Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама


Виза в Испанию
Виза в Италию
Loading...
Валентин Седов.   Славяне. Историко-археологическое исследование

Русы

До последних десятилетий VII в. лесостепные земли Днепровского Левобережья заселяли анты — носители пеньковской культуры (сахновская стадия), а более северную территорию — племена колочинской культуры. В конце этого столетия развитие этих культур на Левобережье было прервано вторжением крупной массы нового населения. Последнее оказалось более жизненным и более активным в хозяйственном отношении, и в Днепровском Левобережье (рис. 54) формируется новая культура — волынцевская.[402]

Рис. 54. Юго-Восточная Европа накануне становления волынцевской культуры

а — ареалы археологических культур:

1 — тушемлинской;

2 — позднедьяковской;

3 — мощинской;

4 — колочинской;

5 — пражско-корчакской;

6 — пеньковской;

б — распространение волынцевских древностей;

в — территория имень-ковской культуры;

г — ареал болгарских племен и направление их миграции на среднюю Волгу.

Местные жители в основной своей массе не покинули мест своего обитания. Ранние материалы волынцевской культуры характеризуются наличием пеньковских и колочинских компонентов. Так, на поселениях Беседовка, Вовки, Обухов-2, Роище и Хитцы наряду с типично волынцевскими сосудами обнаружены округлобокие и биконические горшки, прямыми аналогиями которых являются материалы позднего этапа пеньковской культуры. В ранних слоях поселения Волынцево вместе с волынцевскими встречены сосуды цилиндро-конических и тюльпановидных форм, свойственные колочинской культуре. Очевидно, что в условиях становления волынцевской культуры пришлое население смешалось с пеньковским и отчасти с колочинским. Постепенно местные элементы стираются и волынцевские элементы становятся доминирующими. Быстрая аккультурация местного антского населения обусловлена его этноязыковой близостью с пришлым.

Основными памятниками волынцевской культуры являются селища, по топографическим особенностям и общему облику сходные с поселениями предшествующей поры. Они устраивались на невысоких участках надпойменных террас и на всхолмлениях среди речных долин. На позднем этапе некоторые поселения стали располагаться на относительно высоких местах. Преобладали поселения сравнительно небольших размеров, но исследовано немало и крупных, площадью 6–7,5 га. Волынцевские поселения не имели укреплений, только единичные из них размещались на городищах, основанных в скифское время. Для изучения планировки поселений данных пока мало. На Волынцевском поселении на раскопанном участке площадью 4800 кв. м открыта 51 постройка жилого и хозяйственного назначения. Хотя эти строения относятся к нескольким строительным периодам, можно утверждать, что они образовывали четыре компактные группы, внутри которых жилища располагались кучно и бессистемно.

Жилищами были полуземлянки, подквадратные или прямоугольные в плане, площадью от 12 до 25 кв. м. Обычно они опускались в грунт на глубину от 0,4 до 1,2 м. Доминировали дома с каркасно-столбовыми стенами, но есть и срубные строения. Перекрытия были двускатными, на деревянную крышу насыпали нетолстый слой земли с глиной. Для входа устраивались коридорообразные ступенчатые вырезы. Нередко в жилищах имелись ямы-хранилища, вырезанные в полу или уходящие подбоем в стену. Кроме того, вне жилищ на поселениях обычны наземные и ямные хозяйственные строения.

Отапливались жилища преимущественно глиняными печами. Они нередко вырезались в материковых останцах при сооружении дома, а если грунт был непригодным для этого, печи выкладывачись из принесенной и сбитой спондиловой глины. На ранних волынцевских поселениях в ряде жилищ имелись открытые очаги.

Могильники волынцевской культуры — грунтовые, без каких-либо наземных признаков. Умерших сжигали на стороне и остатки кремации ссыпали в неглубокие ямки или помещали в глиняных сосудах в таких же ямках.

Для рассматриваемой культуры, особенно для ее среднего этапа, весьма характерны гончарные лощеные сосуды с прямым верхом, выпуклыми плечиками и усеченно-коническим низом (рис. 55). Это типичные «волынцевские горшки». Их черная или темно-коричневая поверхность нередко орнаментировалась лощеными и прочерченными вертикальными и перекрещивающимися линиями. Центр изготовления этой посуды находился где-то в пределах ареала волынцевской культуры, но археологами пока не выявлен. Высказано предположение, что его нужно локализовать в районе Полтавы, где ещё Н. Е. Макаренко зафиксировал следы гончарного производства этого времени.

Рис. 55. Керамика волынцевской культуры

1, 3, 6 — из поселения Волынцево;

2, 4, 5 — из могильника Сосннца.

Среди лепной посуды, которая составляет 80–90 % всей керамики, доминируют горшки тех же форм, что и описанные гончарные. Они имеют заглаженную или подлощенную поверхность и изготавливались из хорошо отмученной глины с примесью мелкого песка. Нередки на памятниках волынцевской культуры и открытые круглодонные миски, среди которых есть и лепные, и гончарные, а также сковородки.

Неоднократно встречены и амфоры — двуручные сосуды так называемого салтовского типа, с характерным бороздчатым туловом, красно-оранжевой поверхностью, иногда со светлым ангобом. Эта посуда в VIII–IX вв. была широко распространена в ареале салтово-маяцкой культуры в Донском регионе и в Крыму и поступала к населению волынцевской культуры в результате торговых операций. Процент такой посуды в разных местах территории этой культуры различен. В южных местностях, пограничных с салтово-маяцким регионом, он значителен (например, на поселении Вовки на долю такой посуды приходится 21 % керамической коллекции). Вместе со славянами здесь, возможно, проживали и выходцы из салтово-маяцкой среды.

Железные изделия на памятниках волынцевской культуры представлены наральниками, серпами, косами, топорами, ножами, шильями, пряжками, оружием и доспехами. Коллекция из цветных металлов состоит преимущественно из украшений — височных колец, серег, браслетов, перстней, фибул, бляшек, бубенчиков. Наиболее яркие комплексы украшений содержатся в кладах. Так, в состав Харьевского клада, обнаруженного в горшке волынцевского типа, входили золотые и серебряные серьги, шейные гривны, антропоморфные фибулы, плоские подвески, серебряная цепь и детали поясного набора.[403] Изделия из кости на волынцевских поселениях представлены проколками, кочедыками и амулетами. Встречены также стеклянные бусы и большое количество глиняных пряслиц.

Топография поселений и весь облик материальной культуры не оставляют сомнений в земледельческом характере экономики волынцевского населения. Выращивали, судя по материалам раскопок, просо, яровую и озимую пшеницу, рожь, горох, полбу и коноплю. На долю домашних животных приходится свыше 80 % остеологического материала. Среди последнего встречены кости верблюда, свидетельствующие о караванных связях с восточными странами.

Основной территорией волынцевской культуры являются Подесенье с бассейном Сейма и верхние течения Сулы, Пела и Ворсклы. Здесь сконцентрировано наибольшее количество её памятников. Крайние западные волынцевские поселения известны на правом берегу Днепра в округе Киева и Канева. На юго-востоке волынцевский ареал простирался до верхнего течения Северского Донца, где вплотную соприкасался с территорией салтово-маяцкой культуры.

Археологические материалы свидетельствуют о расселении носителей волынцевской культуры также в бассейне воронежского течения Дона. С волынцевским населением здесь связаны две группы керамики, встречаемые на поселениях (Белогорское городище) и могильниках (Первый и Второй Белогорские, Лысогорский) боршевской культуры. Это характерные волынцевские гончарные горшки с лощеным орнаментом и горшкообразные сосуды, по форме идентичные или очень близкие типично волынцевским, но имеющие некачественное лощение.[404] По мнению А. 3. Винникова, последняя посуда изготавливалась на месте как подражание волынцевской керамике.

В погребениях Второго Белогорского могильника, кроме того, обнаружены лепные округлобокие горшки с примесью шамота в тесте, сопоставимые с позднепеньковской керамикой, что позволяет предполагать миграцию волынцевского населения на средний Дон на раннем этапе становления рассматриваемой культуры.

