Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
Томас Даунинг Кендрик.   Друиды

Глава II. Предыстория

Из сочинений античных историков мы узнаем, что родиной друидизма считалась Британия и что его жрецы в Галлии славились как философы еще в начале II в. до н. э. В сущности, непосредственно о британских друидах нам известно только то, что жрецы, носившие такое название, обитали на острове Англси в I в. н. э.; однако мы располагаем гораздо большим, хотя и ограниченным объемом информации о галльских друидах, которые занимали весьма важное положение в галльском обществе до времен Цезаря, хотя вскоре после этого они утратили всякую власть.

К этому небольшому запасу сведений добавляется утверждение, что друидов не было в землях германцев; следует также отметить, что отсутствуют литературные свидетельства их существования в Италии и Испании.

Таким образом, можно сказать, что период их наивысшего расцвета относится к нескольким последним столетиям до н. э. и что сфера их влияния ограничивалась Галлией и Британией. Вследствие этого обычно считается, что они были жрецами у кельтов или, точнее, у британской и галльской ветвей кельтоязычных народов, ибо период их наибольшего влияния достаточно точно соответствует эпохе кельтского доминирования в Западной Европе; а само слово «друид» в таких формах, как drui, drai, draoi, dryw, сохранилось в современных и средневековых кельтских языках.

Вопрос о связи между кельтами и друидами имеет большое значение для разрешения проблемы происхождения друидизма, и его изучение, естественно, будет находиться в центре нашего внимания; однако к нему нельзя подойти напрямик. В действительности лучше отложить обсуждение этой темы и рассмотреть прежде две другие задачи, стоящие перед исследователями древних друидов. В первую очередь нам необходимо познакомиться с народами, населявшими Галлию и Британию до друидов и вместе с ними, и в то же время попытаться дать оценку чужеземным влияниям, которые, вероятно, затрагивали их деятельность и верования; во-вторых, следует подробно изучить античные свидетельства, относящиеся к самим друидам. Только после этих предварительных исследований можно попытаться изложить наши знания о друидизме в общих словах и обсудить его происхождение в свете этнологических и исторических материалов, находящихся в нашем распоряжении.

В этой главе я предполагаю заняться первым вопросом, т. е. обратиться к древнему населению стран, в которых процветал друидизм. Однако, чтобы избежать неоправданно развернутого отступления от основной проблемы, я не буду пытаться суммировать всю доисторию этой области; вместо этого я начну примерно с 1500 г. до н. э., иными словами, с того периода бронзового века, когда первобытные культуры охотничьих племен каменного века были вытеснены находящейся на более высокой ступени развития сельскохозяйственной цивилизацией бронзового века.

Эта цивилизация появлялась постепенно в разных областях Европы и не связана с деятельностью какого-либо одного народа. В итоге ее появление следует относить на счет влияния еще более высоких восточных цивилизаций; однако в Западной Европе она представляла собой лишь слабое и искаженное отражение месопотамской, египетской и эгейской культур, так что из практических соображений мы не будем ставить перед собой задачи проследить ее происхождение до самых истоков или описать сложные пути заимствований, по которым она в конце концов достигла наших северных краев.


Рис. 2. Карта Галлии и Германии


Естественно, в Галлии и Британии наступление бронзового века ознаменовалось целым рядом потрясений и передвижений народов, с неизбежностью вытекающих из последствий столь замечательного культурного достижения, как открытие бронзы. Однако после первоначального импульса, который получила западноевропейская цивилизация от восточных культур, после распространения новых идей и экономического подъема, вызванного появлением нового источника благосостояния, эпоха потрясений постепенно ушла в прошлое, и для земледельческих народов в Европе наступило относительно более мирное и безопасное время.

Для наших целей важно понимать, что население Галлии и Британии в эпоху бронзового века на самом деле представляло собой сложное соединение различных культур, находящихся на разной стадии развития. Несомненно, скорее всего, основной элемент населения повсюду составляли потомки древних народов каменного века; и вследствие этого, вероятно, между жителями различных европейских областей существовали достаточно сильные расовые и языковые родственные связи, облегчавшие создание единой цивилизации бронзового века. Однако и единая цивилизация может состоять из провинций, в той или иной мере отличающихся друг от друга благодаря различным влияниям, исходившим со стороны соседних культур. Именно такое положение сложилось в эпоху бронзового века в Галлии, на территории которой образовалось несколько культурных провинций.

Местные племена, обитавшие к западу от Сены и Роны, испытали сильное влияние со стороны инородных культур в результате торговли металлами с Испанией и Португалией, а также благодаря существованию оживленных торговых путей, проходивших по Атлантике и связывавших между собой мегалитические культуры Пиренейского полуострова, Западной и Юго-Западной Франции, Британии и Ирландии. Вместе эти регионы образовывали западную провинцию, которая сохраняла свое культурное своеобразие на протяжении всего бронзового века, хотя к концу этого периода испанское влияние уменьшилось, так как входящие в нее культуры становились все более и более самодостаточными, а доминирующее положение заняли культуры Британии и Ирландии. Однако подобные перемены не могли разорвать культурные связи и торговые маршруты, установленные в ранний мегалитический период на заре эры металлов, и еще много столетий новые моды и новые обычаи могли с необыкновенной быстротой проникать из одного конца провинции в другой. Более того, нельзя упускать из виду и того обстоятельства, что связь с Испанией сделала все области западной провинции доступными для внешних влияний, идущих либо по североафриканскому побережью, либо напрямую через Средиземное море.

Второй или юго-восточной археологической провинцией бронзового века в Галлии был край, лежащий между Роной от Лиона до моря и нынешней франко-итальянской границей[40]. Здесь не обнаруживаются следы великой мегалитической культуры, процветавшей в западной провинции, а родственные связи населявших эту область народов тяготели к соседним культурам Генуэзского залива и равнин Северной Италии. Юго-восточная провинция представляет собой, в сущности, трансальпийскую Лигурию, а ее жителей можно с полным правом называть лигурами. Особенную известность им доставило необычайно большое количество бронзовых серпов, найденных на их территории. Их число столь велико, что вошло в обыкновение говорить о них как о наиболее усердном земледельческом народе доисторической Европы.

Третья или восточная провинция лежала к северу от излучины Роны и занимала большую часть восточной и северо-восточной Франции. Культурное развитие различных областей, входивших в восточную провинцию, не было (во всяком случае, поначалу) равномерным, и многие районы этого обширного ареала, как, например, Сеноне, по-видимому, отставали от соседних областей, задержавшись на уровне кремневой культуры. Но по мере приближения к Роне и Рейну, особенно в эпоху высокого бронзового века, встречаются остатки процветающего народа, чья культура без сомнения испытала влияние как соседних лигуров, так и народов, населявших в бронзовый век Восточную Германию. Поэтому, хотя восточную провинцию населяли достаточно воинственные туземные племена (см. с. 95), она являлась воротами, через которые в Галлию проникали влияния зарейнских культур, и в этом качестве ей суждено было сыграть важнейшую роль в образовании поздней галльской цивилизации.

Британские острова стали точкой пересечения мощных культур западной и восточной провинций, ибо свой вклад в образование британской культуры бронзового века внесли как Британия и Ирландия, с одной стороны, так и Северо-Восточная Галлия — с другой. Естественно, в результате воздействия двух источников влияния британская культура не отличалась однородностью. Например, культура Корнуолла проявляет черты сходства с культурой Бретани, в то время как в Восточной Англии отчетливей проступают следы влияния культуры Рейнской области. Однако на основании несколько произвольного распределения различных традиций бронзового века в Британии и обнаружения тех или иных расхожих товаров в разных областях страны ошибочно полагать, что Британия не раз испытывала нашествия чужеземных племен, вызывавшие очередную смену моды. Так, изменения в способах захоронения, последовавшие за введением трупосожжения, обязаны своим возникновением постепенному распространению этого обычая из Бретани и островов в Ла-Манше[41]. Трупосожжение было прежде всего наиболее распространено в Юго-Западной Англии, однако на этой территории оно не соотносится с каким-либо отчетливым привнесенным культурным комплексом, который несомненно оставил бы свои следы, если бы появление этого обряда явилось следствием нашествия чужеземного народа. С другой стороны, изобретение проушин для топоров и других предметов было, по-видимому, принесено в Британию по рейнскому торговому пути, точно так же, как на север попали некоторые экзотические крылатые топоры или топоры италийского типа.

