Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
Василий Бартольд.   Двенадцать лекций по истории турецких народов Средней Азии

Лекция 5

О принятии ислама кашгарским Богра-ханом у мусульманских историков не сохранилось никаких сколько-нибудь достоверных известий. Предания о мусульманских ученых сохранили нам имя богослова Келимати, бывшего при дворе турецкого хана именно в то время, около 960 г., к которому багдадская летопись относит принятие ислама многочисленным турецким народом, но в преданиях о Богра-хане этот богослов не упоминается. Из старых версий легенды в одной не говорится ни о каком земном просветителе, и принятие ислама ханом объясняется полученным им во сне приказанием с неба, в другой — просветителем вместо богослова назван бежавший к турецкому хану саманидский царевич, причем приводятся явно фантастические, несогласные с историей имена и даты, хотя рассказ заимствован из не дошедшего до нас сочинения кашгарского историка XI в. Интересны в этом рассказе подробности о том, как турецкому хану сперва понравились мусульманские товары, особенно ткани и сладости; уже потом он обратил внимание на мусульманское богослужение и начал спрашивать мусульман об их вере.
Мы видели, что местопребыванием принявшего ислам хана был Кашгар; его внук, Богра-хан Харун б. Муса, жил в городе Баласагуне, и оттуда предпринял завоевание Мавераннахра; впоследствии Кашгар и Баласагун часто упоминаются вместе как города, принадлежавшие одному и тому же хану из династии Караханидов. Замечательно, что город Баласагун, несмотря на то значение, которое он имел для ханской династии, редко упоминается в мусульманской литературе, и нет ни одного маршрута, который бы нам позволил точно установить местоположение этого города. Из географов X в. название Баласагун встречается только у Макдиси, притом без указания местоположения; ни рукопись Туманского, ни Гардизи о нем совершенно не упоминают. Очень вероятно, что Баласагун носил прежде другое название и упоминается в маршрутах географов IX—X вв. под этим старым названием. Как главный город долины реки Чу у арабских и китайских авторов постоянно упоминается город Суяб (в китайской транскрипции Суй-е), у Махмуда Кашгарского этого названия нет; упоминается крепость Шy близ Баласагуна, построенная царем Шу, будто бы современником Александра Македонского; при этом прибавляется, что это было в такое время, когда городов Исфиджаба, или Сайрама, Тараза и Баласагуна еще не было. Известно, что теперь у киргизов звук ч заменился звуком ш и река Чу называется Шу; так слышал название реки и Радлов; очень вероятно, что такое же произношение было тогда у тех турок, которые жили на берегах Чу. Впоследствии название Чу относилось не только к реке, но и к бывшим здесь развалинам городов, остатком которых является теперь башня Бурана, причем это название, по-видимому, только искажение арабского манара 'башня мечети'. Говорится еще, что к Баласагуну вел перевал Занби «между Кочкар-баши и Баласагуном». Название города Кочкар-баши было известно и раньше по персидским источникам; его искали к востоку от Таласа, но более вероятно, что он, как заставляет думать и его название, находился на верховьях реки Кочкар, как называется река Чу в своем верхнем течении. Перевал Занби, обращающий на себя внимание своим совершенно нетурецким названием, соответствует в таком случае перевалу Шамси, о котором существуют местные турецкие легенды.
Происхождение названия Баласагун пока не установлено; предлагавшееся прежде сближение его с монгольским словом балгасун 'город' теперь едва ли имеет сторонников. У Махмуда Кашгарского встречается слово атасагун в значении 'врач', очевидно образованное от слова ата 'отец'; оставляем открытым вопрос, может ли быть образовано таким же образом слово баласагун от бала 'дитя' и в каком значении. У турок Баласагун носил также название Куз-улуш (слово улуш значило 'деревня' или 'город'), или Куз-орду; название Орду носил также другой город около Баласагуна, упоминающийся и у географа конца X в. Макдиси как местопребывание местного туркменского правителя. Слово Куз в этом названии у Махмуда Кашгарского не объясняется.