По-видимому, в VIII в. носители волынцевских древностей расселяются и на верхней Оке. Памятников с чистыми отложениями волынцевской культуры здесь пока не выявлено, но глиняная посуда, характерная для нее, встречена на многих памятниках. При систематизации верхнеокской керамики VIII–X вв. Т. Н. Никольская выделила большую группу лепных горшков с прямым вертикальным горлом и выпуклыми плечиками, которые по всем показателям тождественны характерным сосудам волынцевской культуры. Такая керамика встречена на поселениях Воротынцево на Зуше, Зайцево, Синюково, Федяшево и других. Горшки волынцевского облика с заглаженной поверхностью обнаружены также в курганах с трупосожжениями в Лебедке и Воротынцеве.[405]

Проникновение волынцевского населения в Верхнее Поочье относится также к первому этапу развития рассматриваемой культуры. По всей вероятности, это была постепенная инфильтрация населения с юга в среду проживавших здесь племен мощинской культуры, принадлежавших к балтам. В труде Иордана они зафиксированы под именем Coldas, в котором видится племя голядь, локализуемая русской летописью под 1147 годом на р. Протве.[406] На рубеже IV и V столетий в этом регионе расселились малочисленные переселенцы из Черняховского ареала, скорее всего, славяне-анты. Судьба их остается неясной. Может быть, они растворились в местной среде, но не исключено, что они небольшими островками проживали среди балтоязычного населения. К ним на первых порах, вероятно, и подселялись носители волынцевских древностей.

В эволюции волынцевской культуры намечаются три основных этапа. Ранний период, в котором присутствуют керамические формы пеньковского и колочинского облика. На основании дротовых браслетов с расширенными или зооморфно оформленными концами, В-образных пряжек, костыльковидных застежек и других находок он датируется последними десятилетиями VII — началом VIII в. Средний этап характеризуется исчезновением форм сосудов пеньковской и колочинской традиций и широким распространением типично волынцевской гончарной посуды с лощеной, подлощеной и заглаженной поверхностью. Он определяется VIII столетием.[407] На позднем этапе (вторая половина VIII и первая половина IX в.) в Днепровском Левобережье волынцевская культура постепенно трансформируется в роменскую, на Дону — в боршевскую, на верхней Оке — в окскую культуру.

При этом гончарная керамика выходит из употребления, по-видимому, в связи с прекращением в силу пока неизвестных нам обстоятельств функционирования центров по ее производству. Формируется набор сосудов, характерных для роменско-боршевско-окских древностей. Форма характерного волынцевского горшка (с цилиндрическим горлом и высокими плечиками) становится наиболее распространенной и на памятниках этих культур и бытует вплоть до XI в., когда лепную посуду окончательно вытесняет древнерусская гончарная керамика. Преемственность в изготовлении посуды роменской и волынцевской культур прослежена рядом исследователей.[408] Жилища-полуземлянки, свойственные волынцевской культуре, не претерпели каких-либо изменений и стали этнографической особенностью роменско-боршевско-окского населения. Неизменной на первых порах оставалась и погребальная обрядность.

Роменская, боршевская и окская культуры, датируемые в основном IX–X вв., очень близки между собой по всем своим параметрам. Различия между ними носят третьестепенный характер.[409]

Славяне — носители рассматриваемых древностей — заселили ещё Рязанское Поочье. Здесь имеется множество памятников с лепной керамикой, вполне сопоставимой с роменско-боршевской. Это поселение Дубровичи, городища Вышгородское, Старорязанское, Луховицкое-1. Фрагменты боршевской посуды обнаружены разведками на многих селищах, а также в Палецких курганах, насыпанных из культурного слоя предшествующего им селища, и распространены широко в Рязанском крае (рис. 56). Волынцевско-боршевские традиции более или менее отчетливо проявляются даже в ранней гончарной керамике ряда памятников Среднего Поочья. Так, на поселении Шумош встречены сосуды с высоким прямым горлом, близкие к типичным волынцевским горшкам, а веревочная орнаментация по их плечикам и по краям венчиков тождественна роменско-боршевской посуде. Аналогичные сосуды обнаружены также на Старорязанском городище и в Дубровичах.[410]

Рис. 56. Распространение памятников роменской и боршевской культур

а — памятники роменской и боршевской культур и подобных им древностей Окского бассейна;

6 — ареал салтово-маяцкой культуры;

в — регион дулебов и антов;

г — кривичей смоленско-полоцких;

д — славянской группы, представленной браслетообразными незавязанными височными кольцами;

е — муромы.

Допустимо предположение, что носители волынцевских древностей стали проникать в Рязанское Поочье из коренного волынцевского ареала. Ранние полуземляночные жилища здесь имеют глиняные печи, что типично для волынцевского населения Днепровского Левобережья, тогда как в полуземлянках боршевского населения Донского региона господствовали печи-каменки. Предшествующая славянскому освоению Рязанского края культура рязанско-окских могильников прекращает свое функционирование в VIII–IX вв.[411] Этим временем и следует определять оседание здесь славянского населения.

Есть все основания полагать, что расселившиеся в междуречье Днепра и Дона славяне составляли отдельное диалектно-племенное образование. Именьковская группа славян в Среднем Поволжье в течение трех столетий проживала оторванно от остального славянского мира. Изоляция не могла не привести к зарождению некоторых диалектных особенностей. Выявить таковые ныне весьма затруднительно, но на основании данных археологии представляется несомненным, что левобережноднепровско-донская группа славян, сложившаяся в результате переселения носителей именьковской культуры, стала ядром последующего формирования южновеликорусов.

Для диалектной характеристики этой славянской группы несомненный интерес представляют гидронимические изыскания О. Н. Трубачёва. В междуречье Днепра и Дона им выявлена архаическая (реликтовая) серия водных названий. Это преимущественно «гидрографические термины, характеризующие особенности воды, её течения (‘продолговатый’, ‘тенистый’, ‘грязный’, ‘непроточный’, ‘обтекание’ и т. д.)» с элементами специфической семантики, с реконструируемым праславянским причастием от не сохранившегося в славянских языках глагола. «По всем признакам это древнейший разряд гидронимов», — отмечает исследователь.[412] Сравнение этой водной номенклатуры с большой группой пра-славянских гидрогеографических терминов, собранных и проанализированных Ю. Удольфом, демонстрирует, как утверждает О. Н. Трубачёв, обособленность (диалектность) этой серии гидронимов левобережноднепровско-донского региона.

Имеются и другие топонимические материалы, подчеркивающие диалектность именьковско-волынцевскои группы славян. Так, в том же левобережноднепровском и донском ареалах концентрируются гидронимы, образованные от апеллятива «колодезь», суждения об ареальных показателях которых отмечались лингвистами.[413]

Картографирование этих левобережноднепровско-донских водных названий выявляет отчетливую связь их с ареалом волынцевской и эволюционно развившимися на её основе роменской, боршевской и окской культурами (рис. 57). Здесь сконцентрирована основная часть архаических гидронимов, описанных О. Н. Трубачёвым. В меньшем числе они фиксируются в северо-западных районах территории салтово-маяцкой культуры — на среднем Дону, в верхнем течении Северского Донца и в Северном Приазовье.

Рис. 57. Распространение архаических славянских гидронимов левобережноднепровско-донских типов

а — гидронимы (большими значками обозначены сравнительно крупные реки);

б — ареал роменской и родственных культур;

в — салтово-маяцкой культуры;

г — регионы дулебских и антских племен;

д — кривичей.

Проживание славянского населения в названных областях салтово-маяцкой культуры документируется данными археологии. В бассейне Дона, наряду с юртообразными жилищами, раскопками исследовано немало полуземляночных построек с двускатными крышами, сопоставимыми с характерными славянскими домами славянского населения Юго-Восточной Европы. Какая-то часть полуземлянок могла принадлежать аланам Хазарского каганата, осевшим в Донецко-Донском регионе в VIII–IX вв. Исследователи полагают, что обычай сооружать полуземляночные жилища был позаимствован аланами Подонья у славян. Вместе с тем выявляется и бесспорный славянский компонент в составе населения Хазарского государства — интерьер жилища. Среди полуземляночных построек салтово-маяцких поселений зафиксировано немало таких, которые имели типично славянское внутреннее устройство — отопительные сооружения располагались в углах или около одной из стен. Выявлены на этих поселениях и глинобитные печи на каркасах, неизвестные аланам, но полностью идентичные отопительным устройствам жилищ волынцевской и роменской культур. О наличии славянского населения в северо-западных районах Хазарии говорят и находки волынцевской керамики на поселениях и могильниках салтово-маяцкой культуры, в том числе в Саркеле.[414] Близ салтовского Сухогомольшанского городища исследован могильник с чуждым для салтовского населения погребальным обрядом — ямными и урновыми трупосожжениями. Урнами в них служили сосуды салтовского типа.[415]

Характеризуя Днепровско-Донской регион архаических славянских гидронимов, О. Н. Трубачев высказал мысль о том, что «именно здесь начал шириться этноним Рус, Русь».[416]

Одно из первых упоминаний этого этнонима (Ruzzi) содержится в ран-несредневековом документе, названном «Баварским географом», — памятнике, написанном достоверно в IX в.[417] Следовательно, его информация фиксирует этноисторическую картину, синхронную рассматриваемым здесь волынцевской и эволюционно выросшим из нее роменской, боршевской и окской археологическим культурам.