Как бы то ни было, из всех земель, которые мы рассмотрели, т. е. из Галлии, Британии и Ирландии, именно Британия была районом, на протяжении всего бронзового века наиболее удаленным от непосредственного вторжения новых обычаев, новых изобретений и новых философских и религиозных веяний. Любые новшества в любой сфере человеческой жизни проникали в Британию из внешнего мира лишь при посредничестве соседних культур Ирландии и Галлии, и никакая инновация, скорее всего, не достигала британских берегов, прежде чем она не была опробована внешним миром. Можно сказать, что на протяжении второго тысячелетия до н. э. Британия была наименее восприимчива к важным и революционным инновациям, чем любые другие земли, на которых впоследствии распространилась вера друидов; это на самом деле был регион, благодаря своему расположению лучше всего подходивший для формирования специализированной религии и ее консервации на время последующего периода. Эти черты приобретают в наших глазах тем более важное значение, что именно в Британии, по словам Цезаря, зародилось друидическое учение.

По поводу других провинций следует отметить, что многие писатели подчеркивали миролюбивый замкнутый уклад лигурийской культуры. Некоторые исследователи в подтверждение указывают на их предполагаемую религию, а некоторые — на состав бронзовых кладов, найденных на их территории. В отношении кладов знаменитым примером является клад из Бриода (Юра)[42], состоящий из 269 бронзовых предметов, из которых 256 представляют собой серпы и только три предмета являются оружием (один фрагмент меча и два маленьких наконечника копья); и другой клад в Ларно (Юра)[43], в состав которого вошло 1485 предметов, из которых было не более 126 фрагментов мечей и копий. Конечно, аргумент, основанный на составе этих и других кладов, не вполне убедителен; многое зависит от того, служили ли эти топоры оружием или нет и относятся ли сравниваемые клады приблизительно к одному времени; тем не менее преобладание земледельческих орудий в этой области[44] заслуживает сопоставления с находками из других стран, такими как большой клад из Уэльвы[45] на юге Испании, состоящий более чем из ста бронзовых мечей и кинжалов, или такие британские клады, как клад из Блэкмора в Гемпшире[46], где был найден 61 предмет, и лишь пять из них не являются составными частями мечей или копий. И если на основании этих данных выглядит разумным предположение, что лигурийцы были по существу миролюбивым народом, мы можем выдвинуть и дальнейшее предположение, что они никак не были связаны с истоками друидизма. Ибо одну из основных целей друидического учения, как нам известно, составляло побуждение к воинской храбрости, и предпочтение, которое оказывали друиды военным идеалам, не вызывает никаких сомнений; так что создается такое впечатление, что их религия вряд ли могла развиться на лигурийской почве.

Конец бронзового века является замечательным периодом в доистории Галлии, потому что он стал свидетелем доминирования зарейнских культур не только в долинах Сены и Роны, но и в более западных областях, например в долине верхней Луары. Частично эта экспансия стала следствием уже существовавшей на тот момент общности между восточно-галльской культурной провинцией и рейнской областью, заметной уже на ранних стадиях бронзового века, но непосредственной ее причиной послужило переселение в эту область нового народа, называемого народом культуры погребальных урн (Urn-Field people). Эта самобытная культура, характеризуемая обширными кладбищами сожжений в урнах, зародилась и сложилась в части Центральной Европы, занимаемой ныне землями Юго-Восточной Германии (Тюрингия, Саксония и прусская Силезия), Северо-Западной Чехословакией, Австрией и Венгрией.

Долгое время народ, населявший этот восточно-центральный район Европы, поддерживал тесные торговые связи с Юго-Западной Германией и Рейнской областью, а также с лигурами в Северной Италии; однако к концу бронзового века, т. е. примерно к 1000 г. до н. э., он начал постепенно продвигаться на запад. Сначала носители этой культуры проникли в Юго-Западную Германию, Рейнскую область и Швейцарию, а также в Центральную Галлию до Луары, причем почти в то же время близко родственные им народы также спустились по долине Роны и расселились в Юго-Западной Франции, а через Пиренеи прошли в Каталонию[47].

Экспансия народа культуры полей погребальных урн по времени совпала с началом использования железа в Западной Европе; а культуры, сложившиеся в новых областях их распространения, относятся к самой ранней или галльштаттской стадии железного века. Слово «Галльштатт» является названием деревни в австрийском Тироле, где было найдено богатое кладбище носителей первой железной культуры, и по этой деревне называется соответствующая стадия развития культуры, где бы ни обнаруживались сходные остатки. Это просто удобный ярлык, обозначающий особый уровень культуры, и его можно свободно использовать, учитывая, конечно, что он не заключает в себе скрытых импликаций ни расового родства, ни даже полной культурной идентичности.

Использование нового металла и новое название «галльштаттская» культура наводит на мысль, что окончание бронзового века в Галлии совпало с полной революцией в образе жизни, произошедшей под влиянием хлынувших в страну завоевателей, обладавших над туземными племенами военным и техническим преимуществом. В действительности все было совсем не так. Первая галльштаттская культура Галлии была просто продолжением цивилизации бронзового века с тем отличием, что народы культуры полей погребальных урн несли с собой инновации, характерные для восточноевропейского ареала. Благодаря этому взаимопроникновению культур возникла единая культура раннего железного века, простиравшаяся от Франции до Австрии. Однако в сущности Галлия, не испытала существенных этнографических изменений; нельзя говорить и о том, что она якобы была захвачена новым галльштаттским народом. Новая культура медленно развивалась с начала бронзового века на землях, граничивших с Галлией, и оттуда лишь постепенно распространилась по всей ее территории.

С другой стороны, мы должны учитывать важное культурное явление, характерное для Северо-Западной Германии, которое стало заметным примерно в то же время, что и образование галльштаттских культур в альпийских странах, т. е. в I и II вв. первого тысячелетия до н. э. Речь идет о проникновении в нижний Рейнланд культуры, по-видимому, сложившейся в Северной и Восточной Германии, которую среди прочего выделяла особая бытовая керамика, состоявшая по большей части из сосудов, сделанных из грубого песчаника, с широким горлышком и резной кромкой[48], горшки с туловищем или нижней частью, покрытой гребенчатым орнаментом и большие сосуды с «мазаной» поверхностью[49]. Хотя эта культура зародилась в самобытной северной провинции Европы бронзового века, сложно сказать, действительно ли, как предполагалось, ее носители были народом, в расовом плане отличным от населения Южной и Западной Германии бронзового века. Однако эта проблема не нуждается в немедленном разъяснении; для наших задач необходимо лишь отметить, что после того, как эти народы, кем бы они ни были, постепенно поглотили какую-то часть галльштаттской культуры в Рейнланде, они двинулись или, скорее, были вытеснены новой волной переселенцев в Северо-Восточную Галлию, а затем морским путем прибыли и на Британские острова.

Судя по хронологии их экспансии на континенте и смешанному характеру керамики в английских поселениях, мы можем датировать их прибытие и расселение на территории Англии временем не ранее примерно 600 г. до н. э. На данный момент мы не можем определить, насколько обширную территорию заняли переселенцы, однако так как находки керамики, проявляющие наиболее явное сходство с континентальными образцами (см. рис. 3), ограничены, по-видимому, долиной Темзы, Кентом и Сассексом, возможно, захватчики были вынуждены удовольствоваться захватом юго-восточных графств. И все же нельзя отрицать, что после их прихода мода, завезенная из рейнландского центра западноевропейской цивилизации железного века, стала оказывать на британскую культуру гораздо более значительное влияние, чем раньше.


