Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
Терри Джонс, Алан Эрейра.   Варвары против Рима

Часть II. Варвары с севера. Германцы

Одним из любимых развлечений германских варваров было некое подобие танца с саблями, более похожее на реальный бой. В танце использовались мечи и копья, и был шанс доплясаться до смерти в буквальном смысле этого слова. Возможно, зрители держали мечи на разной высоте либо размахивали ими, словно в бою, в то время как танцоры двигались между ними. Точно мы не знаем. Все, что у нас есть, это увлекательное описание, оставленное нам Тацитом:

«Одно и то же представление всегда происходит на любом сборище. Обнаженные юноши атлетического сложения скачут в танце среди мечей и копий, угрожающих их жизни. Опыт придает им умения, а умение придает грации .. »

Поскольку опасность для жизни явно подразумевалась, больше всего Тацита впечатлило то, что танцоры участвовали в пляске исключительно ради забавы. Никакой платы они не ожидали! «Вопрос о выгоде или плате не ставился: наградой за их бездумное развлечение была радость зрителей»1. Германцев, согласно Тациту, деньги не волновали. Они не практиковали ростовщичество. Они находили янтарь, но не знали ему цену и, когда получали за него хорошие деньги, «брали их с изумлением». Когда Тацит писал эти строки, Рим был насквозь коммерциализированным обществом и основным движущим мотивом была выгода. В то же время римлянам представлялось, что германская культура все еще обладала такими примитивными побудительными силами, как честь, верность, храбрость, а иногда просто Joie de vivre!*

* Радость жизни (фр.).


Протоевропейцы

Этот простой, счастливый народ – вероятно, самая значительная из всех групп «варваров», со временем образовавших европейскую цивилизацию, которая будет доминировать на планете. Он даже важнее римлян. Готы, так потом их называли римляне, в итоге захватили Западную империю(см. главу «Эллины»). И Франция, и Германия (Алеманния), и Англия ведут свои родословные от германских народов – франков, алеманнов и англосаксов. Но если историки использовали слово «кельты» С опаской, то еще более осторожны они должны были быть со словом «германцы». Насколько нам известно, в древнем мире не было народа, который бы так себя называл. Это слово пришло от римских и греческих авторов. Оно появляется много позже, чем Keltoi (кельты). Первым, кто использовал слово Germani, был в 100 г. до н. э. греческий историк Посейдоний2. Возможно, это искаженное древнегерманское слово Gaizamannoz («копейщики»), которым называли одно из племен.

Первую реальную попытку описать германцев сделал Цезарь в те времена, когда толпы германцев двигались в Западную Галлию. Понятно, что все сведения, которыми располагал Цезарь, относились к германцам, жившим рядом с Рейном, а источники более обширной информации весьма сомнительны. Именно из таких источников он почерпнул рассказы о лосях без коленей и о единорогах в германских лесах. Единорогах, у которых рог на кончике расцветает и распускается отростками оленьих рогов. Так, может, это многорог?


Единственный другой важный римский источник – это труды историка Тацита, чья обворожительная книжица «Germania» написана так, словно он там был. Не был. Похоже, что он опирался на труды Плиния, который действительно побывал и написал отчет, позже утерянный. Конечно, ко временам Тацита, через 100 лет после Цезаря, о германцах было известно намного больше. Кроме того, Тацит был заинтересован не в том, чтобы показать, какими дикими они были, а в том, чтобы привести их как пример контраста природной туземной морали и лишенной простоты римской развращенности. Ясно лишь, что около 500 г. до н. э. область, включающая в себя Северо-Восточную Германию и Южную Скандинавию, была населена людьми со схожими образом жизни, коренным языком и мифологией (мифология лучше всего известна нам благодаря норвежским сагам). 3атем эти народы двинулись на юг. Итальянцы впервые познакомились с ними в 113 г. до н. э., когда племена, называвшиеся кимврами и тевтонами, вошли в земли нынешней Австрии. Десятью годами позже они вступили в Италию и спросили, где бы им поселиться. Эти огромные полуобнаженные воины нанесли немалый урон римской армии, прежде чем их удалось сокрушить.