В основной части «Баварского географа» описываются племена и народы, проживавшие севернее Дуная в Средней Европе, во второй части упоминаются народы Средней и Восточной Европы с востока на запад — от Хазарии до Силезии: «…Caziri…Ruzzi. Forsderen liudi. Fresiti. Seravici. Lucolane. Ungare. Vuislane…Zuireani. Busane. Unlizi. Lendizi…»

Большинство из этих племенных образований могут быть с большей или меньшей достоверностью локализованы на археологической карте IX в. (рис. 58) и отождествлены с определенными племенами, характеризуемыми по данным археологии.[418] Тождество Caziri с хазарами, то есть с населением Хазарского каганата, представленным салтовскими культурами, не подлежит сомнению. Русы оказываются ближайшими западными соседями Хазарии. Как полагают некоторые исследователи, «Forsderen liudi» — ошибочно переданное древневерхненемецкое «Foristari liudi» (от Forist «лес»), то есть «лесные жители». Если это так, то это древляне, называемые в русской летописи также лесными жителями («зане седоша в лесех»). Этноним «Fresiti», как предположил немецкий исследователь Й. Геррманн, аналогичен древневерхненемецкому Freisassen — «свободные жители». В таком случае под этим именем скрываются поляне — «жители поля», то есть незалесенной (свободной от леса) местности. Ареалы полян и древлян IX в. надежно определяются по данным археологии — на правобережье Среднего Поднепровья. Подобным образом локализуются бужане (Busane), уличи (Unlizi), тиверцы (Aturezani), угры (Ungare), вис-ля не (Viuslane), лендзяне (Lendizi)… Русам «Баварского географа» остается территория волынцевской и сменивших её роменской, боршевской и окской культур VIII–IX вв., ареалы которых как раз находятся между Хазарией и регионами полян и древлян.

Рис. 58. Историческая ситуация в Юго-Восточной Европе в первой половине IX в.

а — археологические ареалы славянских племен;

б — территория салтово-маяцкой культуры;

в — ареал волжских болгар;

г — муромы;

д — мордвы;

е — хазарские крепости, выстроенные византийскими мастерами в 830-х годах;

ж — хазарские городища, на которых византийскими строителями воздвигнуты каменные фортификации;

з — прочие крепости Хазарского каганата;

и — места находок пяти- и семилучевых височных колец (четвертой группы, по Е. А. Шинакову);

к — этнонимы «Баварского географа».

А. В. Назаренко утверждает, что написание этнонима русъ в «Баварском географе» свидетельствует о проникновении его в древневерхненемецкие диалекты не позднее IX в.[419] Следовательно, уже в это время народ русь, проживавший на юге Восточной Европы, был известен в Баварии. С регионом руси Восточную Баварию связывал торговый путь, проходивший вдоль правого берега Дуная, пересекал Карпаты (через Верецкий перевал) и далее следовал по восточнославянским землям.[420]

О том, что русы IX в. принадлежали к славянскому этносу, свидетельствуют современники — восточные авторы. Так, в географическом сочинении Абдаллаха Ибн Хордадбеха «Книга путей и стран», написанном около 847 г., сообщается: «Что касается русских купцов — а они вид славян — то они вывозят бобровый мех и мех черной лисицы и мечи из самых отдаленных (частей) страны славян к Румскому (Чёрному) морю, а с них (купцов) десятину взимает царь Рума (Византии) и, если они хотят, то отправляются по реке славян, и проезжают проливом столицы хазар, и десятину с них взимает их (хазар) правитель».[421] Излагая идентичную информацию, восходящую, как считают востоковеды, к единому источнику 30–40-х годов IX в., Ибн ал-Факих в произведении «Книга стран», написанном около 903 г., там, где Ибн Хордадбех говорит о русах, прямо пишет о купцах славян («Что касается славянских купцов, то они везут шкурки лисиц и бобров из славянских стран и приходят к морю Румийскому…»).[422]

Из этих сообщений достаточно определенно следует, что восточные авторы IX в. видели в русах некое племенное образование славян, проживавших на Восточно-Европейской равнине. Это корреспондируется с данными древневерхненемецких источников, из которых очевидно, что «носители самоназвания „Русь“, с которыми с IX в. имели дело в Баварской восточной марке, говорили по-славянски» и «не позднее середины IX в. в древнебаварский была заимствована славяноязычная форма русь».[423]

Ещё Н. М. Карамзин обратил внимание на то, что в древнерусских летописях в XII–XIII вв. Русью, Русской землей именовались преимущественно южные, киевские области Древнерусского государства. Новгородские люди, направляясь в Киев, говорили: «Иде въ Русь». Начиная с С. М. Соловьева историки пытались выяснить суть этой, предположительно, первоначальной Руси. Так, В. О. Ключевский, полагая, что русь — это скандинавы, Русской землей считал те земли юга Древнерусской державы, где будто бы плотнее всего осели варяги. Никаких фактических данных в пользу этой догадки ни в то время, ни сейчас в распоряжении науки нет. Заслуживает внимания мысль С. А. Гедеонова, согласно которой первоначальной Русской землей была та территория Среднего Подненровья, где проживало славянское племя русь, а после образования Древнерусского государства его имя распространилось на все восточное славянство.[424]

Многие историки вели изыскания по определению географических пределов первоначальной Русской земли. Анализ летописных данных о географии ее был произведен М. Н. Тихомировым.[425] Работа по выборке и интерпретации летописных известий об этой Руси была продолжена А. Н. Насоновым. Определив города, относимые летописями к Русской земле в узком смысле, и выделив города и местности, которые не входили в ее территорию, исследователь попытался наметить пределы первоначальной Руси. Согласно А. Н. Насонову, она включала Киевскую область (без ареалов древлян и дреговичей) и Черниговщину (без северных окраин, но с Переяславской волостью). В правобережной части Среднего Поднепровья, к югу от области древлян эта Русская земля нешироким клином простиралась до верховьев Горыни. Исследователь рассматривал Русскую землю в узком значении территориальным ядром Древнерусского государства.[426]

Проблема территории первоначальной Русской земли исследовалась также Б. А. Рыбаковым, которым был привлечен более обширный летописный материал. В результате исследователь утверждал, что Русская земля в узком значении занимала всю левобережную часть Среднего Поднепровья, а на правобережье — сравнительно небольшой регион в округе Киева и нижнего течения р. Рось.[427]

Позднее на тех же летописных материалах вопрос о географии Русской земли в узком значении анализировался В. А. Кучкиным. Он не согласился с Б. А. Рыбаковым в принадлежности к этой земле некоторых городов Днепровского Левобережья и пограничья Киевской земли со степным миром. Зато этот исследователь счел возможным отнести к первоначальной Руси некоторые города на водоразделе Припяти с Южным Бугом и Днестром, расширив ее территорию до пограничья Киевской и Галицкой земель.[428]

Основанием для отнесения к Русской земле в узком значении городов Бужеска, Шумеска, Тихомля, Выгожева, Гнойницы, Божеского и Межибожья послужила информация летописей о событиях, имевших место около середины XII в. на Киевско-Галичском пограничье. В летописях названные города действительно причисляются к Русской земле, но никак не могут быть идентифицированы с первоначальной Русью. В XI и в первых десятилетиях XII в. Галицкое княжество вело вполне самостоятельную политическую жизнь по отношению к Киеву и, таким образом, оставалось вне пределов Древнерусского государства — Русской земли в широком значении того времени. Киевский князь Изяслав Мстиславич направил в 1148 г. Ростислава в Божский для охраны юго-западного рубежа Древнерусского государства (Русской земли того времени, а не первоначальной Руси). В 1152 г. Изяслав Мстиславич воевал с галицким князем Владимиром Володарьевичем и требовал от него возвращения городов Бужеска, Шумеска, Тихомля, Выгожева и Гнойницы, поскольку это «Руски города», «Рускои волости». Опять-таки здесь речь идет явно о городах и волостях Древнерусского государства, то есть о Русской земле в широком значении. Они были временно захвачены галицким князем, и Киевская Русь требовала их возвращения.

Для определения территории Русской земли в узком значении при анализе летописных данных наиболее надежным является метод исключения, поскольку области и города, не входящие в первоначальную Русь, называются достаточно определенно. Таковыми являются, бесспорно, Новгород и его земля, Ростово-Суздальская, Рязанская, Муромская, Полоцкая, Смоленская и Галицкая земли. Достоверно не входили в состав Русской земли в узком значении также ареалы древлян, волынян, дреговичей, хорватов и тиверцев. Исключив все эти области из первоначальной Русской земли, остается территория расселения руси — племенного образования, представленного волынцевской культурой, а также роменской, боршевской и окской культурами IX в. Все города и земли, принадлежность которых к Русской земле в узком значении не вызывает никаких сомнений, находятся в ареале племени русь.