Рис. 3. «Гребенчато-мазаная» керамика, найденная в Англии: 1, 2, 3, 4 из Маргейта; 5 из Сассекса; 6 из Беркшира (1, 2 и 3–1/8, 4, 5 и 6–1\4)


Впрочем, не следует забывать, что это нашествие не было единственным вестником наступления железного века в Британии. Тесные связи с континентом существовали на всем протяжении бронзового века, прежде всего с атлантической или западной провинцией, и в Британии и Англии постоянно обнаруживаются образцы континентальных изделий железного века, завезенные на острова до того, как сюда переправились рейнландские племена. Поэтому, хотя предметы рейнландского типа встречаются и в других английских галльштаттских поселениях (в Гемпшире и Уилтшире), доминирующие культурные типы в этих областях (по моему мнению), вероятнее всего, восходят к галльским галльштаттским культурам посредством уже установившегося сообщения через Ла-Манш, которое связывало всю Западную Галлию от Пиренеев до островов в Ла-Манше с Британией и Ирландией, и не обязаны своим возникновением проникновению рейнландской культуры. В качестве примера такого сообщения можно вспомнить тот факт, что из Бретани в Англию вывозилось большое количество типичных бретонских сверлёных топоров с квадратным сечением и прямыми боками; и что эти орудия датируются тем периодом бретонской предыстории, когда создавались такие очевидно галльштаттские изделия, как урна из Керхона[50], в которой хранилось около 170 таких топоров, или урна из Богудону, в которой было найдено более 90 топоров. В самом деле, галльштаттская керамика подобного рода достаточно часто обнаруживается в Бретани и на островах в Ла-Манше, так что вероятным источником британской культуры железного века, по-видимому, следует признать непрерывное торговое сообщение между различными частями западной провинции в эпоху бронзового века.

Потому несмотря на то, что рубеж первого и второго тысячелетий до н. э. является важной датой для Галлии, ознаменованной, как мы уже говорили, первым реальным нашествием зарейнских культур, тем не менее вопреки общераспространенному мнению в этнологическом отношении эта эпоха, по-видимому, не принесла никаких существенных изменений для Британских островов, хотя в культурном плане, конечно, она сыграла большую роль, так как именно тогда в Британии начали распространяться сверлёные топоры, листообразные мечи и некоторые новые виды керамики железного века. Еще раз повторим, что мы вряд ли можем присоединиться к широко известным взглядам, согласно которым в этот период, около 1000 г. до н. э., произошло широкомасштабное вторжение какого-то континентального народа дожелезного века, в результате которого британские культуры бронзового века претерпели существенные изменения, а сама культурная традиция была в определенном отношении прервана. Напротив, наши данные получают гораздо более взвешенную и приближенную к действительности интерпретацию, если мы предположим, что все эти перемены явились следствием обычной торговли, осуществлявшейся по привычным маршрутам через Ла-Манш, и такое положение сохранялось на протяжении еще трех или четырех столетий после этого времени[51].

Поэтому мы можем сказать, что на протяжении высокого бронзового века и первой половины раннего железного века, приблизительно с 1500 по 500 г. до н. э., общее распределение населения в Германии и Британии оставалось статичным и что единственным переселением народов, имеющим важное значение для нашего исследования, было прибытие на границы Галлии около 1000 г. до н. э. народов культуры полей погребальных урн и вторжение чужеземцев с Рейнланда в Англию около 600 г. до н. э.

Обращаясь ко второй половине раннего железного века, т. е. к пяти столетиям до наступления христианской эры, мы вплотную подходим к вопросам, касающимся собственно друидов. Этот промежуток времени называется латенским периодом по названию местечка на Невшательском озере, где была впервые открыта типичная культура этих веков. Новая культура является свидетелем достижения полного культурного единообразия во всей цивилизации железного века, простираясь от Северной Франции до Венгрии. Иными словами, она явилась завершительницей той тенденции к унификации, которая ярко проявилась еще за 500 лет до этого и началась с переселения народа культуры полей погребальных урн из Центральной в Западную Европу. Латенская культура представляет собой естественное развитие культуры галльштаттского населения, которая теперь стала частью громадной и гомогенной центральноевропейской провинции; действительно, единственное заметное различие между новой культурой и культурой галльштаттского населения, если оставить в стороне неизбежные перемены в моде на оружие и украшения, состояло в развитии S-образного орнамента, который в конечном итоге обязан своим возникновением восточному влиянию, хотя и проявляет отдельные черты сходства с некоторыми деталями античных украшений (рис. 4)[52].


Рис. 4. Образы кельтского орнамента:

1 — деталь золотого торквеса, Сомерсет; 2 — деталь бронзового зеркала, Корнуолл; 3 — деталь бронзового щита, Темза; 4 — шлем из Амфревиля, Юра, Франция; 5 — деталь бронзового ремня, Вальдальгесгейм, Кобленц; 6 — деталь бронзового украшения, Арденны; 7 — деталь ведра, Эйлсфорд, Кент; 8 — рисунок с керамической вазы, Марна


Латенский период замечателен прежде всего внезапной экспансией этой культуры за пределы своего первоначального очага. Распространение ее началось еще в 500 г. до н. э., однако периодом наибольшего охвата и самого значительного влияния стало начало III в. до н. э. Из альпийских земель носители латенской культуры вооруженными отрядами хлынули в соседние области, иногда колонизируя захваченные земли, а иногда проходя по ним грабительскими походами. Они вторглись на средиземноморское побережье Франции и продвинулись в Испанию; перевалили через Альпы в Италию, захватив в 390 г. до н. э. Рим; а в III в. до н. э. их соплеменники двинулись на восток на Балканы, где они опустошили Фракию, Македонию и Фессалию и разграбили Дельфы (279 г. до н. э.). Некоторые группы кельтов проникли даже в Малую Азию, где служили наемниками; а на месте древнего Хатти (ныне Богазкёй, близ Анкары) были найдены изделия среднелатенского типа.

В самом начале этого периода Северная Франция была быстро захвачена новой культурой, и вскоре после этого латенские народы переправилась через Ла-Манш. Однако точный ход событий в северо-западном регионе сложно проследить.

Исходной точкой английской культуры той эпохи считается Шампань. Бросается в глаза необычайное сходство между йоркширскими захоронениями с колесницами и пятьюдесятью подобными погребениями, найденными в области Марны и восточнее Марны в сторону Рейнланда. Однако марнские погребения относятся к более раннему времени (Ла Тен I), и если представленная ими культура действительно вскоре проникла в северные регионы, о чем будто бы свидетельствуют йоркширские захоронения, странно, что ни к северу, ни к северо-западу от Марны не обнаружено прекрасной крашеной керамики, которая являлась отличительной чертой ранней и, в меньшей степени, средней стадий латенской культуры в самой области Марны.

Создается впечатление, как будто латенское завоевание Англии — а невозможно сомневаться, что такое завоевание действительно состоялось, — имело место после завершения периода крашеной керамики. Однако эта точка зрения наталкивается на сопротивление очевидных фактов: в Британии найдено множество бронзовых брошей латенского периода, причем броши раннего типа (Ла Тен I) представлены в гораздо большем количестве, чем их поздняя разновидность (Ла Тен II). Конечно, можно предположить, что такие небольшие предметы, как броши, представляли собой безделушки, приобретенные в ходе обычной торговли, однако появление образцов типа Ла Тен I в области Йоркшира, где были обнаружены захоронения с колесницами, позволяет с высокой степенью вероятности говорить о том, что латенская культура появилась в Британии в результате вооруженного завоевания в ходе V–IV вв. до н. э. Приняв эту точку зрения, можно предположить, что на этой территории ранняя крашеная керамика, завезенная с континента, послужила образцом для создания сходных изделий, которые не были раскрашены; их орнамент состоял из желобков, а пространство между ними было заполнено штриховкой[53]. Этот тип керамики широко распространен в Бретани и Южной Англии (рис. 5), а способ декорирования является отличительной характеристикой древней западной провинции бронзового века (хотя, конечно, распространение данной техники не ограничивается только этой областью). Подобная керамика с уверенностью датируется эпохой мегалитов в Испании и Бретани, а ее производство продолжалось на всем протяжении бронзового века; между тем в Англии эта техника в грубой форме практиковалась в начале железного века, как можно видеть по находкам из знаменитого уилтширского поселения в Олл-Кэннингс-Кроссе.


Рис. 5. Верхняя часть вазы с орнаментом из завитков, из Маргейта


Однако если Англия была захвачена иноземными племенами в столь ранний период, то Ирландия, по-видимому, на некоторое время избежала этой участи, так как в этой стране не обнаруживаются броши типа Ла Тен I. С другой стороны, здесь найдена чрезвычайно своеобразная керамика (рис. 6), не похожая ни на какие другие образцы горшечных изделий с Британских островов, хотя и имеющая черты, сближающие ее с образцами марнско-бретонской культуры, и здесь же обнаруживаются острия копий, выполненные в континентальной манере[54], которые неизвестны в Англии; и в дополнение к этому имеется некоторое число других предметов, каменных изваяний и так далее, которые совершенно не свойственны английской культуре. Все это заставляет нас склоняться к выводу, что латенская культура проникла в Ирландию напрямую с континента и независимо от Британии; а такие сходные черты, сближающие культуры двух островов, как орнаментированные ножны, следует приписывать либо общему происхождению латенского стиля, либо торговым сношениям через пролив Св. Георгия.