Совершенно очевидно, что люди, жившие на северо-западе Германии, сильно отличались от кельтов. Римские описания этих народов – это, скорее, весьма обобщенные карикатуры, но зерна истины они содержат. Германцы жили в отдельных небольших поселениях и добывали пропитание больше разведением скота и охотой, нежели возделыванием земли. Риму нечего было у них грабить (впрочем, латинское слово «деньги» – pecunia – происходит от pecus – «скот»).


Другая система ценностей

Римлян несколько сбивало с толку общественное устройство, не направленное на то, чтобы разбогатеть. Такое отсутствие интереса к выгоде проявлялось даже на полях сражений. Римский солдат воевал за жалованье. Его генералы демонстрировали свое богатство и статус роскошным образом жизни и властью над судьбами своих бойцов. У германцев все было совершенно иначе. Вождь подтверждал свое положение собственной храбростью, а свое богатство – щедростью на празднествах и пирах.

Это была культура воинов, где мужество и почет среди товарищей значили больше, чем накопленные богатства. Юноша, достигший зрелости, не стриг волосы и не брил бороду, пока не убивал в бою первого врага. А в сражении, согласно Тациту, стимулом проявить отвагу было одобрение или осуждение кровных родственников: «Более всего стимулирует их храбрость то, что их эскадроны и батальоны формируются не по случайному принципу, а составляются из членов семей или кланов»3. И пояснял, что основой была преданность вождю: «Защитить, уберечь его, приписать его славе собственные храбрые деяния – вот вершина преданности. Вождь сражается за победу – его слуги сражаются за вождя».

А с преданностью приходила храбрость. Общая храбрость. Следствием ее у германцев были довольно авантюрные обычаи: «… согласно их понятиям, нет ничего более недостойного и более унизительного для мужчины, чем защищать лошадь броней. Соответственно, как бы малочисленны они ни были, они смело бросались на любое число врагов, лошади которых были защищены бронеЙ»4. Незащищенными были не только лошади. Воины тоже шли в бой нагими. Когда они храбро бились с закованными в латы римлянами, единственным их прикрытием был деревянный или плетенный из лозы щит. Германцы вели бой хаотично, каждый сам по себе, что резко контрастировало с холодным профессионализмом и дисциплиной римской армии. «Они смотрели на войну как на спорт, в чем-то почти рыцарский, в их военном искусстве были дух и преданность профессионалов, но в тактике они не поднимались выше любителей»5. Для германцев главным в войне была демонстрация храбрости, а не стремление к материальным приобретениям или политическим выгодам.

Легко увидеть связь между отношением германцев к войне и рыцарским кодексом Средних веков. Например, средневековый обычай выбирать по одному лучшему бойцу противоборствующих сторон, чтобы решить исход битвы в одном поединке, восходит к войнам варваров против Рима. «Выбирался каким-либо способом пленник из племени, с которым шла война, и его ставили против отборного бойца из собственного племени. Каждый был вооружен оружием своей страны. Победа одного или другого воспринималась как соответствующий знак»6.

У германцев не было военной организации. Войны были целиком и полностью играми отдельных героев. Впрочем, эти игры выглядели не особенно опасными, поскольку оружие было ерундовым. «Они и железом не богаты, – пишет Тацит, – насколько мы можем судить по их оружию. Лишь немногие пользуются мечами или пиками. Они вооружены копьями (которые называют framea) с узким коротким наконечником, но столь острыми и удобными в обращении, что одно и то же оружие хорошо служит, в зависимости от обстоятельств, и в ближнем, и в дальнем бою»7.

Даже когда германцы захватывали снаряжение у римлян, они не обязательно использовали его по назначению. Археологические находки показывают, что они предпочитали его ломать, а затем бросать 1:3 болото в качестве при ношения богам. Германцы «находились на таком же уровне по сравнению с римской армией, как воинства матабеле и зулусов по сравнению с британской армией XIX в.»8. И даже их копья часто были просто заточенными палками с обожженными и заостренными краями.

Конечно, Тацит преувеличивал замечательные качества германцев, чтобы подвергнуть осуждению римскую мораль своего времени. Но, когда он описывает структуру общественных институтов германцев, его рассказ подтверждается другими свидетельствами.