Это славянское племя не упоминается в этногеографическом введении Повести временных лет. Летописцу не были известны и анты. Очевидно, что эти праславянские племена ко второй половине XI — начале XII в., когда составлялись первые летописи, сошли с исторической сцены. Вместо них фигурировали вышедшие из среды антов хорваты, уличи и тиверцы, вышедшие из среды руси северяне, вятичи и радимичи. Может быть, племя русь зафиксировано русскими летописями только под 904 годом: «… Игорь же совокупивъ во многи, варяги, русь, и поляны, словени, и кривичи, и теверьце, и печенеги наа, и тали у них поя, поиде на Греки в лодьях и на конихъ…»[429] Здесь русь — такое же племенное образование, как кривичи, новгородские словене, тиверцы, варяги-норманны или печенеги.

О происхождении этнонима русь в литературе высказано множество предположений.[430] Сведения об этом в русских летописях противоречивы. Под 862 годом Повесть временных лет сообщает, что «русь, чюдь, словени и кривичи и вси» решили пригласить князей из-за моря и обратились «к варягам, к руси». «И оть техъ варягъ прозвася Руская земля».[431] Эта информация послужила основанием мнения о скандинавском происхождении этнонима русь, которое длительное время доминировало в научной литературе и бытует в настоящее время. Однако под 882 годом Повесть временных лет сообщает, что Олег, организуя поход из Новгорода в Среднее Поднепровье, берёт в своё войско «многи варяги, чюдь, словени, мерю, весь, кривичи». Руси в составе дружины Олега не было, и только после утверждения Олега в Киеве «варязи и словени и прочи прозвашася русью».[432] Здесь утверждается южное начало рассматриваемого этнонима, и исторически это оказывается теперь достаточно оправданным. В днепровско-донском ареале проживало праславянское племя русь, которое и дало имя государственному образованию с центром в Киеве.

Поляне первоначально были территориальным образованием дулебской племенной группы славян, представленной пражско-корчакской и луки-райковецкой культурами. Ареалом их был сравнительно небольшой регион киевского поречья Днепра с Ирпенью на левобережье и нижней Десной на правом берегу.[433] На рубеже VII и VIII вв., как свидетельствуют материалы археологии, регион полян был затронут миграцией средневолжских славян и стал частью территории руси, носителей волынцевской культуры. Поляне стали русами, что находит подтверждение в летописной фразе «поляне ныне зовомая русь».

Племени русь в Скандинавии никогда не было. Согласно изысканиям А. А. Шахматова, написание «к руси» в Повести временных лет под 862 годом является более поздней вставкой. Исследователи, отстаивающие мнение о скандинавском происхождении рассматриваемого этнонима, исходным для его становления считали западнофинский термин Ruotsi/Rootsi, прилагаемый к Швеции. В славянской среде он будто бы перешел в этноним русь. Этой точки зрения придерживались многие исследования, в том числе и такие крупные научные авторитеты, как А. А. Шахматов и М. Фасмер.[434]

Однако сам термин Ruotsi/Rootsi не является собственно финским, это западнофинское заимствование из древнегерманского. В этой связи в литературе высказана догадка, что основой его послужила древнегерманская лексема rops ‘гребцы’, ставшая самоназванием скандинавов, которые приплывали в западнофинские земли. Отсюда будто бы и прибалтийско-финское название шведов Ruotsi/Rootsi. Последнее в Восточной Европе трансформировалось в термин русь, имевший на первых порах этносоциальное содержание — так звались представители дружинного сословия независимо от этноязыкового происхождения. Постепенно, как полагают сторонники гипотезы о скандинавском начале этнонима русь, происходил процесс размывания ранее четко выраженной приуроченности понятия русь к скандинавам и оно было перенесено на всех жителей Древнерусского государства.[435]

Археологу трудно согласиться с такими построениями. Некоторые натяжки в них видят и филологи.

Ещё в XIX в. было высказано предположение об иранском начале этнонима русы — от иранского ors, uors ‘белый’.[436] В наше время известный иранист В. И. Абаев аргументированно показал соответствие этнонима русь с основой иранского происхождения *rauka-/*ruk- ‘свет, белый, блестеть’ (осетин, ruxs/roxs ‘светлый’, персид. ruxs ‘сияние’).[437]

Лингво-топонимические изыскания О. Н. Трубачева показали, что наряду с обширным иранским этническим элементом в Севернопрпчерно-морских землях длительное время сохранялся индоарийский компонент.[438] Исследователь выводит этноним русь из местной индоарийской основы *ruksa/*ru(s)sa ‘светлый, белый’. В византийских исторических сочинениях этноним русь пишется через −о- и с двойственной огласовкой Русь/Россия. В этой связи О. Н. Трубачёв отмечает, что в севернопричерноморских топонимических материалах изначально представлены оба варианта — на −о- и на −у- и, следовательно, в греческом написании имеются давние северопонтииские корни.[439]

Положение лингвистов об иранском происхождении этнонима русь ныне приобретает надежную историко-археологическую подоснову. Русь — ославяненный, первоначально неславянский этноним, вошедший в обиход в славянском мире в позднеримское время, когда в условиях славяно-иранского симбиоза формировались анты. Тогда же славянами были восприняты и другие этнонимы иранского происхождения — анты, сербы, хорваты и другие. В период гуннского нашествия носители этнонима русь мигрировали в Среднее Поволжье, где создали имепьковскую культуру. Через три столетия они вынуждены были переселиться в Левобережноднепровско-Донской регион, где представлены волынцевской культурой. Место их проживания здесь фиксируется в летописях как Русская земля (в узком значении).

В первой половине IX в. русы создали свое государственное образование. Об этом говорят независимые свидетельства восточных и западноевропейского источников. Так, в «Книге дорогих ценностей» арабский ученый Ибн Русте сообщает, что у русов «есть царь, называемый хакан русов».[440] Эта книга была написана в самом начале X в., но содержащаяся в ней информация о хазарах, мадьярах, болгарах, буртасах, славянах и русах восходит к так называемой «Анонимной записке», которая была использована еще в труде арабского писателя середины IX в. Ибн Хордадбеха или ал-Джайхани, и, следовательно, относится ко времени не позднее первой половины IX в. О таком же титуле правителя русов писал («и падишаха русов зовут хакан русов») и автор сочинения «Маджмал ат-таварих».[441] Согласно «Вертинским анналам» — произведению IX в., принадлежащему перу официального историографа Франкской империи Пруденция, — в составе византийской миссии, прибывшей в 839 г. к императору Людовику Благочестивому, находились послы кагана руссов.[442]

Каких-либо сомнений в существовании в первой половине IX в. каганата русов, кажется, не должно быть. Об этом раннегосударственном образовании исследователями высказаны весьма различные предположения. Одни из них (А. А. Шахматов, А. А. Васильев, Дж. Бери и другие) полагали, что Русский каганат находился в Новгородской земле и его создателями были норманны-русы.[443] Главным городом его исследователи обычно считали Новгород. А. А. Шахматов связывал каганат русов с островом Рус арабских источников и локализовал его в Старой Руссе, бывшей в то время, по его представлениям, поселением — колонией скандинавов. Разбойничье-купеческой организацией норманнов и было образовано государство — Русский каганат.

Это полугосударственное образование IX в. во главе с русами-норманнами помещал несколько неопределенно где-то на севере или северо-востоке Восточно-Европейской равнины и А. Стендер-Петерсен.[444]

Подобная точка зрения недавно изложена К. Цукерманом. Основным аргументом в его построениях является то, что русы — это скандинавы. А если это так, то Русский каганат 30-х гг. IX в. мог находиться только в Новгородской земле, поскольку скандинавов в это время еще не было в Среднеднепровских землях. Каганат русов, утверждает этот исследователь, сложился в условиях экспансии скандинавов-русов в Ильменский регион, и они стали контролировать торговлю между Северной Европой и странами Востока. Основным центром Русского каганата, по мнению К. Цукермана, были Новгородское (Рюриково) городище, другими исследователями он локализуется в Поволховье — Ладоге или Холопьем городище.[445]

Согласно П. П. Смирнову, каганат русов следует помещать в Волго-Окском междуречье. Этноним русь этот историк связывал с Волгой, которая в трудах Птолемея известна как река Ра, а в рассматриваемое время была торговой магистралью, связывавшей Северную Европу с Арабским Востоком. П. П. Смирнов считал Русский каганат тождественным Волжскому каганату.[446]

Современные археологические материалы говорят о невероятности таких построений. Новгород Великий, как свидетельствуют его раскопки, был основан только в первой половине X в., Новгородское (Рюриково) городище, как довольно надежно свидетельствуют его многолетние археологические исследования, в первой половине IX в. еще не функционировало, Старой Руссы в те столетия еще явно не существовало. Во время Русского каганата не функционировал и Волжский торговый путь. Первые контакты Северной Европы со странами Востока в IX столетии, как показывает нумизматический материал, осуществлялись по рекам Донского бассейна.