Рис. 6. Небольшая урна, найденная близ Тикиллена, графство Уэксфорд, Ирландия


Таким образом, на основании наших данных можно заключить, что латенская культура появилась в Англии около 400 г. до н. э., а в Ирландии около 350 г. до н. э. независимыми, параллельными путями. И так как до сих пор в Ирландии не найдено ничего, что можно было бы без натяжек рассматривать как свидетельство иноплеменного нашествия в галльштаттский период[55], нам остается предположить, что латенскце народы в этой стране явились первыми пришельцами, вызвавшими изменения в исконной цивилизации бронзового века; в действительности, возможно, археолог, знакомый с керамикой бронзового века в Ирландии и латенскими изделиями в области Марны, сможет найти какую-то поддержку для этого спора в изучении типов керамики, представленных гринхиллскими урнами[56] (рис. 7) из Таллахта, графство Дублин, так как, по моему мнению, они отчетливо проявляют фузию между формами местного бронзового века и континентальным Ла Теном.


Рис. 7. Керамика из Гринхилдса, Таллахт, графство Дублин


Прежде чем завершить этот беглый обзор этнологии друидических стран, следует отметить еще одно явление в истории культур, однако оно касается только Северо-Восточной Франции и Юго-Восточной Англии. К середине латенского периода великая культура Марны стала разрушаться, так как в этой области бок о бок с привычными погребениями с трупоположением начинают появляться кремационные захоронения, очевидно связанные с приходом на эти земли нового народа; трупосожжение становилось все более и более распространенным, пока примерно в конце II в. до н. э. оно не вытеснило полностью более древний способ захоронения. Таким образом, в Марнской области утвердилась новая археологическая культура. В середине I в. до н. э. ее ответвление, в котором нетрудно узнать родственницу этой новой культуры Северной Франции, появилось в юго-восточных графствах Англии, где ее остатки распознаются в кремационных захоронениях Эйлсфорда и Суорлинга в Кенте, в Уэлвине в Хертфордшире и в некоторых других погребениях в области, охватывающей Саффолк и Кембриджшир и простирающейся на север до Нортгемптоншира[57].

Теперь мы попытаемся пересмотреть историю этих археологических изменений в свете этнологических наблюдений, и для облегчения нашей задачи проследим в обратном порядке события, которые мы описывали. Поэтому мы начнем с I в. до н. э., когда народы Галлии были разделены на три группы, увековеченные в знаменитом обобщении Цезаря. Вероятно, границы между этими группами были размытыми, и нет сомнений в том, что народы, проживавшие в этих границах, отнюдь не были гомогенными; однако несмотря на это, в сущности каждая группа представляла отдельную расу или смесь рас и отдельный язык. Одну такую группу составлял союз племен, расселившихся между Гаронной и Пиренеями и известных под собирательным названием аквитаны; для этих народов характерен сплав различных расовых элементов, происходящих частично от коренных жителей этой области бронзового века и частично от иберов (невысокий и смуглый народ, носитель культуры испанского бронзового века, проникший на территорию Южной Галлии через Пиренеи незадолго до описываемых событий), отчасти от древних лигуров (некоторые из них, как нам известно, переселились на запад через Рону) и, наконец, от захватчиков, принесших галльштаттскую, а затем и латенскую культуру через Францию в Испанию.

Во времена Цезаря народ, родственный галльштаттским переселенцам и смешавшийся с местным населением, расселился и во второй культурной провинции Галлии, которая простиралась от Лигурии на юго-востоке через равнины Центральной Франции до побережья Атлантики на северо-западе, и был известен под именем кельтов. Третья провинция находилась на севере за Марной и Сеной и была населена белгами.

Новая культура в Северо-Восточной Франции, которая, как мы уже говорили, сменила знаменитую марнскую культуру, носившую чисто латенский характер, принадлежала белгам; согласно древним историкам, это был высокий светловолосый народ, который особо не отличался от своих ближайших соседей в Галлии. Однако Цезарю говорили[58], что они германского происхождения, и это, судя по всему, означает, что ранние кремационные захоронения, выделяющиеся на фоне обычая трупоположения, свойственного марнской культуре среднелатенского периода, принадлежали германским пришельцам, и что вся провинция в конечном итоге приобрела германский характер.

Насколько мы знаем, у германцев не было друидов[59], а формирование белгской культуры и ее проникновение в Англию имело место уже после того, как возник друидизм, потому что он был известен греческому писателю Сотиону Александрийскому еще в 200 г. до н. э.[60] Поэтому, хотя германское наступление на восточные границы Галлии и последовавшие вторжения германцев на кельтские земли составляли важнейший фактор в галльской и британской ранней истории, они никак не связаны с проблемой происхождения друидизма; и следовательно, развитие белгской культуры не имеет отношения к нашему исследованию.

По всей видимости, вопрос происхождения друидизма нельзя связывать и с именем аквитанов. Ни в Италии, ни в Испании, насколько нам известно, не было друидов, а присутствие лигурийских[61] и иберийских элементов в аквитанской культуре говорит о том, что Аквитания вряд ли могла стать плодородной почвой для развития друидической религии. Более того, самый ранний источник связывает друидов с кельтами и галатами, и несмотря на огромное количество комментариев, посвященных прояснению того, что в точности имели в виду античные авторы под этими названиями, можно с уверенностью утверждать, что, если бы Сотион хотел сообщить, что друиды были философами у такого столь хорошо знакомого греческому миру народа, как лигуры или иберы, он, конечно, написал бы именно так, избегая всякой двусмысленности, и не стал бы связывать их имя с кельтскими племенами, которые в те времена населяли Галлию, или с родственными народами (галаты), принесшими, как мы уже говорили, латенскую культуру на восток на Балканы и в Малую Азию. Конечно, кельты жили и в Аквитании, и в те времена, когда писал Сотион, там вполне могли быть друиды, но я повторяю, что греческий автор не назвал бы кельтами представителей коренного средиземноморского населения Юго-Западной Галлии, и поэтому упоминание друидов должно обратить наше внимание на саму кельтскую провинцию.

Кельтская культурная провинция подобна огромному клину, вбитому между древними провинциями бронзового века и разрушившему их прежнее единство. И юго-восточная (лигурийская), и северо-восточная провинции (до образования белгской культуры) были поглощены кельтским миром, а западная провинция была полностью разъединена. Действительно, если к сказанному добавить, что кельты также проникли далеко на юг, что они переправились в Британию и Ирландию и что в восточном направлении они достигли Балкан, то процесс распространения их культуры в Европе можно представить в виде взрыва, уничтожившего и видоизменившего облик давно устоявшихся культурных провинций.

Однако было бы ошибочно предполагать, что носителями новой кельтской культуры повсюду были народы одной и той же расовой принадлежности или же что в каких-либо областях ей соответствовал чистый расовый тип. По этому поводу можно сказать только лишь, что ближе к центру экспансии, по-видимому, доминирующими чертами захватчиков были высокий рост и светлый цвет волос и что, по античным представлениям, высокий светловолосый человек олицетворял типичного кельта; кроме того, все народы, называвшиеся кельтскими, говорили на одном языке или же на разновидностях одного языка. Однако каждый знает, что единство языка не означает расовой идентичности, и можно считать само собой разумеющимся, что во времена Цезаря народы, называвшие себя кельтами, носили чрезвычайно смешанный характер и включали большой элемент покоренных племен более приземистого телосложения и смуглого цвета кожи.

Я уже достаточно далеко отклонился от нашей основной темы, а продолжать дальше рассматривать вопрос о кельтах означает впутаться в одну из самых сложных проблем доисторической этнологии Европы; однако, как говорилось в начале главы, кельты и друиды неразрывно связаны между собой, так что мы не можем избежать хотя бы беглого упоминания о вероятном происхождении этого народа.