Баласагун принадлежал к числу городов, основанных согдийцами, и процесс их отуречения при Махмуде Кашгарском еще не был закончен; жители Исфиджаба, Тараза и Баласагуна говорили по-согдийски и по-турецки. Согдийцы, как в орхонских надписях, носят название согдак; так назывался, по словам автора, народ, вышедший из Согда, страны между Самаркандом и Бухарой; согдаки приняли турецкую одежду и турецкие обычаи. Вся местность от Исфиджаба (в другом месте сказано «от Тараза») до Баласагуна называлась Аргу; этого названия мы не встречаем ни в каких других источниках; по Махмуду Кашгарскому, под словом Аргу вообще понимали ущелье, расположенное между двумя горами, и, очевидно, область Аргу получила такое название по своему местоположению между Александровским хребтом и Чу-Илпийскнми горами. О согдийцах, живших дальше к востоку, не упоминается. При Махмуде Кашгарском согдийцы области Аргу, конечно, были мусульманами; совершенно нет сведений о том, приняли ли эти согдийцы ислам раньше турок, вообще, в чем проявилось их культурное влияние на турецкий народ, прежде чем они сами сделались турками по языку и одежде.
Те же самые вопросы могут быть поставлены по отношенню к первоначальному, нетурецкому оседлому населению Китайского Туркестана. Только из слов Махмуда Кашгарского мы узнали, что это население еще в его время рассматривалось как особый народ и носило название кенджек; ни в каких других источниках этого названия нет. Кенджеки в то время были уже отуречены, на сохраняли остатки своего прежнего языка в виде некоторых слов и некоторых фонетических особенностей.
Не из Кашгара, а из Баласагуна произошло в конце X в. завоевание турками пограничного государства иранско-мусульманского мира — государства Саманидов.
Упоминается сначала о занятии Богра-ханом Харуномг внуком принявшего ислам Сатук Богра-хана, Исфиджаба, или Сайрама, где, по-видимому, находилось небольшое турецкое владение или владение под управлением турецкой династии; потом, в 992 г., состоялся первый успешный поход Богра-хана на Самарканд и Бухару» Обстоятельства заставили завоевателей временно отказаться от своих завоеваний и вернуться в Баласагун, где Богра-хан в том же году умер; но по миру, заключенному несколько лет спустя, в руки Караханидов перешли все владения Саманидов к северу от долины Зеравшана.
Еще через несколько лет, в 999 г., Караханиды снова заняли Самарканд и Бухару; попытки последнего Саманида восстановить власть своей династии (в начале XI в.) уже не могли сколько-нибудь серьезно поколебать установившееся в стране турецкое господство.
Вообще попытки Саманидов поднять народные массы для защиты иранской государственности от внешнего врага не имели успеха. Некоторыми представителями мусульманского духовенства даже был провозглашен принцип, что народ обязан принимать участие в защите страны только тогда, когда мусульманская страна подвергается нашествию кафиров. В духе этого принципа доказывалось, что раз Караханиды — мусульмане и не было никаких причин ожидать, что при их господстве мусульманскому населению будет хуже, чем при господстве Саманидов, то мусульманам нет никакого основания «подставлять себя для убиения».
И в других отношениях обстоятельства не были благоприятны для организации единодушного отпора иранского населения турецким завоевателям. Иранская Средняя Азия в домусульмаиский период не знала сильной монархической власти, власть находилось в руках землевладельческой аристократии; страна разделялась на множество мелких княжеств, причем князья были только первыми землевладельцами своего княжества и, подобно землевладельцам-аристократам, назывались дихканами; иногда княжеская власть временно исчезала совсем. Иранское дихканство оказывало влияние и на турок, встречаются дихкане с турецкими титулами. При исламе этот аристократический строй, как и в Персии, постепенно разлагался под влиянием развития городской жизни, установления сильной монархической власти и бюрократической централизации; вместе с вытеснением местных иранских наречий персидским языком в Среднюю Азию переносились традиции сасанидской государственности, и сами Саманиды приписывали себе происхождение от Сасанидской династии. Деспотические стремления Сама нидов не могли не вызвать мятежного настроения в аристократии, и есть известие, что Богра-хан был призван в Мавераннахр дихканами. Есть основание думать, что дихкане в первое время действительно извлекли пользу от завоевания.страны турками. Мы знаем со слов географа Макдиси, что в конце X в. традиции дихканства в хозяйственной жизни больше всего сохранялись в области Илак, в долине Ангрена к югу от Ташкента, но политического значения дихкан Илака уже не имел; при Караханидах появляются монеты, чеканенные илакским дихканом, что указывает на восстановление его политического значения.