На основании современных археологических материалов должна быть отвергнута и мысль о нахождении Русского каганата первой половины IX в. в регионе верхней Волги. Недавно О. Прицак локализовал его на Волге в регионе Ростова — Ярославля и утверждал, что это политическое образование будто бы контролировало торговый путь от Балтики по Оке к Северскому Донцу и далее к Черному морю. Это была территория финской мери, которая платила дань осевшим здесь завоевателям русам-норманнам.[447] Археологическими данными подобные догадки никак не оправданы. Это было отмечено комментатором русского издания книги Н. Голба и О. Прицака.

Ещё около 50 лет назад Г. В. Вернадский, отвергая мысль исследователей, связывавших каганат русов с севером Восточной Европы, указывал на два обстоятельства, препятствующих этому: 1) невозможность руководства активными торговыми и военными операциями русов в Причерноморье и Прикаспии, а тем более на Среднем Востоке; 2) титул правителя государства русов явно был позаимствован у хазар, и, следовательно, они должны были быть соседями. Этот историк полагал, что Русский каганат первой половины IX в. находился в Приазовье и его основателями были русы — потомки местного аланского населения и скандинавы, будто бы появившиеся в этом регионе уже в середине VIII в.[448]

А. П. Новосельцев полагал, что каганат русов первоначально возник в северной части восточнославянской территории, в том регионе, где властвовали варяги-скандинавы. Позднее сфера его влияния распространилась на юг до Среднего Поднепровья.[449] Г. С. Лебедев высказал догадку, не пытаясь как-то ее аргументировать, о том, что территория Русского каганата простиралась от Балтики до Среднего Поднепровья и его столицей был Киев.[450]

Большинство же исследователей локализовало каганат русов в Среднем Поднепровье и рассматривало это племя как славянское. Для обоснования привлекались названия среднеднепровских рек, созвучных с этим этнонимом, — Рось, Росава и др., предполагалась связь русов с проживавшими ранее в этих землях роксаланами и росомонами. Ныне такие догадки имеют чисто историографический интерес. Б. А. Рыбаков для локализации русов в Среднем Поднепровье пытался привлечь археологические материалы, правда, более раннего времени (VI–VII вв.). Им утверждалась мысль о сложении летописной Русской земли в узком значении на основе территории племени руссов.[451] Среднеднепровское положение Русского каганата предполагали в своих исследованиях В. Т. Пашуто, А. Н. Сахаров, Г. Ловмяньский, И. П. Шаскольский и некоторые другие исследователи.[452] Где-то в Среднем Поднепровье на пограничных землях с Хазарией помещал русов и М. И. Артамонов. Однако он отрицал их славянскую принадлежность, полагая, что это было местное дославянское племя.[453]

Рассмотренные выше археологические материалы позволяют достаточно определенно утверждать, что создателями Русского каганата первой половины IX в. были русы — носители волынцевских древностей и эволюционировавших на их основе роменской, боршевской и окской культур.

Титул кагана (тюрк, хакан) был, несомненно, позаимствован русами у своих соседей хазар. В среде кочевых племен и в государственных образованиях с оседло-кочевым населением, каковым была Хазария, этот титул означал правителя весьма высокого ранга и, как показал А. П. Новосельцев, приравнивался к европейскому титулу императора. Этот титул был унаследован великими князьями Киевской Руси. В «Слове о законе и благодати», написанном в 30–40-е гг. XI в. священником церкви в Берестове Иларионом (позднее — митрополит), киевский князь Владимир Святославич — креститель Руси — назван «великим каганом нашей земли».[454] Этот титул государя в древнерусском обществе был вытеснен термином князь, который, как утверждает исследователь летописной лексики А. С. Львов, был устным заимствованием из моравско-панноиских диалектов славян Подунавья.[455] Как показано ниже, значительные массы славян из Дунайского региона действительно расселились на Восточно-Европейской равнине после краха Великоморавской державы и могли занести в восточнославянскую лексику этот и другие термины.

Титул каган, который получил глава политического образования русов, указывает на становление в их земле ранней государственности. Строительство Саркелской крепости и возведение каменных фортификаций с помощью византийских мастеров на пограничье Хазарского государства с Русским каганатом (рис. 58) свидетельствуют о возрастающей роли последнего, вступившего в соперничество с мощной Хазарией.

Исторические данные не дают ответа на вопрос о времени оформления государства русов. Г. В. Вернадский, локализуя Русский каганат в Азовском регионе, датировал это событие временем около 825 г., когда Хазарское государство испытывало некоторые затруднения в связи с военной активизацией Арабского халифата.[456] Нумизматические находки, о которых речь пойдет ниже, допускают более раннее становление каганата русов, в начале IX в.

Каменные крепости, выстроенные на северо-западных рубежах Хазарского государства, создали неблагоприятную ситуацию для русов. Эти фортификации могли быть использованы Хазарией не только для сдерживания экспансии Русского каганата в южном направлении, но и для грабительско-захватнических вылазок в глубь территории русов. Эта ситуация, нужно полагать, вынудила правителей Русского каганата отправить в 838 г. (вскоре после возведения крепостей на хазарско-славянских рубежах или, может быть, когда оно не было еще завершено) посольскую миссию в Византию. В собственно византийских источниках информации об этом нет. Однако об этом свидетельствуют «Вертинские анналы». В них, как уже говорилось, сообщается, что в 839 г. в столицу Франкского государства Ингельгейм к императору Людовику Благочестивому из Византии прибыло посольство, к которому были присоединены лица, утверждавшие, что их в Константинополь послал правитель русов — каган с целью установления дружбы.

Эта миссия Русского каганата в Константинополь, видимо, не была успешной. В то время шла война Византии с арабами. В 837–838 гг. византийские войска потерпели ряд поражений в Малой Азии, возникла угроза арабского похода на столицу Империи. В такой ситуации Византия была заинтересована в хороших отношениях с Хазарским государством, установившихся в результате экспедиции Петроны Каматира, и, естественно, не могла налаживать дружеские отношения с его врагом — русами. Нужно полагать, что посланники кагана русов были встречены в Константинополе прохладно, и им пришлось возвращаться ни с чем.

Невозможно сказать, каков был состав посольства Русского каганата 838 г. Если среди миссии были славяне-русы, то они вернулись в Днепровско-Донские земли и доложили кагану о результатах поездки в Константинополь. Но были в составе этого посольства и скандинавы. Византийский император Феофил в письме Людовику Благочестивому просил предоставить послам кагана русов возможность вернуться на родину, так как земли, которыми они следовали в Византию, оказались занятыми «дикими и бесчеловечными племенами». Во Франкском государстве, очевидно, знали о Русском каганате. Послы кагана русов были допрошены, и установлено, что они не были русами, а принадлежат к «народе свеонов». Император, воевавший с норманнами, по-видимому, заподозрил послов в шпионаже и задержал до выяснения истинных целей прибытия в Ингельгейм. Если при расследовании послы окажутся невиновными, писал Людовик в ответном послании Феофилу, то он отпустит их или вернет обратно в Византию. О дальнейшей судьбе этих послов кагана русов источник не сообщает. Из информации «Вертинских анналов» очевидно, что Людовик не видел никакой связи между народом русы, Русским каганатом и Скандинавией, куда направлялись задержанные послы. Нет ничего удивительного в том, что послы Русского каганата назвались русами. Позднее, как свидетельствуют русские летописи, варяги-скандинавы нередко представительствовали от имени Киевской Руси, объявляя: «Мы от рода Рускаго послы…» Присутствие скандинавов в Русском каганате первой половины IX в. археологически не документируется. Сообщение «Вертинских анналов» — первое свидетельство привлечения норманнов на службу кагану русов. Направленные в Византию в составе посольства кагана, они в силу каких-то обстоятельств, может быть боясь гнева властителя русов, решили не возвращаться в Днепровско-Донской регион.

Направление посольства в 838 г. к византийскому императору — безусловное свидетельство оформления государственности в славянской среде Днепровско-Донского региона. Нельзя не согласиться с Г. Г. Литавриным, оценивающим эту миссию как начало непосредственных контактов Руси с Константинополем, как попытку установить дипломатические отношения Руси с Византией.[457]

Вслед за безуспешной попыткой установить контакты с Византией последовала военная акция Русского каганата. Об этом рассказывает «Житие святого Георгия Амастридского». Русы направили свои боевые флотилии на малоазийское побережье Черного моря. Начав с Препонтиды, они разорили ряд византийских городов. Основным объектом нападения русов стала Амастрида — главный город Пафлагонии. Из этого города происходили строители Саркела и хазарских крепостей на пограничье с Русским каганатом. Эта акция, по-видимому, была своеобразным ответом-местью за возведение преграды в торговых сношениях руси со странами Востока.