Германский эгалитаризм

Нарисованная Тацитом картина замечательного эгалитарного германского общества подкрепляется археологическими находками. При раскопках было обнаружено несколько германских селений времен Тацита. В них преобладало индивидуальное расселение. Похоже, что все дома были в точности одного размера. Лишь позже, после достаточно длительных контактов с римлянами, отдельные представители германцев богатели и начали выделяться, в сравнении с другими членами клана, лучшими жилищами.

У них также почти не было частной собственности на землю. Согласно Цезарю, каждый год вожди клана раздавали землю семьям, а на следующий – вновь полностью ее перераспределяли. цезарь дает этому несколько объяснений.

Во-первых, предполагает он, это делалось, чтобы люди не слишком привязывались к земле и были больше воинами, чем землепашцами. Но главной причиной подобного метода Цезарь называет стремление к равенству в обществе. Германцы поддерживали циркуляцию земли между семьями клана, чтобы не позволить «накапливать состояние». Если бы такое случилось, более сильные стали бы «отбирать у слабых их имущество». Постоянное перераспределение ресурсов также подавляло стремление к быстрому приращению богатства, «из которого проистекают разделение и разногласия». Таким способом они «держали простой народ в удовлетворенном состоянии ума, когда каждый видит свои собственные средства поставленными в равные условия с теми, что имеют самые сильные»9. Обратите внимание, как Цезарь лихо рассуждает о равенстве в обществе!

Для римлян существовало только два сорта людей: свободные граждане и рабы. Но такое деление основано на отношении к собственности. У германцев людей не продавали и не покупали, они просто имели обязанности. И это было для римлян так же непонятно, как, скажем, ношение штанов. Хозяин не отличается от раба, и его так же привлекут к суду, как и его раба. Оба пасут одни и те же стада и спят на одной и той же земле, и свободнорожденные разнятся лишь по возрасту и по их заслугам… Рабы не заняты, как у нас, определенными домашними обязанностями, предписанными им, но каждый умеет управлять домом и имеет собственное жилище. Хозяин требует от раба немного зерна, скота и одежды, как требовал бы от арендатора, и этим очерчена граница подневольности10.

Более того, подобный эгалитаризм нашел свое отражение в политических институтах германцев. Основой политической власти было народное собрание, на котором, согласно Тациту, мелкие вопросы обсуждались вождями, но важные решения принимались общим сбором. «И даже когда окончательное решение оставалось за народом, дело всегда тщательно обсуждалось вождями»11. Дальше он объясняет, что независимость и свобода людей делают трудной задачей заставить их собраться в назначенное время, поэтому собрание иногда не удается начать три дня. Однако когда оно начинается, всем руководят жрецы. Они призывают к молчанию, а затем начинает говорить король или вождь, но его слушают «больше потому, что он имеет влияние, чтобы убеждать, чем потому, что имеет власть, чтобы командовать». И совершенно очевидно, что на германском народном собрании не «виляют хвостом» И нет подхалимажа в римском стиле. Слушатели свободны открыто показывать, что они думают о речи своего лидера: «Если его суждения не нравятся, они с ропотом их отвергают. Если они по нраву, собравшиеся машут копьями»12.

Именно эта свобода народа и жестко ограниченная власть вождей и создавали острый контраст между германским и римским обществом. Лучшие качества королей и вождей, проявляемые ими в бою, должны были быть примером, и только жрецы имели право прибегать к принуждению. Короли не обладают неограниченной или судебной властью, а генералы являются не столько предводителями, сколько вдохновляют своим примером. Если они энергичны, если они на виду, если они сражаются впереди, они руководят, потому что ими восхищаются. Но делать выговор, заключать в тюрьму, даже пороть дозволено только жрецам, причем не в качестве наказания или по пожеланию генерала, а по воле бога, который, как они верят, воодушевляет воинов13.


