и пролитая кровь сразу же породила мщение, междоусобицу, войну. Главной ставкой в ней был Париж. В слепой злобе оба противника искали поддержки у короля Англии, распахнули для него врата королевства. В них устремился Генрих V.

1415 год — третье поражение, при Азенкуре, сопровождавшееся на этот раз зверским истреблением всей высшей аристократии Франции. 1419 год — убийство Иоанна Бесстрашного, месть за умерщвление его двоюродного брата; разорваны последние нити, которые еще привязывали бургундское государство к французской короне. 1420 год — двор ведет переговоры с королем Англии, соглашается сделать его опекуном безумного Карла VI, отдать ему руку дочери этого государя. На Генриха возлагается миссия изгнать дофина Карла («так называемого дофина Вьеннуа») из тех провинций, которые он еще занимает, его обвиняют в «страшных преступлениях». 1422 год — коронация в Сен-Дени, у могильных плит, самых впечатляющих символов французской монархии; чтобы придать церемонии еще большую убедительность, из всех церквей оккупированной к тому времени Франции заставили привезти в собор другие символы королевской власти. По приказу регента — герцога Бедфорда — герольды провозглашают королем Франции и Англии младенца, сына Генриха V и внука Карла VI. Оба эти государя уже в могиле.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

А. Л. Мортон.
История Англии

Лев Карсавин.
Монашество в средние века

Д. П. Алексинский, К. А. Жуков, А. М. Бутягин, Д. С. Коровкин.
Всадники войны. Кавалерия Европы

И. М. Кулишер.
История экономического быта Западной Европы. Том 2

А. Л. Станиславский.
Гражданская война в России XVII в.: Казачество на переломе истории
e-mail: historylib@yandex.ru
X