Завоевав Мавераннахр, Караханиды в первое время не жили в главных городах этой области, ни в Бухаре, столице Саманидов, ни в Самарканде. Местопребыванием первых владетелей Мавераннахра из династии Караханидов был не имевший прежде большого значения пограничный город Ферганы на востоке Узгенд; здесь, в непосредственном соседстве со своими прежними владениями, Караханиды, очевидно, чувствовали себя безопаснее, чем в центре завоеванной ими области, где через несколько лет все-таки появились некоторые признаки народного движения в пользу Саманидов. Для названия Узгенд была придумана не совсем удачная турецкая этимология уз кент 'наш собственный город', хотя город существовал и до турецкого завоевания. Турецкое название получил и главный город северный части Мавераннахра, где турецких элементов, конечно, было больше, чем в южной, именно Бинкет, главный город области Чач, или, по иранскому произношению, утвердившемуся впоследствии и в местной книжной литературе, Шаш. Вместо названия Бинкет уже в XI в., как мы знаем из сочинения Бируни, существовало турецкое название Ташкент — 'Каменный город', хотя каменных пород в этой местности почти совсем нет; в литературе есть несколько попыток объяснить этот странный факт, но эти попытки остаются произвольными догадками. У Махмуда Кашгарского приводится также сокращенное турецкое народное название Ташкента — Теркен; из того же сочинения видно также, что уже в то время существовала турецкая народная этимология названия Самарканд — самизкент 'жирный (т. е. богатый) город'.
Отказ от поселения в Самарканде и Бухаре не означал отказа Караханидов от дальнейших завоеваний на западе, откуда к ним пришла не только религия, но и материальная культура и материальные богатства. Движение на запад обещало гораздо больше выгод, чем борьба на востоке и севере с не принявшими ислама турками; религия при таких условиях не могла изменить общего направления турецких завоевательных движений, тем более что и в мусульманских странах, как мы видели, были отдельные партии и группы, встречавшие турок как союзников. Вследствие своего недавнего обращения, турки были более ревностными мусульманами, чем правители переднеазиатских областей; еще в X в. защитники веры ждали прибытия правоверных завоевателей с востока, которые бы уничтожили господство захватившей всю власть в Багдаде шиитской династии Бундов. Турки на востоке, как берберы на западе, вообще выступали в роли защитников религии в тех странах, где представители религии вели борьбу с правительством. Махмуд Кашгарский приводит хадис 16, в котором, со слов пророка, самому Аллаху приписаны слова: «У меня есть на востоке войско, которое называют турками; когда я разгневаюсь на какой-нибудь народ, я посылаю их на него».

Караханиды тоже считались благочестивыми правителями и не пили вина, чем отличались от представителей турецкой по происхождению, но не связанной с турецкими народными движениями династии Газневидов, к которой перешло наследие Саманидов в области к югу от Аму-Дарьи. Газневидский султан Махмуд тоже считался исключительно благочестивым, вел священную войну в Индии и преследовал еретиков в своем собственном государстве, но не отказывал себе лично в запрещенных религией удовольствиях.