В заключительной части «Жития» рассказывается о чуде, случившемся в Амастриде, в храме у гробницы Георгия Амастридского. «Враги избивали всех подряд, не жалея ни старцев, ни младенцев. Храмы разрушались, святыни осквернялись, а на их месте совершались беззаконные жертвоприношения и то древнее таврическое избиение иноземцев, возобновленное ими, — резня дев, мужей и жен». Вступив в храм, росы решили раскопать гробницу, полагая найти там богатства, но внезапно потеряли способность двигаться. «Их игемон расспросил „одного из уведённых в рабство“, какая тайная сила была способна совершить подобное. Тот поведал о могуществе истинного Бога Добра, которому подвластно все и который одобряет лишь благие деяния, в отличие от ложных богов, которым поклоняются и приносят жертвы варвары. Они оскорбили своими руками гроб святого и должны теперь, чтобы избавиться от Божьего гнева, умилостивить Бога с помощью христиан, а именно — освободить пленных, оказать почтение церквам и позволить совершить службу. Игемон росов выполнил все, и они обрели подвижность. „И происходит некое их примирение и соглашение с христианами“». Варвары прекратили бесчинства. Росы, поклоняющиеся рощам, лугам, источникам и деревьям, проявили почтение к божественным храмам.[458]

«Житие святого Георгия Амастридского», дошедшее до нас в греческой рукописи X в., было обстоятельно исследовано В. Г. Васильевским, установившим, что оригинал был создан в IX в.[459] Отсутствие в «Житии», отмечал исследователь, упоминания икон указывает на то, что его создание относится к «иконоборческому периоду», который завершился со смертью императора-«иконоборца» Феофила в 842 г. Согласно В. Г. Васильевскому, «Житие» написано автором известных церковных произведений той поры — Игнатием (митрополит в Никее с 830 г.). Время похода русов на Амастриду историк определял до 842 г. Имя руси в то время, утверждал он, было не только известным, но и широко распространенным в Причерноморском регионе.

Выводы В. Г. Васильевского были поддержаны многими исследователями, в том числе Ф. И. Успенским, Е. Е. Голубинским, В. А. Пархоменко, Г. Ловмяньским, Г. В. Вернадским (определяет время похода русов на Амастриду 840 г.) и другими. И. Шевченко основательно исследовал «Житие» с точки зрения текстологии, лексики, стиля и литературной традиции и подтвердил правоту выводов В. Г. Васильевского.[460] Вместе с тем эта концепция вызвала длительную дискуссию, выдвинуты были доводы против заключения В. Г. Васильевского. Все они недавно были основательно проанализированы Г. Г. Литавриным, который, подводя итоги дискуссии, заключил: «Итак, система доказательств достоверности показаний ЖГА (Жития Георгия Амастридского), разработанная Васильевским с исторической точки зрения и Шевченко — с текстологической, остается на сегодняшний день, на мой взгляд, непоколеблённой».[461]

Г. Г. Литаврин подтверждает и выводы В. Г. Васильевского о реальности описанного в «Житии Стефана Сурожского» нападения русов в начале IX в. на города южного побережья Крыма «от Корсуня до Корча» (от Херсона до Керчи), завершившегося на десятый день штурмом Сурожа.[462] В «Житии» рассказывается, что при попытке русской рати, пришедшей из Новгорода, осквернить могилу Стефана Сурожского в храме Святой Софии (это произошло через небольшое число лет после смерти святого, умершего около 787 г.) предводителя ее Бравлина поразил припадок. Повинуясь повелению старца, напавшего на него, князь русов распорядился вернуть награбленное, освободить плененных мужчин, женщин и детей и крестился вместе со своими боярами. Когда все это было выполнено, здоровье вернулось к князю, и он с войском покинул Крым. Это описание содержится в поздней славянской версии греческого пространного жития Стефана Сурожского. При переработке версия обросла дополнениями — появился Новгород, откуда будто бы вышло войско русов, имя князя, вероятно, было искажено — в остальном, как полагают В. Г. Васильевский и Г. Г. Литаврин, автор славянской рукописи рабски следовал оригиналу.

В 860 г. русы совершают нападение на Константинополь. В это время Византийская империя находилась в затруднительном положении. Годом раньше ее войска в сражениях с Арабским халифатом потерпели сокрушительное поражение. Едва избежав пленения, император Михаил III в спешном порядке провел подготовку к новой кампании и в начале 860 г. повел войска против арабов. Неспокойной была ситуация и внутри Византии. Обострилась борьба с павликианами, которые, обосновавшись в западной части Армении, поддерживали военные действия арабов. Этим и воспользовались русы, которые ранним утром 18 июня появились у стен византийской столицы. Несомненно, русы были информированы о ситуации в Византии, М. Д. Приселков даже высказал догадку о возможной договоренности их с арабами о синхронности боевых действий.

Подойдя к Константинополю со стороны моря на 200 судах, русы высадились и стали грабить окрестные монастыри и дворцы. Не исключено, что если бы они решились штурмовать город, то могли бы взять его. Однако 25 июня русы сняли осаду Константинополя, и их флотилии направились в обратный путь.

Это нападение русов на Константинополь стало масштабным событием в византийской истории. Оно оставило заметный след среди современников, было зафиксировано видными деятелями Империи, да и позднее к нему не раз обращались византийские историки X–XII вв.

Сведения о нападении русов в 860 г. на Константинополь содержатся прежде всего в двух проповедях патриарха Фотия, непосредственного участника этого события.[463] В первой, обращенной к константинопольцам, произнесенной в храме Богородицы во Влахернах во время осады города (по мнению Л. Мюллера, в воскресенье 23 июня), подчеркивается неожиданность появления русов, полная неподготовленность византийцев к отражению набега. Фотий утверждал мысль, что нападение варваров и грозящая гибель городу — кара Господняя за грехи ромеев. Вторая проповедь была произнесена Фотием вскоре после отхода русов от столицы Империи. «Когда море тихо и безмятежно расстилалось, — говорил он, — … мы увидели врагов наших удаляющимися…» «Ушли те, для которых некогда одна молва о ромеях казалась грозою», народ, «насколько ранее невиданный, незнатный и по имени вплоть до нападения на нас незнаемый, настолько он нам глыбу позора и поношений припечатал… незнаемый, но от нападения на нас обретший имя и, незнатный, знатным оказавшийся, низкий и бедствующий, но поднявшийся на блестящую высоту и к великому богатству, народ, где-то далеко от нас поселившийся, варварский, бродячий, дерзость обретающий в оружии, неохраняемый, необузданный, в стратегии несведущий…»[464]

О нападении русов на Константинополь сообщает также Никита Пафлагонский в «Житии святого Игнатия-патриарха», написанном вскоре носче смерти Игнатия в 877 г. Он упоминает еще о том, что тогда же русы совершили нападение на Принцевы острова, находящиеся в 100 км от византийской столицы.[465] Осенью 860 г. для участия в соборе по делу Игнатия в Константинополь, только что переживший набег русов, римским папой Николаем I были направлены легаты, от которых Риму стало известно об июньских событиях. В письме папы императору Михаилу III, датированном 28 сентября 865 г., содержится упрек за то, что враги, дойдя до стен Константинополя, натворили множество бед, погубили немало людей, сожгли церкви и ушли неотомщёнными.[466]

Сведения о нападении русов на византийскую столицу в 860 г. имеются в хрониках Миеона Логофета и в «Продолжателе Феофана». В последней сообщается, что русы (из контекста вытекает — до 860 г.) опустошили византийские земли, предали огню Евксинский Понт и теперь окружили стольный город. Событие 860 г. отражено также в византийских произведениях XI–XII вв. — Льва Грамматика, Михаила Глики, Иоанна Зонары и Иоанна Скилицы.

Рассказ о нашествии русов на Константинополь, основанный на хронике «Продолжателя Амартола», имеется и в Повести временных лег (под 852 г., но очевидно, что первые даты в русских летописях недостоверны).[467] Сообщается, что византийский император, оповещенный о нападении русов, вернулся в осажденный город и принял участие в церкоиных процессиях с покровами Богородицы. Произошло чудо, обусловленное погружением в море полы покровы, — разразился шторм, потопивший суда флотилии русов. О последнем не упоминает Фотий, более того, он говорит, что при отступлении русов море было тихим и безмятежным. Буря — несомненно развитие идеи чудодейственного вмешательства Богородицы. Повесть временных лет говорит об участии в походе русов Ас-кольда и Дира, что многими исследователями отрицается.[468]

Новейший анализ источников и обширной литературы о нападении русов на Константинополь в 860 г. выполнен Г. Г. Литавриным.[469] Можно согласиться с его выводами относительно целей похода русов. Исследователь пишет, что русы «испытывали настоятельную необходимость отстоять свое место в системе государств, причем наиболее крупных и сильных, обозначить свои границы и свои интересы, предъявить свои претензии на международной арене. Все это в условиях того времени можно было сделать, только продемонстрировав свой воинский потенциал. Чтобы заставить считаться с собой, надо было первому нанести удар и обнаружить готовность его повторить. Иначе не было никаких надежд на то, что такие державы, как Византия, вступят с новым политическим образованием в дипломатические (включая торговые) отношения».[470] Касаясь вопроса о снятии осады византийской столицы и уходе русов, Г. Г. Литаврин, указывая на заявление Фотия об обретении русами огромных богатств, полагает, как, впрочем, и другие исследователи, что русы получили богатый выкуп от императора и захватили огромную добычу в окрестностях Константинополя.