Я придерживаюсь той точки зрения, что соотношение между дистрибуцией языка, выявляемой благодаря исследованию топонимики[62], и дистрибуцией археологических культур подтверждает общее мнение, согласно которому кельты были народом латенской культуры, который, распространившись из Центральной Европы, принес кельтский язык в Галлию, Британию, Ирландию, Испанию, Италию, на Балканы и в Малую Азию. И если принять это положение за исходную точку, то колыбель этого народа нужно помещать в области где-то между Галлией и Венгрией и считать самих кельтов смешанным народом, происходящим от смешанных галльштаттских рас, которые сами являлись продуктом смешения различных племен бронзового века. Таким образом, мы вынуждены сделать следующий шаг и задать вопрос: как мы можем точно определить кельтский элемент, действовавший при образовании этой культуры латенского периода, который столь решительно отличал его носителей от других народов, таких как германцы, и который привел к развитию их собственного языка?

На всем протяжении доисторического периода в этой области, по-видимому, выявляется лишь один расовый элемент, который может объяснить столь резкое расхождение соседствующих и родственных культур; мы говорим о народе культуры полей погребальных урн. Его переселение в конце бронзового века создало связь с Центральной Европой, которая была достаточно сильна, чтобы объяснить происхождение самой западной ветви великой семьи народов, говоривших на индоевропейских языках, в приальпийских землях. Кроме того, по моему мнению, представления о том, что народы полей погребальных урн были, так сказать, стимулом, приведшим к появлению кельтов, подтверждаются тем фактом, прекрасно засвидетельствованным исследователями, что кельтский язык ближе к древнему италийскому языку, чем к какому-либо другому индоевропейскому диалекту[63]; ибо это родство уходит корнями в древнейшую эпоху (судя по тому, что у латинян и кельтов железо именуется разными словами) и должно быть отнесено на счет тесных отношений, существовавших между Северной Италией и восточной частью Центральной Европы, родиной народов полей погребальных урн, в конце бронзового века. Похоже, это обстоятельство придает правдоподобие и тому предположению, что колыбелью кельтов явилась область южногерманской равнины, т. е. между швейцарскими озерами и чешскими лесами, а не далее к северу между Рейном и Эльбой.

Можно сказать, что одной из особенностей огромной латенской культурной провинции, основанной на достижениях цивилизаций бронзового века и Галльштатта и раскинувшейся от Франции до Венгрии, было общее использование языка индоевропейского характера, элементы которого, как я предполагаю, были впервые принесены в западные области народами полей погребальных урн. Но это объясняет проблему только наполовину, так как кельты не были кельтами потому, что они говорили на индоевропейском языке. Поэтому мы должны также учитывать вторую и более важную особенность этой провинции, а именно поразительную сплоченность и гомогенность, благодаря которой она превратилась в единое целое, процветающий и однородный союз сходных племен. Сочетания этих двух особенностей достаточно для прояснения происхождения кельтов, которое, на наш взгляд, следует объяснять достижением высочайшего уровня культурного единства, вызванным, в свою очередь, прежде всего переселением с востока народа, принесшего с собой новую и своеобразную культуру. Впрочем, это не означает, что народы полей погребальных урн следует называть кельтами, хотя их прибытие в альпийские земли явилось фактором, в конечном счете обеспечившим возможность такого сплочения; не говорим мы и о том, что это название можно приложить к носителям галльштаттской культуры. Эти ранние народы были лишь предками кельтов, а не самими кельтами[64]; и это название следует сохранить за народом развитых этнологических и языковых характеристик, который появился на исторической сцене только в период формирования латенской цивилизации.

Таким образом, ключ к разгадке происхождения кельтов заключается в том явлении, которое я назвал латенской консолидацией, и я считаю ошибочным углублять поиски в древность в надежде найти кельтов в качестве полностью сформировавшегося народа. Следовательно, наш особый интерес к ним не требует более подробного рассмотрения этого вопроса, и мы можем перейти непосредственно к другому аспекту кельтской проблемы, на который необходимо обратить внимание, так как он часто подчеркивается авторами, стремящимися дать подробный анализ кельтской экспансии.

В лингвистическом отношении древние кельты Западной Европы обычно разделяются на две ветви. Одна из них — бриттская — включает народы Галлии и большей части Британии, а на языках второй — гойдельской — группы говорят жители Ирландии, шотландского Хайленда и острова Мэн. Довольно сложно говорить с уверенностью о других кельтских племенах, живших за пределами Галлии, но считается, что и в Испании, и в направлении восточной зоны кельтской экспансии в сторону Греции кельтский язык относился к гойдельскому или ирландскому типу. Было показано, что древние латинские диалекты в Италии также обладали некоторыми его важнейшими чертами.

Различие между гойдельской и бриттской ветвями заключается в нескольких грамматических и фонетических особенностях, главная из которых состоит в том, что гойдельский склонялся в сторону лабиовелярных и сохранил индоевропейский звук q, в то время как бриттский язык тяготел к лабиальному произношению, так что это q по большей части, но не во всех случаях[65], перешло в рр или р. Так, индоевропейский корень со значением «лошадь», equos, дает equus в латыни, ech в древнеирландском, но epos в Галлии. Это последнее языковое изменение характерно не только для кельтского языка в Галлии, но и для оскского и умбрского диалектов в Италии.

Основной интерес заключается для нас в том, что на гойдельском языке говорили в Ирландии, между тем как в Британии говорили на языке бриттской ветви. По всей видимости, это подкрепляет уже высказывавшееся мнение, что в Ирландию кельтская культура пришла непосредственно с континента; однако, по правде говоря, мы не можем с уверенностью этого утверждать на основании диалектальных расхождений, а сделать следующий шаг и пытаться определить ход событий рядом нашествий Q-кельтов и P-кельтов означает перегружать тонкий и ломкий аппарат филологической науки[66]. Достаточно сказать, не углубляясь в вопрос о вероятной датировке нашествий, что кельтоязычные народы, пришедшие в Ирландию, сумели сохранить и навязать местному населению язык своей кельтской родины в более чистой форме, чем та, которую принесли с собой кельтоязычные народы в Англию.

В создании такого положения вещей участвовало, по-видимому, несколько факторов; например, географическая изоляция носителей нового языка до их окончательного переселения или же возможность непосредственного сообщения с языковым центром; или, возможно, склонность туземных жителей, принявших новый язык, к особым гласным или согласным звукам или их неприязнь к другим. Поэтому, очевидно, следует соблюдать величайшую осторожность, пытаясь превратить фонетические изменения в волны нашествий. Впрочем, в этой связи стоит напомнить предостережение Эойна Мак-Нейлла. Он отмечает[67], что во всех западных диалектах латыни, из которых позднее развились романские языки, начальное w германских языков перешло в gw и что это изменение имело место в валлийском и испанском, но не в ирландском. Впрочем, по мнению Мак-Нейлла, это не доказывает того, что валлийцы находятся в более тесном родстве с испанцами, чем с ирландцами, и не доказывало бы, если бы история хранила молчание, что Британия после римского завоевания была населена переселенцами из Испании, не проникшими в Ирландию.

Изучая развитие религиозной системы, мы должны учитывать не только культурную эволюцию в интересующей нас культурной провинции, но и вероятные влияния, которые она претерпевала со стороны тех или иных систем мышления и взглядов, исходивших из внешнего мира. Таким образом, к предыдущей истории о древних жителях Галлии и Британии следует добавить несколько слов; до сих пор мы имели случай рассмотреть лишь один существенный факт, относящийся к этой проблеме, — появление в Галлии зарейнских племен. Однако этот процесс надлежит обсуждать в рамках предыстории двух соседних провинций, а наш очерк следует дополнить кратким обзором их взаимоотношений с более высокоразвитыми цивилизациями восточного Средиземноморья и Эгейского моря.

Каким бы ни было расовое происхождение населения Северо-Западной Европы в эпоху позднего неолита, вряд ли можно сомневаться в том, что их культура, ныне известная нам по большей части благодаря их успехам в ремеслах, в основе своей восходила к замечательным цивилизациям Ближнего Востока. Ибо, по моему убеждению, Месопотамия и Египет являются отправной точкой для всех поразительных перемен в европейской культуре, происходивших между концом каменного века и прочным установлением бронзового века; а из инноваций, обязанных своим внедрением ближневосточному влиянию, как мне кажется, самым важным примером является земледелие.