Караханиды не имели намерения остановиться на Аму-Дарье и предприняли нашествие на государство Махмуда. Историк Махмуда по этому поводу вспоминает хадис, где говорится о наружном виде турок, об их маленьких глазах, плоских носах и т. п.; этот хадис является одним из главных доводов против мнения, будто турки первоначально не принадлежали к народностям так называемого монгольского типа. Возможно, что в пределах Ирана борьба с турками рассматривалась и с точки зрения иранских национальных традиций. Именно в то время повилось написанное еще при Саманидах, но обнародованное при Махмуде Шах-наме Фирдауси, в котором отводится такое значительное место борьбе Иране с Тураном, причем со времени появления турок в VI в. слово Туран стали употреблять в смысле Туркестан, страна турок, и героев этой борьбы со стороны Турана, несмотря на их чисто иранские имена, сделали турецкими царями. Применение этих традиций к Караханидам облегчалось тем, что сами Караханиды подчинились влиянию не только ислама, но и персидского эпоса и по имени мифического туранского царя стали называть себя «домом Афрасиаба», несмотря на совершенно нетурецкий звуковой состав этого имени. Только из сочинения Махмуда Кашгарского мы узнаем, что с Афрасиабом был отожествлен герой турецких песен Али-Тонга. Махмуд Кашгарский приводит несколько таких песен, как всегда сопровождая их араоским переводом; в этом переводе слова Алп-Тонга заменяются словом Афрасиаб. Эпизоды персидских преданий об Афрасиабе были приурочены к отдельным местностям Восточного Туркестана. Столицей Афрасиаба считался Кашгар; Афрасиабу было также приписано основание города Барчук, где теперь Марал-баши; в Барчуке будто бы был заключен герой Бизен, или Биджен, по персидскому эпосу, брошенный в колодец по приказанию Афрасиаба за тайный брак с его дочерью и освобожденный Рустемом. Вполне естественно, что Фнрдауси и даже его предшественник, современник Саманидов Дакики, вносили в рассказы о мифических туранцах черты быта современных им турок. Сюда относятся, например, названия городов и отдельных турецких народностей.

Борьба с Газневидами кончилась для Караханидов неудачно; все их нашествия были отражены с большими для них потерями. К Махмуду перешли и некоторые области к северу от Аму-Дарьи; сам Махмуд хотел, чтобы его признавали верховным государем всего востока и чтобы халиф сносился с Караханидами только через его посредство. Но в то же время сам Махмуд сносился с ханами Караханидов как равный с равными; об этом особенно ясно свидетельствует подробный рассказ историка Гардизи о свидании Махмуда в 1025 г. в местности к югу от Самарканда с кашгарским владетелем Кадыр-ханом Юсуфом, сыном Богра-хана Харуна.
С именем Кадыр-хана Юсуфа, умершего в 1032 г., связано единственное завоевательное предприятие Караханидов в Восточном Туркестане, о котором говорят источники, именно завоевание Хотана. Насколько известно, только здесь успех ислама был связан с успехом мусульманского оружия, и турками-мусульманами был завоеван город, где учение Будды процветало уже много веков. В рассказе Гардизи о Хотане, относящемся, очевидно, ко времени до завоевания, упоминаются также христианские церкви и мусульманское кладбище, из чего видно, что мусульмане проникли туда еще в эпоху буддизма.

Интересно, что с Махмудом сносились не только Караханиды-мусульмане, но и языческие владетели. Гардизи говорит о прибытии к Махмуду в 1026 г. послов от двух турецких ханов (приводятся их титулы, произношение которых по единственной известной кембриджской рукописи, копию которой представляет оксфордская, не может быть вполне установлено) с просьбой дать согласие на установление родственных связей между ними и Газневидской династией. Махмуд ответил, что мусульмане не отдают своих дочерей за неверных, но что, если они примут ислам, то их просьба может быть исполнена. К сожалению, не сообщается, где правили эти ханы и принадлежали ли они к той же династии Караханидов, т. е. были ли среди Караханидов ханы, не принявшие ислама. Этих сведений нет и в единственном, кроме Гардизи, источнике, где упоминается об этом посольстве,— в труде Джемаль ад-дина Ибн Муханны о персидском, турецком и монгольском языках, составленном в XIV в. Две последние части этого труда изданы, с русским переводом и лингвистическим исследованием, покойным профессором Мелиоранским в 1900 и 1903 гг.; весь труд издал в Константинополе в 1330—1340 гг. х. (1912— 1922 г.) Килисли Риф'ат. Турецкий издатель располагал новым материалом, которого не было у русского, и мог установить имя автора. К сожалению, интересующее нас место в турецком издании искажено пропусками, и пользоваться им можно только по русскому изданию.

Ибн Муханна по поводу двенадцатилетнего животного цикла ссылается на не дошедшее до нас сочинение врача Шереф аз-замана Мервези «О нравах животных» (Таба'и'ал-хайаван). Говорится о получении султаном Махмудом в 418/1027 г. письма от «государя Китая и государя турок», датированного пятым месяцем года мыши; приводятся и остальные названия годов, причем год барса назывался также годом тигра или годом льва.