Не исключено, что были и какие-то дипломатические договоренности. Г. Г. Литаврин допускает, что руководители похода 860 г. знали, что послы правителей русов в 838/839 г. добились каких-то уступок от императора Феофила, и теперь русы пытались возобновить их. В Окружном послании Фотия восточным архиереям 867 г. сообщается, что «народ Рос, который, поработив народы вокруг себя и поэтому вообразив чрезмерное, и на ромейскую державу руку поднял. Но вообще теперь и они сменили на чистое и непорочное исповедание христиан эллинскую и безбожную веру… они и епископа и пастыря приняли и совершают с большим тщанием и заботой обряды христианские».[471] В принятии верхушкой русов христианской религии, по-видимому, нужно видеть упорядочение общения с Византией, установление дипломатических и торговых контактов.

Поход русов 860 г. на Константинополь мог быть подготовлен только в Русском каганате Днепровско-Донского региона. Высказываемые иногда в литературе догадки о том, что нападение на византийскую столицу было осуществлено норманнами из Скандинавии, должны быть отвергнуты и по историческим,[472] и по археологическим соображениям. Если византийские историки X в., в том числе и Константин Багрянородный, называли норманнов Восточной Европы русами, то это никак не может быть поводом для утверждения, что восточноевропейские русы первой половины и середины IX в. были скандинавами. Археологические материалы отчетливо показывают, что до последних десятилетий IX в. скандинавы не могли играть заметной роли в южнорусских землях. Скандинавские древности первой половины и середины IX в. встречены только на двух поселениях северной части Восточно-Европейской равнины — Старой Ладоге и Сарском городище под Ростовом Ярославским. Ситуация коренным образом изменилась в X в. Норманны широко распространились на восточнославянской территории — скандинавские находки в количестве около 1000 обнаружены в более чем 60 пунктах. Варяги стали играть активные роли в военных, административных, дипломатических и торговых делах Древней Руси, такие же, какие ранее принадлежали русам. Русский каганат к последним десятилетиям IX в. сошел со сцены. В Византии варяги в X в. представлялись русами, а этот этноним еще не упрочился во всем восточнославянском мире, славяне Восточно-Европейской равнины называли себя славянами, кривичами, вятичами и иными племенными именами. В такой ситуации в Византии в X в. и могло сложиться представление о русах как о жителях Киевской Руси, с одной стороны, и как о выходцах из Скандинавии — с другой.

Нападение русов на Константинополь в 860 г. было неординарным событием как в византийской, так и в русской истории. Оно оповестило мир, что на исторической арене появилось новое крупное военно-политическое образование. В Повести временных лет в этой связи записано: «Наченшю Михаилу царствовати, нача ся прозывати Руска земля. О семъ бо уведахомъ, яко при семъ цари приходиша Русь на Царьгородъ, яко же пишется в летописаньи гречьстемъ».[473]

Каганат русов в середине IX в. был известным раннегосударственным образованием. В 40–50 гг. IX в., как свидетельствуют источники, Арабский халифат усилил репрессии в Закавказье. После гибели арабского наместника в борьбе с армянами халиф распорядился сформировать крупное войско во главе с полководцем Бугой Старшим. Последний сначала учинил резню среди армян, а затем захватил Тбилиси, убил эмира, разорил окрестности города и горцев Грузии. Далее Буга Старший разбил войско абхазского царя Феодосия и обрушился на ценар (санарийцев), проживавших в землях, прилегающих к Дарьяльскому ущелью. Санарийцы упорно защищались, но силы были неравными, и они, как сообщает «Книга стран», написанная в 853–854 гг. арабским историком и географом ал-Йа’куби, обратились за помощью к трем известным властителям того времени, которые могли бы оказать им военную поддержку против халифа. Этими властителями были «сахиб ар-Рум» (то есть император Византии), «сахиб ар-Хазар» (каган Хазарии) и «сахиб ас-Сакалиба» (государь славян).[474] Властителем славян в то время мог быть только глава Русского каганата, поскольку в Восточной Европе другого мощного политического образования славян тогда не было.[475]

Территория Русского каганата, по всей вероятности, в общих чертах соответствовала области расселения русов как она очерчивается по данным археологии. На западе она почти целиком охватывала бассейн Десны и сравнительно небольшую часть правобережья Днепра (округи Киева и Канева). Южные пределы раннегосударственного образования русов составляли земли верхних течений Сулы, Пела и Ворсклы, на юго-востоке граница проходила по рекам Северский Донец и Тихая Сосна. В состав каганата на востоке входили области воронежского и верхнего течения Дона, а на севере — Верхнее Поочье и правобережные районы рязанского течения Оки.

На территории руси активно развивались ремесла, прежде всего железоделательное и железообрабатывающее производства, о чем свидетельствуют находки на поселениях железных орудий труда, предметов вооружения и быта, шлаков, остатков горнов и сопел. Технологическое изучение продукции кузнецов роменской культуры указывает на поступательное развитие железообработки. Около половины исследованных изделий было отковано из кричного железа и мягкой сырцовой стали. Другая часть их выполнена с применением средне- и высокоуглеродной стали (цельностальные предметы или сваренные из железа и стали и затем термообработанные). Встречены и инструменты с наварными стальными рабочими частями.

Следы обработки цветных металлов наиболее изучены на Новотроицком городище, а орудия этого ремесла (льячки, тигли и литейные формочки) обнаружены на многих поселениях. В боршевской культуре, кроме того, было развито костерезное ремесло.

Однако основой экономики населения Русского каганата оставалось пашенное земледелие. Использовались не только легкие почвы приречных участков, но и тяжелые плодородные черноземы на плато. При раскопках поселений найдены железные наральники двух типов — широколопастные и иного вида, которые обычно использовались на старопахотных землях. Мотыгами и мотыжками возделывались приусадебные участки. Железные серпы имели совершенную форму, приближаясь к орудиям уборки урожая времени расцвета Древней Руси. Сроки пребывания участков земли под перелогом постепенно сокращались, что приводило к двуполью. На последнее указывают находки на памятниках роменской и боршевской культур разнообразных сортов пшеницы, ржи, проса, ячменя и овса, а также наличие среди зерновых злаков озимых сорняков.[476] Засвидетельствовано ещё выращивание гороха, бобов, репы, а также льна и конопли. На многих исследованных поселениях открыто большое число зерновых ям, выявлены также хозяйственные сооружения, состоящие из зерновых ям и ручных мельниц.

Земледелие дополнялось животноводством. Анализ остеологических материалов показывает, что первое место в составе стада домашних животных принадлежало крупному рогатому скоту, затем свинье и мелкому рогатому скоту.

Немаловажную роль играли и промыслы. От охотничьего снаряжения на поселениях сохранились многочисленные наконечники стрел и дротиков. Неоднократно встречены также железные рыболовные крючки, остроги, пешни, глиняные грузила. Если на поселениях южных районов территории Русского каганата в остеологических материалах доминируют кости домашних животных, то на многих поселениях лесных регионов значительный процент составляют кости диких животных. Так, на памятниках боршевской культуры на долю костей диких животных приходится до 50 %, а на отдельных поселениях эта доля превышает 60 %.[477] Это явный показатель большого значения охоты на лесных зверей. При этом следует иметь в виду, что на поселениях сосредотачиваются в основном костные остатки мясных животных, используемых населением в пищу (заяц, кабан, лось, косуля, благородный олень и др.), а следы охоты на пушных зверей остаются не документированными, поскольку шкурки с этих животных снимались охотниками, как правило, вне поселений. На поселениях боршевской культуры встречены только кости бобра, лисицы и выдры.

Восточные авторы достаточно определенно свидетельствуют, что основным товаром, вывозившимся из земли русов и славян, была пушнина. Большое число серебряных изделий и монет, найденных на рассматриваемой территории, как отмечал И. И. Ляпушкин, получено преимущественно за пушнину.[478] Находки костей верблюда в роменском ареале говорят о торговых караванах, приходивших сюда из далеких земель Востока.