Однако это ни в коем случае не означает, что хоть один шумер или египтянин когда-либо ступал ногой на нашу землю, а постепенное перенимание их культуры, определенно не связанное ни с какими переселениями народов, не подразумевает одновременной адаптации их философских или религиозных представлений. В наши задачи не входит рассмотрение дистантных и опосредованных культурных связей; мы хотим лишь обнаружить случаи определенных контактов между древними жителями нашей области и народами других стран. В сущности, у нас нет никаких данных, позволяющих предположить прямое и непосредственное воздействие какой-либо восточной культуры на Галлию и Британию, и какие бы культурные усовершенствования ни исходили из этого источника, т. е. из Месопотамии или Египта, их следует приписывать не колонизации и даже не широкой торговле, а естественному и неизбежному прогрессу идей, культурной экспансии, свидетелями которой были все эпохи и которую можно наблюдать в действии по сей день.

Конечно, нет необходимости отрицать саму возможность неопределенных и неясных связей между древним Востоком и нашей областью после того, как Северная Европа вступила в бронзовый век. Однако исследователя не может не разочаровывать то обстоятельство, что до сих пор археологами не обнаружено следов египетских или иных путешественников на южном побережье Франции или в Испании, где мы могли бы с полным основанием ожидать их встретить и что у нас нет более осязаемых свидетельств их возможного воздействия на нашу цивилизацию, чем небольшое количество мелких фаянсовых бус, найденных в английских курганах и, как предполагается, изготовленных в Египте около 1300 г. до н. э.[68] Однако эти бусы никогда не обнаруживаются в окружении прочих египетских погребальных принадлежностей, так что очевидно, что они не представляют погребения самих египтян, но были лишь легко перевозимым товаром; и конечно же, они не позволяют нам предполагать, что религия Британии каменного или бронзового веков могла быть принята местными жителями под диктовку египтян.

Более непосредственное внешнее воздействие, чем отдаленные и косвенные влияния, проистекавшие из Азии или Африки, исходило от берегов и островов Эгейского моря; и на мой взгляд, вряд ли можно сомневаться в том, что западноевропейская керамика медного и бронзового веков, например, создавалась в основном по образу и подобию эгейских изделий, обращавшихся в Европе в III и II тыс. до н. э. Это воздействие проникало в нашу страну с двух сторон, во-первых, через Дунайскую долину и, во-вторых (менее значимый путь), через Средиземное море и по атлантическим торговым путям. Однако в случае Галлии и Британии будет столь же сложно доказать подлинное вторжение народа из Эгейского ареала в этот ранний период, и самое большее, что мы можем утверждать, — то, что в области Дуная связь с Эгейским бассейном была достаточно прочной, чтобы привести к образованию духовной общности, которая позднее могла оказать влияние на западноевропейские верования во время формирования кельтской культуры. Однако выдвигая даже такое утверждение, мы ступаем на скользкую почву, так как воспроизводство модных стилей не доказывает сближения верований; будет уместнее, отметив неопределенную возможность, при которой эгейские представления могли проникнуть в Северо-Западную Европу, перейти без дальнейших рассуждений к примерам явных контактов между Западным Средиземноморьем и внешним миром.

Первым народом, проникшим на запад издалека, были финикийцы. В конце II тыс. и начале I тыс. до н. э. слабостью Египетской и Ассирийской империй воспользовались цари Тира, сумевшие создать государство, добившееся значительных успехов в торговле, колонии и торговые поселения которого (рис. 8) образовались в Малой Азии, на африканском побережье, на Кипре, Мальте, Сицилии, Сардинии и, наконец, в Испании. В 814 г. до н. э. финикийцы основали Карфаген, а в VIII в. они заложили свой знаменитый опорный пункт в Испании, Гадес (Кадис). Так что в начале I тыс. до н. э. мы впервые встречаем бесспорный пример присутствия иноземцев из отдаленных земель в средиземноморском преддверии Галлии. Однако практически неоспорим и тот факт, что Галлия не была затронута финикийской экспансией. Финикийское влияние в. Испании значительно и, несомненно, его следы можно различить на Балеарских островах и на Сардинии, но на побережье Галлии еще не было найдено никаких свидетельств пребывания здесь переселенцев с Востока[69]; и кроме того очевидного факта, что в более поздний период карфагенского доминирования это побережье было открыто для набегов финикийских пиратов или случайных визитов пунийских торговцев, нам не на что обратить внимание.


Рис. 8. Карта средиземноморского бассейна с указанием финикийских колоний


В этом месте нам представляется необходимым сделать небольшое отступление и отметить, что у нас нет никаких данных, позволяющих предположить, что финикийцы доплывали на севере до островов Силли или юго-западных берегов Англии. Если же им требовались какие-либо товары из этих северных областей в дополнение к тому, что можно было купить на богатых рынках их колоний и торговых поселений, то эти товары доходили до них после ряда перевозок косвенным путем. В данном случае опять мы не говорим о принципиальной невозможности того, что сами финикийцы осмеливались забираться так далеко на север; мы можем лишь утверждать, что после множества раскопок, проведенных в Англии и на Силли, не было найдено никаких следов их пребывания и ни одной культуры, хотя бы отдаленно напоминающей финикийскую[70]. Следует вспомнить еще об одном обстоятельстве. Три или четыре столетия спустя, когда финикийская талассократия уже прекратила свое существование и ее былую мощь представлял один лишь Карфаген, два пунийских флотоводца были посланы в мореплавание для открытия новых земель. Один из них, Ганнон, отправился на юг исследовать Африку, а другой, Гимилькон, поплыл через Гибралтарский пролив на север вдоль атлантического побережья Испании. Преодолев невероятные трудности, в конце концов он добрался до острова Уэссан у берегов Бретани, который, как считается, наряду с соседними островами служил складом металлических изделий на торговом пути из Корнуолла. История Гимилькона, насколько ее можно восстановить по стихам Авиена[71], с ее рассказами об опасностях долгого штиля и густого тумана, об огромных массах плавающих водорослей, мешающих продвижению корабля, о необозримых пространствах, на которых вода едва прикрывала песчаное дно океана, о гигантских диких чудовищах, осаждавших мореплавателей, с полной очевидностью доказывает справедливость замечания о том, что такое путешествие относится к тому же роду экспедиций в неведомые просторы, что и плавание Колумба в Америку[72], или оправдывает ее сравнение с современными полярными исследованиями[73]; и у нас нет ни малейших оснований полагать, что Гимилькон отправился просто навестить торговые пункты своих финикийских предков.

Финикийцы были не первыми представителями более высокой цивилизации, с которыми столкнулись обитатели Галлии; первыми были греки. В конце VIII в. до н. э. началось мощное колонизаторское движение ионийских греков, а в VII в. фокейцы, следуя путем знаменитого плавания Самиана Колайоса[74], уже пересекали водные просторы, чтобы исследовать западные рынки. Именно они, по словам Геродота[75], первыми познакомили греков с Адриатикой, Тирренией (Этрурией) и Иберией. Фокейцы сохраняли свое морское могущество до конца VI в. до н. э. В течение этого периода они не только закрепились в Испании[76], где они быстро столкнулись с финикийскими или, вернее, карфагенскими интересами, но и основали колонию в самой Галлии, несомненно оттесненные на север в устье Роны в результате соперничества на южных рынках (рис. 9).


Рис. 9. Карта средиземноморского бассейна с указанием греческих колоний


Основание греческой колонии в Массилии (Марселе) около 600 г. до н. э. положило начало прямому вторжению чуждого и могущественного влияния внешнего мира в земли, которые мы назвали друидическими провинциями; а поселение нового народа, распространение их торговых стоянок вдоль Ривьеры и их путешествия вверх по Роне до Арля и Авиньона сыграли немаловажную роль в истории Галлии.

Было бы преувеличением сказать, что греческое влияние распространялось на всю Галлию или даже что оно было заметно на большом удалении от прибрежных областей в первое столетие после образования колонии. Однако в целом результатом прибытия греков и их долгого пребывания на берегах Галлии явилось глубокое изменение галльской цивилизации.