Новый источник не дает, следовательно, никаких новых сведений о посольстве двух ханов и только вносит хронологическую неясность. Гардизи относит посольство к 417 г. х. (1026 г.), врач Мервези — к 418 г. х. (1027 г.); дата по циклу, год мыши, соответствует 1024 или 1036 г.
Сведения о границах мусульманских владений в Восточном Туркестане при Караханидах сообщает только Махмуд Кашгарский. Известно, что культурные области расположены в Восточном Туркестане вдоль двух главных путей, северного, ведущего к Гучэну (в немецком переводе исправлено: Куча) и Турфану, и южного, ведущего от Хотана к Лоб-Нору, куда впадает р. Тарим; у Махмуда Кашгарского Усми-Тарим — «название большой реки, текущей из области ислама к уйгурам и там теряющейся в песках». В XI в. ислам еще не доходил ни до Турфана, ни до Лоб-Нора; пограничными пунктами на северном пути были Куча и Бугур, на южном — Черчен. Не говорится, были ли на обширном пространстве от Кашгара до этих мест еще какие-нибудь ханы, кроме кашгарского. Дальше к востоку находились, по-видимому, владения уйгурского хана; приводится его титул кюль бильге-хан, но слова «его называли» показывают, что этот титут относится к прошлому; как назывался уйгурский владетель при жизни автора, не говорится. Слово куl, известное по имени главного героя орхонских надписей Кюль-тегина, встречалось еще в титуле карлукских вельмож кюль-иркин, но значение слова куl автору было не известно; ему известно только слово куl в значении 'озеро', и потому он прибегает к крайне искусственному толкованию титула, который будто бы должен был обозначать, что ум хана или вельможи так же обширен, как озеро. У Гардизи титул куl тегін приводится в форме кур-тегін; несомненно, что мы имеем здесь одно и то же слово с часто встречающимся колебанием между звуками I и р. Слово кур известно и Махмуду Кашгарскому, который приводит выражение кур ар в смысле 'твердый, стойкий человек', но не узнал того же слова в титуле куl.
В распоряжении автора был какой-то рассказ о завоевании Хотана, но на это в его сочинении сохранился только намек. Приводится имя Дженкши, встречающееся и в монгольскую эпоху среди потомков Чингиз-хана, но прибавляется, что так назывался один из эмиров Хотана,
который был причиной завоевания этого города. Довольно много стихов, приведенных в труде Махмуда Кашгарского, относится к войнам между мусульманами и уйгурами, причем с представлением об уйгурах связывается представление о культе бурханов, т. е. о буддизме. С понятием о бурханах связывается понятие о их жреце — тойоне, как называется до сих пор часть буддийского духовенства у монголов. Этому слову приписывают китайское происхождение, что оно вместе со словом ном для обозначения священных книг (по Махмуду Кашгарскому, так называли всякий религиозный закон, в том числе, по-видимому, и мусульманский) перешло к монголам от уйгуров, было известно и раньше, по рассказу персидского автора XIII в. Джувейни. Никаких ясных сведений о существовании среди уйгуров манихейства и христианства у Махмуда Кашгарского нет; намек на существование турецких христиан можно видеть только в его замечании о слове баджак, которое означает 'пост христиан'.
Замечательно, что то же самое слово в манихейских текстах означает пост манихеев.
Интересно, что в государстве Караханидов прилагали одно и то же название к мусульманам-иранцам и к уйгурам. Происхождение этого названия (тат) остается спорным; в этнографическом смысле оно употребляется теперь преимущественно на Кавказе, где так называют евреев, говорящих на смешанном иранско-турецком языке; в Средней Азии слово таг встречается в языке туркмен, которые называют так людей оседлой культуры, в том числе хивинцев. Такое же значение слово тат, очевидно, имело в XI в.; иначе трудно было бы объяснить существование одного и того же названия для иранцев и для культурных турок — уйгуров. Об уйгурских городах у Махмуда Кашгарского были довольно точные сведения. Из орхонских надписей и уйгурских текстов известен город Кочо, ныне Кара-Ходжа близ Турфана с развалинами Идикут-шари, т. е. 'Город идикута', главный город южной части области уйгуров; Махмуду Кашгарскому слово «Кочо» известно и как название города, и как название всей области. Главным городом северной части той же области оставался, конечно, Бешбалык; кроме того, приводятся еще названия трех городов: Сульми, Джанбалык и Янгибалык ('Новый город'). Даже в то время, через три столетия после принятия манихейства, уйгуры не считались народом, утратившим военные качества; в искусстве стрельбы из лука они даже превосходили других кафиров.