Особого внимания заслуживают нумизматические находки IX столетия (рис. 59). Их картография показывает, что абсолютное большинство кладов куфических монет начального периода их обращения[479] в южной половине Восточной Европы приходится на земли Русского каганата. Подобных кладов вовсе нет в обширном славянском ареале к западу от Днепра. На территории Хазарского государства они единичны, и говорить о денежном обращении здесь не приходится.

Рис. 59. Распространение кладов арабских монет первого и второго периодов их обращения в Восточной Европе

1–10 — регионы славянских племенных образований:

1 — словен ильменских;

2 — кривичей псковских;

3 — кривичей смоленско-полоцких;

4 — мери;

5 — дулебской группы (волыняне, древляне, поляне, дреговичи);

6 — хорватов;

7 — тиверцев;

8 — бужан;

9 — уличей;

10 — русов — носителей волынцевской и эволюционировавших на их основе культур;

11 — территория салтово-маяцкой культуры (Хазарского каганата);

12 — область волжских болгар;

13 — летто-литовских племен;

14–23 — регионы финно-угорских племен:

14 — суми и еми;

15 — эстов и ливов;

16 — корелы;

17 — веси;

18 — заволочской чуди;

19 — муромы;

20 — мордвы;

21 — мари;

22 — удмуртов;

23 — коми-пермяков.

а — клады арабских монет первого периода (до 830 г.) их обращения (по В. Л. Янину);

б — клады арабских монет 830–890-х гг. (по В. Л. Янину, с дополнениями);

в — находки подражаний арабским дирхемам;

г — клады византийских монет IX в;

д — памятники первой половины IX в. с находками скандинавских вещей;

е — памятники второй половины IX в. со скандинавскими элементами.

Аналогичная картина наблюдается и при картографировании монетных кладов второй половины IX в.

В Днепровско-Донском регионе сконцентрированы и находки отдельных куфических монет первого периода их обращения в Восточной Европе. Они зафиксированы на городищах Донецком, Дуна, Новотроицком, Федяшево, на памятниках с напластованиями роменской и боршевской культур в Басовке, Великой Чугуевке, Городище, Гнездилове, Змееве, Карачевке, Купянске, Райгородке, Урыве, Федянино, а также в одном пункте на славяно-хазарском пограничье — на поселении салтово-маяцкой культуры в Верхнем Салтове.[480]

Всё это даёт основание утверждать, что ведущая роль в распространении восточной монеты на юге Восточно-Европейской равнины и, следовательно, в торговых операциях со странами Востока принадлежала до последних десятилетий IX в. Русскому каганату, а отнюдь не Хазарии. Через территорию последней проходили караванные пути, связывавшие Русь с Востоком, хазарская администрация взимала за транзит пошлинные сборы, о чем и свидетельствуют восточные авторы.

Как известно, в кладах дирхемов первой трети IX в. преобладают монеты, чеканенные в африканских центрах Арабского халифата, которые поступали в Восточную Европу караванными путями через Кавказ. Днепровская и Волжская водные магистрали в то время еще не функционировали. Согласно изысканиям В. Л. Янина, древнерусская денежно-весовая система складывалась на основе африканских дирхемов (они чеканились по норме около 2,73 грамма) — в гривне IX–X вв., имевшей вес 68,22 грамма, содержится 25 таких монет, а эта гривна в то время была равна 25 кунам. Это позволило исследователю утверждать, что становление древнейшей русской денежно-весовой системы восходит к IX в., поскольку позднее в Восточной Европе хождение получили дирхемы азиатской чеканки, которые весили уже около 2,85 грамма.[481] В таком случае зарождение древнерусской денежно-весовой системы следует отнести ко времени Русского каганата, именно на его территории сконцентрирована основная масса находок дирхемов африканской чеканки.

А. В. Назаренко не согласился с В. Л. Яниным, полагая, что в основе денежно-весовой единицы — золотника на Руси лежит арабский динар или византийская номисма (около 4,3 грамма золота). Ее возникновение в IX–X вв. было вызвано, по мнению исследователей, потребностью торговли как с Арабским Востоком, так и с Византией.[482] Но и в этом случае роль Русского каганата в IX в. оказывается определяющей. Согласно А. В. Назаренко, структура русского денежного счета IX в., благодаря устойчивости торговых контактов Руси с Баварской «восточной маркой», была заимствована в Баварии уже к рубежу IX–X столетий.

В начале XX в. австрийский нумизмат Цамбауэр в связи с восточноевропейскими находками подражаний арабским дирхемам высказал догадку об их связи с чеканкой монет, будто бы имевшей место в Хазарском государстве. Позднее эту мысль развивал А. А. Быков, полагавший, что в Хазарии в VIII–IX вв. действительно по мере надобности чеканилась своя монета по образцу арабских дирхемов.[483] С этим мнением согласился В. В. Кропоткин.[484] Осторожно по этому поводу высказался А. П. Новосельцев — вопрос о монетной чеканке в Хазарском государстве пока следует считать открытым.[485]

Картография находок подражаний куфическим монетам заставляет отказаться от таких предположений. Где они изготавливались, определить невозможно, но никак не в Хазарии.

В завершение нумизматического экскурса можно заметить, что находки византийских монет IX в. на юге Восточной Европы (число их, правда, невелико) также связываются с территорией раннегосударственного образования русов. В частности, только здесь встречены монеты императора Михаила III, в царствование которого русами было совершено первое нападение на Константинополь и Византии стала известна Русская земля.

Невозможно достаточно определенно сказать, где находился административный центр Русского каганата. Не исключено, что это раннегосударственное образование не имело такового, подобно тому как не было стольных пунктов в раннем Франкском государстве, где резиденции властителей были разбросаны по всей территории.

Но если в Русском каганате все же был административный центр, то им мог быть только Киев. Древнейшие культурные напластования в этом городе, выявленные на Старокиевской горе, датируются VIII–IX вв. Находки этого времени обнаружены еще на горах Детинке, Киселевке и Щековицы, а также на Подоле.[486] Непосредственно за рвом Старокиевского городища под позднейшими культурными напластованиями раскопками открыты остатки языческого могильника. Одно из его погребений (120, по нумерации М. К. Каргера) датируется второй четвертью IX в. Среди обнаруженных в нем находок имеются наременные накладки конской сбруи, изготовленные в технике инкрустации серебром по бронзовой основке, умело создающей впечатление сочетания серебра с золотом. По мнению С. С. Ширинского, они были изготовлены в киевской мастерской, которая функционировала со второй четверти IX в.[487]

В IX в. Киев, по всей вероятности, представлял агломерацию крупных поселений торгово-ремесленного характера. Аналогичные поселенческие агломерации были основами становления Праги, Нитравы и некоторых других городов Среднего Подунавья.[488] Другого крупного центра, подобного Киеву, на территории Русского каганата не было.[489]

Можно согласиться с теми исследователями, которые полагают, что военный поход русов 860 г. на Константинополь был организован из региона Киева.

Последний период в истории Русского каганата остается туманным. Поход 860 г., как известно, вызвал усиление дипломатической активности Византийской империи. В Хазарию было направлено греческое посольство.[490] Его результаты остаются неизвестными. Русские летописи сообщают, что накануне образования Киевской Руси поляне, северяне и вятичи, то есть племена, составившие племенное образование русов, платили дань хазарам.[491] Под 885 годом говорится и о взимании хазарами дани с радимичей.[492] Когда были установлены эти даннические отношения, сказать невозможно. Во всяком случае не в период активной деятельности Русского каганата. Встречаемость на некоторых памятниках волынцевской культуры, преимущественно на её южных окраинах, салтово-маяцкой керамики никак не может быть использована для утверждений о сильном хазарском влиянии и установлении даннических отношений. На территории салтово-маяцкой культуры славянские культурные элементы более существенны, однако это не может быть доводом для построений о взимании русами дани с населения Хазарского каганата.

Не исключено, что славяне, входившие в каганат, в 60–70-х гг. IX и. попали в данническую зависимость от Хазарии. Под натиском последней Русский каганат мог распасться на отдельные племенные части, чем и воспользовалась Хазария. Полянами при этом было создано «племенное княжение» с центром в Киеве, где вскоре появились Аскольд и Дир.

В 882 г. Олег, подойдя к Киеву, выдал себя за купца и с помощью этой уловки овладел городом. Очевидно, Киев в это время был уже значительным торговым центром, пребывание иноземных купцов в котором было ординарным явлением. Киевская Русь в последние десятилетия IX в. стала наследницей Русского каганата.

Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Мария Гимбутас.
Славяне. Сыны Перуна

Игорь Фроянов.
Рабство и данничество у восточных славян

Валентин Седов.
Происхождение и ранняя история славян

В.Я. Петрухин, Д.С. Раевский.
Очерки истории народов России в древности и раннем Средневековье
e-mail: historylib@yandex.ru
X