Естественно, эти изменения особенно заметны в местном искусстве и ремеслах. Наряду с многими другими вещами варвары научились строительству, т. е. точному и научному возведению зданий из квадратных камней приемлемых для обработки размеров. В области каменных сооружений до сих пор они были знакомы лишь с грубой мегалитической архитектурой раннего бронзового века, которая применялась в лучшем случае лишь в отдельных районах и теперь использовалась очень редко[77], или с такими простейшими приемами, как облицовка зданий каменными плитами. Однако теперь они получили возможность научиться канонам строительного искусства в греческой манере, и интерес вызывает то обстоятельство, что в своих первых и самых непритязательных попытках подражать пришельцам, как, например, при возведении стен некоторых оппидумов, они не раз использовали один греческий (и этрусский) прием[78], а именно соединение каменных блоков, в которых вырезались пазы, с помощью деревянных шипов (рис. 10). И в дополнение к архитектурному искусству, которое варвары в конечном итоге стали применять при строительстве домов и городов, другим важнейшим нововведением явилось принятие и использование греческой монетной системы, привившееся спустя несколько столетий (рис. 11).


Рис. 10. Деревянные шипы и каменные блоки с пазами в виде рыбьих хвостов, Одилиенберг, Эльзас (по Форре)


Рис. 11. Статер Филиппа Македонского и галльские монеты, выполненные по его образцу


Юстин подытожил воздействие греческого влияния, исходившего из Массилии, в хорошо известном отрывке, который, несмотря на кажущийся избыток энтузиазма, тем не менее вполне соответствует действительности. По его словам[79], галлы научились более цивилизованному образу жизни, умерившему их прежнее варварство; они научились возделывать землю, ухаживать за виноградниками и выращивать оливы, а также обносить свои города стенами. Более того, они научились жить по законам и достигли столь высокого уровня цивилизованности, что казалось, будто не Греция переместилась в Галлию, а Галлия в Грецию.

Подобные непосредственные контакты с новой цивилизацией, такие свидетельства понимания ее обычаев разительно отличаются от заимствований из вторых рук, которые вплоть до 600 г. до н. э. были единственным способом, благодаря которому внешний мир воздействовал на культуру доисторической Галлии. В данном случае мы со всей очевидностью можем наблюдать, что изменения проникли не только в хозяйственную или ремесленную сферу жизни местного населения. Судя по сообщению Юстина, сам образ мыслей туземцев постепенно смягчался под влиянием обычаев и социальной системы более цивилизованного народа; или же, если избегать излишней категоричности, можно говорить по крайней мере о сочувственном отношении, о стремлении понять иной образ жизни. Другими словами, моральные устои и религия местных племен точно так же, как и их искусство, не могли не претерпеть изменений, столкнувшись с греческим влиянием.

В данный момент мы не будем обсуждать вопрос, была ли затронута этим влиянием варварская религия; пока что достаточно лишь обратить внимание на само существование такой возможности. Однако нам кажется уместным добавить, что если речь идет о кельтской религии, то подобная возможность не могла существовать в эпоху ранее IV–III вв. до н. э. В те времена, когда греки обживались в Массилии, истинно кельтская, т. е. латенская, культура только начинала обособляться от галльштаттских культур альпийских земель, так что напрашивается предположение, что в образовании этой культуры сыграли свою роль и массильские греки. Однако мы не должны забывать о том, что в начале латенского периода Массилия была отрезана от кельтского мира прибрежными лигурийскими племенами, которые хотя и приняли галльштаттскую культуру, но на деле возводили свой род напрямую к обитателям этой части Галлии эпохи бронзового века. Конечно же, нет сомнений в том, что лигурийцы поддерживали постоянное сообщение с альпийскими областями; верно и то, что в Галлии в галльштаттском оппидуме в Салене (Юра), достаточно далеко от морского побережья, была найдена греческая чернофигурная керамика VI в.[80]; конечно, какие-то захватчики с Востока, предшественники кельтов, уже проложили себе путь к южным берегам Галлии. Однако и при всех этих обстоятельствах мы не можем называть жителей прибрежных районов кельтами в собственном смысле этого слова и имеем полное право утверждать, что до времени своей первой экспансии сами кельты не вступали в продолжительные и широкомасштабные контакты с греческой корпоративной жизнью, представленной колонией. Следовательно, естественно предположить, что греческое влияние, исходящее из Массилии, могло оказать сколь-нибудь значительное воздействие на кельтское мышление лишь какое-то время спустя, вероятно не ранее III в. до н. э.

Впрочем, мы уже отмечали небольшое, но несомненное влияние греческого орнамента на развитие латенского искусства. В связи с этим уместно предположить, что кроме Массилии существовал еще один путь, по которому греческая культура в VI и V вв. проникала в будущий кельтский мир, ядро которого находилось к северу и востоку от Альп. Однако я не думаю, чтобы этим путем являлись торговые связи с ионийскими греками по дунайской долине или через Адриатику и равнины Северной Италии; маршруты, по которым проходили межкультурные контакты, будет легче наметить, если мы на некоторое время отвлечемся от самих греков и обратим наше внимание на другие соседние народы, которые могли оказывать влияние на культуру Галлии.

Начиная с VII в. интерес эллинов к западному Средиземноморью постоянно возрастал, интенсивно образовывались все новые греческие колонии; однако вскоре доминирование греческого флота и безопасность греческих торговцев оказались под серьезной угрозой. Мы не будем останавливаться на первом значительном сопернике греков, Карфагене; в начале V в. до н. э. Карфаген добился полной власти над пришедшими в упадок финикийскими колониями, и неизбежным результатом его возвышения стало начало ожесточенной борьбы с греками. Однако сама Массилия не подвергалась нападениям со стороны пунийского флота, и нам ничего не известно о серьезном вмешательстве карфагенцев в галльские дела, хотя Юстин и сообщает[81] о трениях между Массилией и Карфагеном по поводу захвата нескольких рыболовных судов.

Другим соперником греков были этруски. Они переселились в Италию из Малой Азии между 1000 и 800 гг. до н. э. и, затратив два столетия на обустройство на новом месте, усилились настолько, что смогли выйти на международную сцену в качестве грозных противников греков. Сложно сказать, насколько тесные отношения существовали между цивилизацией этрусков и Галлией[82], однако утверждается, что многие завозные товары, доставлявшиеся из Италии в Галлию, такие как декорированные бронзовые ведра, чернофигурная греческая керамика, подобная найденной в Салене, и многие другие предметы, служат доказательством того, что с давних пор этруски поддерживали непосредственную связь с обитателями Галлии. В дополнение к этим находкам, которые датируются V и VI вв. до н. э. и приписываются этрусскому влиянию, мы должны помнить и о том, что в конце VI в. этруски раздвинули свои границы в северном направлении, выйдя за пределы собственно Этрурии и создав поселения вплоть до долины По (рис. 12), так что в географическом отношении этрусский народ стоял на пороге галльского мира; на этом фоне совершенно ожидаемым представляется утверждение Полибия[83] о том, что между кельтами и этрусками в IV в. существовали тесные связи. Более того, как мы хорошо знаем, около 390 г. до н. э. часть кельтов переправилась через По и хлынула в саму Этрурию; а приблизительно сто лет спустя во время последней самнитской войны другая часть кельтов выступила в качестве союзников этрусков в попытке остановить возвышение Рима. Поэтому вовсе неудивительно, что этрусское влияние наложило неизгладимый отпечаток на археологию Галлии III–IV вв. до н. э., ибо этрусские товары свободно ввозились в Галлию, и очень интересным свидетельством этой торговли является открытие в русле Саоны у Шалона связки этрусских денежных брусков[84].


Рис. 12. Карта Италии с указанием этрусских поселений


Установив на основании этих свидетельств тесную связь между этрусками и галлами, археологи сделали следующий шаг и приписали этрусскому влиянию такие важные нововведения, как появление письменности, эмальерного искусства, использование доспехов и скульптуры. Очевидно, перспективными будут также попытки обнаружить черты сходства галльской религии с этрусской религиозной системой. В качестве примера может служить сравнение галльского бога с молотом и этрусского Хару или Харуна, имеющего сходный атрибут.