Из труда Махмуда Кашгарского мы узнаем тоже, как уйгуры называли мусульман; в таком значении употреблялось слово чумак. Известно, что так называли потом в Южной России торговцев, развозивших свои товары в телегах; о происхождении этого слова не было никаких данных, и только по звуковому составу его считали турецким. Очевидно, мусульмане и в области уйгуров, как во многих других странах, были главными представителями торговли.
Еще менее подробны сведения автора о народах, живших к северу от Восточного Туркестана. Мы видели, что границу распространения ислама на востоке можно, на основании его слов, установить довольно точно; менее ясны сведения о границах распространения ислама и турецкой народности на севере и на северо-востоке. Географы X в., по-видимому, хорошо знали только южную часть нынешней Джетысуйской области до гор, составляющих северную границу Чуйской долины. В рукописи Туманского упоминается и река Или, но автор имел об этой реке крайне неясное представление и заставляет ее впадать в Иссык-Куль. С другой стороны, Махмуд Кашгарский придает реке Или очень большое значение; с ней связывается даже происхождение двенадцатилетнего животного цикла. Рассказывается легенда о какой-то царской охоте, во время которой преследуемые царем животные переплывали реку Или в том порядке, как по ним потом были названы годы цикла.
Автор писал свой труд в Багдаде и приводит точную дату, когда он приступил к своему труду,— мухаррем 466 г. х., т. е. сентябрь 1073 г., но эта дата внушает сомнение по двум причинам: во-первых, тут же назван халиф Муктади, вступивший на престол только в 467 г. х. (1075 г.); во-вторых, как год цикла назван год змеи, который соответствовал бы 1077 г. По записи в конце сочинения, оно было начато еще в начале джумада I 464 г. х. (январь-февраль 1072 г.), четыре раза переработано и переписано и окончено в понедельник 10 джумада II 466 г. х. (10 февраля 1074 г.), т. е. до вступления на престол того халифа, которому оно посвящено. Трудно объяснить эти хронологические противоречия, тем более что рукопись хорошая и старая, имеет точную дату (воскресенье 27 шавваля 664/1 августа 1266 г.) и представляет, по словам переписчика, копию с автографа автора. Едва ли, однако, есть основание сомневаться в том, что автор писал во второй половине XI в.
Автор не говорит, по каким причинам он переселился в Багдад; из его слов мы знаем только, что он объездил области и степи турок, принадлежал к числу лучших знатоков турецкого языка, изучил языки турецкий и туркменский, огузский и чигильский, язык ягма и язык киргизов. Из этих слов даже не видно, был ли его родным языком турецкий или арабский; его сочинение показывает, что арабским языком он также владеет вполне. Однако отдельные места его сочинения свидетельствуют о его турецком происхождении. Автор вообще говорит о себе в третьем лице, иногда прибавляя к своему имени «автор этой книги» и т. п., иногда называя себя просто Махмудом, без дальнейшего прибавления. По-видимому, нет основания сомневаться в том, что везде, где в тексте говорится о Махмуде, имеется в виду автор. К автору, следовательно, относится известие, что отец Махмуда происходил из города Барсхана в местности около Иссык-Куля. Местоположение Барсгана, или Барсхана, было установлено и раньше. Гардизи рассказывает легенду о том, как здесь были поселены Александром персидские воины во время его похода на Китай. Александр обещал увезти их домой на обратном пути, но вернулся на запад через Индию и потому не исполнил своего обещания. По объяснению Гардизи, Барсхан значит 'эмир персов', т. е. название города объясняется из слов парс и хан. Махмуд Кашгарский приводит два других объяснения; по одному, так назывался сын Афрасиаба, по другому — погонщик коней уйгурского царя. Последнее объяснение интереснее, так как из него можно заключить, что уйгуры некогда доходили на запад до Иссык-Куля и что об этом еще сохранилась память в XI в.
Из одного места в первом томе (стр. 102) даже можно заключить, что автор происходил не только из турецкого народа, но даже из династии Караханидов. «Махмуд, автор книги» говорит: «Наши отцы-эмиры назывались хамир, потому что гузы не могут произнести эмир». Дальше даже упоминается «наш отец (предок), отвоевавший области турок от потомков Саманидов», но возможно, что здесь автор уже перестает говорить от себя и возвращается к словам того источника, на который делает ссылку несколько выше, где говорится: «Сообщил мне Низам ад-дин Исрафил Туган-тегин б. Мухаммед Чакыр-Тунка-хан со слов своего отца». Приводится еще нмя одного эмира, которого автор некоторое время сопровождал.
Упомянутые выше народы, жившие в долине Или, именно народы тухси, ягма и чигиль, по-видимому, были тогда мусульманами, и передовые посты ислама находились к северу от Или и в местности, прилегающей к Балхашу. Балхаш упоминается под названием Теринг-куль, причем говорится, что у огузов слово теринг вообще употребляется для обозначения обилия чего-либо; вероятно, Балхаш получил такое название как самое большое озеро в этом крае. О впадении Или в Балхаш не
говорится. Недалеко от озера был город Ики-угуз 'Две реки', получивший такое название от своего местоположения между Или и другой рекой, Яфынч, хотя на приложенной к труду Махмуда карте Яфынч находится к
югу от Или, а Ики-угуз — к северу. В 1253 г. европейский путешественник Рубрук проехал к северу от Или через год Эквиус; возможно, что Рубрук слышал название Ики-угуз и передал ал его на латинский лад. Близ города Ики-угуз находился еще городок Камландж. Вероятно, в той же местности надо искать город Кеми-Талас, на границах ислама, помещенный на карте за рекой Или, хотя в другом месте сказано, что этот город был на границе с уйгурами. Дальше к северу протекала река Ямар, вероятно Эмиль, в местности, где теперь город Чугучак; здесь жил народ ябаку, хотя название Ябаку, может быть по случайному совпадению, носила также речка, протекавшая близ Узгенда, на границах Ферганы.
С народом ябаку связано единственное военное предприятие мусульман против неверных, о котором рассказывается в сочинении Махмуда Кашгарского, именно победа сорокатысячного войска мусульман под начальством Арслан-тегина над 700 000 кафиров под начальством Бука-Будражда; в стихах об этом походе говорится о переправе мусульманского войска через Или и через Ямар, т.е. Эмиль. В войне на стороне противников ислама принимали участие и басмылы. Махмуд еще мог говорить с одним из участников этого похода, так что он произошел сравнительно незадолго до составления его труда, но все-таки вокруг этого события успел сложиться целый цикл легенд. К области легенды относится, конечно, и число кафиров, будто бы принимавших участие в сражении; существование таких многочисленных армий в степи по условиям кочевой жизни совершенно невозможно. Такие же фантастические цифры мы вообще находим, как известно, в рассказах о войнах с кочевниками, в том числе и о походах Чингиз-хана.
Народ ябаку принадлежал к числу тех народов, которым автор приписывает не чисто турецкое происхождение, хотя уверяет, что онн, кроме своего языка, знали и турецкий. Сюда относится и народ басмыл, упоминаемый, как мы видели, в орхонских надписях в качестве населения местности в Восточном Туркестане с городом Бешбалыком, впоследствии занятой уйгурами.