Возможно, ранние торговые сношения между Италией и Галлией являются не столько знаком внезапно появившегося этрусского влияния, сколько естественным продолжением древних связей между Италией и долиной Роны, Швейцарией и Юрой. Лигурийская провинция бронзового века предоставляет свидетельство подобного культурного единства в отдаленном прошлом. Сообщение через Альпы в Галлию, Южную Германию и дунайскую долину не прерывалось и в последующие столетия; в самом деле, в начале железного века Италия была главным рынком сбыта для северного янтаря, а большие куски этого материала, иногда размером с человеческую руку, часто использовались для украшения италийских брошей. Если же учитывать еще и сходство между кельтскими языками и латынью, о котором мы уже говорили, то у нас есть все основания рассматривать большую часть признаков италийского влияния в Галлии как естественное следствие общего центрально-европейского и дунайского происхождения кельтов и большей части народов, населявших Северную Италию, таких как жители Виллановы и венеты.

Но это не относится к этрускам. По словам Полибия, кельты незадолго до своего первого вторжения в Италию поддерживали с этрусками постоянное общение, так что вряд ли можно отрицать возможное этрусское влияние на кельтскую систему мировоззрения в IV в. до н. э. или даже в еще более раннюю эпоху. В дополнение к этому мы должны учитывать явный эллинский характер этрусской цивилизации. Мы очень хорошо знаем, что к середине VI в. до н. э. этруски начали в массовом порядке подражать ионийским металлическим изделиям и в огромных количествах ввозить греческую керамику. Поэтому вполне вероятно, что торговые контакты этрусков с народами, жившими к северу от Альп, проложили путь влиянию греческого искусства в кельтских провинциях уже в VI в. до н. э. В любом случае эту возможность нельзя сбрасывать со счетов, говоря об определенном источнике греческого влияния, существовавшем в Массилии; ибо, как мы видели, вопрос о том, насколько тесными были связи массильских греков с кельтами в ранний период существования колонии, остается неразрешенным, в связи с чем мы и предположили наличие иного посредника, которое могло бы объяснить раннее греческое влияние, свидетельством которого в некотором отношении служит латенское искусство.

В III в. до н. э. господствующее положение на Итальянском полуострове завоевывает Рим, и первые десятилетия этого столетия были отмечены борьбой римлян с галлами за равнины Северной Италии. Поначалу варвары оказывали ожесточенное сопротивление, но к 196 г. до н. э. они полностью покорились римскому ярму, и с этих пор Рим начал свое победное шествие к положению мировой державы, подчинив себе на этом пути Грецию, Карфаген и Испанию. Галлия на некоторое время избежала подобной участи, но нападение варваров на Массилию заставило живших в этой изолированной колонии греков прибегнуть к римскому покровительству, и в 155 г. до н. э. к ним на помощь прибыли римские войска, начавшие череду войн, которые привели к образованию провинции Трансальпийская Галлия. К 120 г. до н. э. они захватили долину нижней Роны и создали все необходимые предпосылки для окончательного завоевания Галлии, осуществленного Юлием Цезарем.

Впоследствии мы еще вернемся к римскому завоеванию Галлии. Но в этой главе мы остановимся на уже сказанном, так как друидизм существовал уже до столкновения Рима и Галлии, и на данном этапе нам представляется неуместным усложнять и без того излишне обремененный подробностями обзор доисторической эпохи стран, в которых процветал друидизм.

Таким образом, в начале мы обратились к относительно статичному бронзовому веку, установив разделение Европы на несколько культурных провинций, и затем проследили образование на восточных границах Галлии западноевропейской цивилизации железного века, в которую из Центральной Европы влился новый элемент, представленный культурой полей погребальных урн и которая после галльштаттской фазы перешла в латенскую или кельтскую цивилизацию. Как мы видели, галльштаттская культура со временем распространилась по всем провинциям бронзового века, отчасти вследствие незначительных переселений народов, но главным образом в результате обычной торговли. Однако распространение латенской культуры шло гораздо более эффективно благодаря поразительной экспансии самих кельтоязычных племен. Мы полагаем, что друидизм зародился именно у тех кельтских народов, которые расселились в Галлии и Британии. Из других расовых групп мы упоминали лигуров и иберов, с которыми кельты столкнулись в Южной Галлии, а также германцев, которые оказывали непрестанное давление на кельтов с севера. И наконец, рассматривая более отдаленные пределы древнего мира, мы говорили о возможности влияния на кельтскую систему мышления в Галлии со стороны греков и этрусков.

Нам осталось сказать лишь несколько слов. Столь интенсивное обсуждение культурных изменений и передвижений народов может создать несколько искаженную картину, затемнив несомненную преемственность населения в доисторическую эпоху, а именно понятие преемственности играет важнейшую роль при рассмотрении столь сложного вопроса, как развитие религиозных представлений. Мы уже упоминали о благоприятных шансах для развития местных верований в Британии бронзового века, хотя и без полной уверенности, и нам хотелось бы привести один хороший пример многовековой сохранности местной традиции в отдельно взятой области, чтобы показать, что этот вопрос на самом деле достоин серьезного обсуждения.

С этой целью мы намеренно избрали область на северо-востоке Франции, поскольку она находится в той части Европы, где, как мы уже говорили, на протяжении двух тысячелетий, охваченных нашим обзором, имели место далеко идущие культурные сдвиги. Французский департамент Уаза, о котором пойдет речь, в неолитическую эпоху относился к провинции, занимавшей Северо-Восточную Францию, Бельгию и некоторые области Англии и получившей весьма удачное название «кремневой культуры». Бронзовый век в этой провинции стал прямым наследником и продолжением этой культуры, изменившей свой облик с появлением металлических орудий; а первым важным изменением стало проникновение галльштаттской культуры. За этим последовало нашествие кельтов и появление своеобразной местной кельтской культуры (марнской культуры), ход развития которой был прерван и видоизменен пришельцами-германцами. После этого наступила эпоха римского владычества.

В этой области не ожидалось бы найти свидетельства сохранения традиций, присущих кремневой культуре, однако нам кажется, что такие данные появятся. В развалинах небольшого галло-римского храма в Алаттском лесу близ Санлиса (Уаза)[85] было найдено двести или более приношений, включая некоторое число небольших, сделанных из мела голов, высота которых варьирует от 4 до 10 дюймов. Некоторые из них, как и многие другие приношения, были грубо вырезаны в подражание римскому стилю скульптуры, однако остальные выполнены вовсе не в римском стиле: лицо схематично представлено клинообразным носом, свисающим с изогнутой арки, выполненной горельефом, которая изображает линию бровей (рис. 13). Именно этот стиль, именно такая манера изображения лица в точности соответствует хорошо известным резным изображениям (рис. 14), найденным всего лишь в ста километрах у входа в доисторические погребальные пещеры в долине Пти-Морен; и хотя последние без сомнения датируются примерно 1500 г. до н. э., если не более отдаленной эпохой, а маленькие головки относятся к I–III вв. н. э., по нашему мнению, сходство стиля достаточно заметно, чтобы принять его за доказательство сохранения местной художественной традиции на всем протяжении этого времени[86].


Рис. 13. Небольшие меловые головы (вотивные приношения), найденные на месте храма, Алатт


Рис. 14. Резьба на стенах доисторического пещерного захоронения, Марна (по де Бэ)


Подобная непрерывность местной традиции на фоне многочисленных этнологических и археологических перемен говорит о том, что в вопросе о развитии культуры мы должны учитывать не только влияния извне и чужеземные нашествия, но и воздействие genius loci, древнего и не подверженного изменениям духа сельской местности, который может сохранить древний образ мышления и поведение простого народа, рожденного на его почве. Мы должны помнить о том, что дух страны может одержать верх над всеми привнесенными идеями захватчиков и что религия, распространившаяся на обширных пространствах под влиянием одного народа, в определенных районах может принять местные черты, в значительной степени отличающие ее от той же религии на ее родине. В частности, этим объясняется такое положение дел, при котором друидизм признается чисто кельтским явлением и одновременно, так как он был создан на основе доисторических верований только некоторых провинций, в которые вторглись кельты, не считается общекельтской религией.

Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Анна Мурадова.
Кельты анфас и в профиль

Гордон Чайлд.
Арийцы. Основатели европейской цивилизации

Р. Шартран, К.Дюрам, М.Харрисон, И. Хит.
Викинги - мореплаватели, пираты и воины

под ред. Анджелы Черинотти.
Кельты: первые европейцы

Гвин Джонс.
Норманны. Покорители Северной Атлантики
e-mail: historylib@yandex.ru
X