Среди не чисто турецких народностей упоминаются и татары; мы видели, что этим именем, встречающимся уже в орхонских надписях, впоследствии называли себя монголы. Очень вероятно, что монголами были некоторые другие народы, которых Махмуд называет не чисто турецкими, в том числе и народ ябаку; если так, то монголы уже тогда доходили на запад до района, где соседями им с разных сторон были турецкие племена; киргизы, жившие по-прежнему главным образом на верхнем Енисее, считались тогда чисто турецкой народностью. Во всяком случае, словами Махмуда подтверждается факт вытеснения турок монголами из Монголии; горы Отюкен, где в эпоху орхонских надписей была главная ставка турецкого хана, теперь находились «в степях татар, недалеко от страны уйгуров». Последним турецким народом, господствовавшим в Монголии, были, насколько можно судить по китайским источникам, киргизы, победившие в 840 г. уйгуров; вытеснение их из Монголии было связано, по-видимому, с усилением в начале X в. монгольского народа китаев, основавшего сильное государство в Северном Китае н давшего этой стране свое имя, хотя это название употребляется теперь, как известно, только монголами, русскими и отчасти мусульманами, но не западными европейцами. Турки принесли с собой с востока встречающееся в орхонских надписях название Табгач. При Махмуде уже различали Сии и Маснн (по-персидски Чин и Мачин) как Северный и Южный Китай, и только за Масином, остававшимся под властью китайской национальной династии Сун, сохраняли название Табгач, у Махмуда — Тавгач. Тавгач, или Масин, называли также «верхним Сином»; Син в собственном смысле, или «средний Син», называли Хитай, по имени господствовавшего там народа; «нижним Сином» считалась Кашгарня. По-видимому, слово тавгач употреблялось и в другом смысле; китайцам, как и теперь, в Средней Азии приписывались предметы древней культуры, и в этом смысле Махмуд сопоставляет слово тавгач с названием древнеарабского, упоминаемого в Коране народа ад. Махмуд, вероятно ошибочно, связывал с этим последним значением употреблявшийся Караханидами титул тавгач-хан, что будто бы значило «великий и древний царь». Гораздо вероятнее, что будто бы значило «великий и древний царь». Гораздо вероятнее, что этот титул остался от прежнего соседства с Китаем и увлечения турок идеей китайской империи; то же титул приводится на монетах Караханидов и в арабском переводе (малик ас-Син).
Упоминаются и тангуты, завоевавшие около 1020 г. уйгурское владение в Ганьчжоу. Между Сином и Тангутом помещается город со странным турецким названием Катун-сыны ('Изображение женщины' или 'Могила царицы'); это название не объясняется, и ни о какой статуе, по которой город получил свое название, не говорится. Рассказывается только о какой-то войне между жителямн Катун-сыны и тангутами, кончившейся по-видимому, поражением тангутов.
Вообще из многих кратких замечаний Махмуда о том или другом городе видно, что в его распоряжении был не дошедший до нас исторический материал, который представлял бы для нас большой интерес. Так, упоминается место Сигун-Самур, где был отравлен Богра-хан, но не сказано, о каком Богра-хане идет речь. Упоминается городок Инджкенд, принадлежавший «людям Муканиа'» и разрушенный, очевидно, при уничтожении еретиков арабскими войсками. В известных до сих пор источниках о ереси Муканна' (во второй половине VIII в.), о его союзе с турками и борьбе с войсками халифа этого географического названия нет.
Собранный в труде Махмуда Кашгарского лингвистический материал заключает в себе много образцов турецкой поэзии, народной и искусственной, много культурных слов, дающих понятие о жизни турок в XI в., о степени развития их духовной и материальной культуры в то время, когда они уже приняли ислам, но когда влияние ислама и особенно Ирана еще не одержало полной победы над турецкими национальными традициями. Использовать всеь этот материал в настоящих лекциях было бы невозможно, для этого необходимо самостоятельное исследование; но на некоторых сторонах этого материала я постараюсь остановиться в следующих лекциях, после обзора сведений Махмуда об огузах и других западнотурецких народностях. Предпослать такой обзор общей оценке культурного состояния турок необходимо потому, что приводимые Махмудом образцы поэзии там, где они могут быть приурочены к определенным местностям, касаются почти всего района расселения турок, от Волги до границ Китая, и не всегда можно решить, какие стихотворения относятся к восточной и какие к западной части этого района. То же самое относится к культурным словам и к сведениям о различных сторонах культурной жизни, от порядков управления и устройства ханского двора до народных обычаев.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

А.И.Мелюкова.
Скифия и фракийский мир

коллектив авторов.
Тамерлан. Эпоха. Личность. Деяния

Тамара Т. Райс.
Сельджуки. Кочевники – завоеватели Малой Азии

Евгений Черненко.
Скифский доспех

А. И. Тереножкин.
Киммерийцы
e-mail: historylib@yandex.ru
X