Германская бедность

Цезарь твердо стоял на том, что нельзя даже проводить параллели между жизнью германцев и галлов: «Не должно сравнивать земли галлов с землями германцев, и уровень жизни последних не сравним с уровнем жизни первых»14. Конечно, у него были веские причины для четкого разделения галлов и германцев и для создания образа Рейна, как реальной полосы отчуждения (которой он не был). Этим он как бы оправдывал свое вторжение в Галлию. Очевидно, что галлы не представляли собой угрозы Риму, но Цезарь хотел, чтобы люди думали, будто германцы – совсем другие, дикие и опасные. И долг Рима защитить от них Галлию! «Эти дикие и жестокие люди оказались столь очарованы землями, усовершенствованиями и богатством галлов, что еще многие прибыли, так что теперь их стало в Галлии 120000 человек»15.

Не стремясь к приобретениям (что подтверждается и археологическими данными, и сведениями римских авторов), германцы были очень мобильны. Цезарь фактически высосал из пальца угрозу, от которой он собирался защитить Рим, «обороняя» Галлию. Цезарь видел опасность для народа Рима в том, что германцы станут постоянно пересекать Рейн и большое их число займет Галлию. Он посчитал, что, если такой дикий и жестокий народ захватит всю Галлию, им ничто не помешает вторгнуться в провинцию, а затем двинуться на саму Италию (как это прежде сделали кимвры и тевтоны16.

Тацит отмечал, что в Германии нет поселений городского типа, а лишь отдельные, разбросанные далеко друг от друга деревни со скромными домами. Германцы держали коров, но, согласно Цезарю, те были «хилыми и тощими» И использовались как тягловые животные. Дети были голые и немытые, что, как заявляет Тацит, и наделяло их «теми крепкими формами и конечностями, которыми мы так восхищаемся».

Германцы носили плащи, а если повезет, то и штаны. Такая форма одежды казалась весьма странной Тациту: «Одежда, которая не ниспадает свободно, как у сарматов или парфян (восточные народы, носившие мешковатые штаны), но плотно облегает каждую ногу». Он также отмечал, что чем больше германцы общались с римлянами, тем меньше они заботились о своей одежде. «Кроме того, они носят шкуры диких зверей. Племена с Рейна и Дуная – небрежным образом, живущие во внутренних областях – с большей элегантностью, поскольку не получают другой одежды посредством торговли».

Звучит это так, словно написано про неких аборигенов наших дней, которые носили традиционную одежду, пока не появились джинсы и бейсболки. И еще он описывает, как они в первый раз узнают ценность денег.

Я не могу, однако, утверждать, что земля германцев не производит золота или серебра, но кто их искал? Германцев не заботит обладание или пользование ими. Вы можете увидеть у германцев сосуды из серебра, подаренные их послам или вождям, но к ним относятся как к дешевке, словно они из глины. Пограничные жители, однако, ценят золото и серебро за их полезность в торговле. Они знакомы с некоторыми нашими монетами и выказывают им nредnочтение17.

Но хотя на германцах нельзя было заработать, их следовало принимать всерьез, как самых опасных врагов. В конце концов, слова «варвар» И «германец» станут для Запада синонимами.


Герман Германский

Герман (которого мы в последующем будем называть Арминий) был юным принцем клана херуски, обитавшего в районе нынешнего Ганновера. Для великого национального героя у него есть один крупный недостаток – никто не знает его настоящего имени. В классических источниках его называют Арминий, но это не римское имя, а, возможно, переложение на латинский лад его родного имени. Немцы со времен Лютера решили называть его Германом, но это имя основано на ошибочной этимологии имени Арминий. По одной из версий его могли звать Эрминамераз, но, поскольку это лишь догадка, мы будем пользоваться именем, под которым он был известен римлянам.

Арминий был возведен в ранг героя в XIX в. германскими националистами. Он был одним из первых исторически реальных (и привлекательных) германских вождей, победивших в бою римлян. Он также (поскольку Арминий был римским солдатом) является отличным образцом «гола в свои ворота». Такие голы римляне начали забивать, как только решили обучать варваров военному искусству, чтобы те воевали на их стороне.

После того как в середине I в. до н. э. римляне завоевали Галлию, набеги и вторжения германцев из-за Рейна стали доставлять неприятности и даже угрожать Риму. Август подумал, что цивилизовать германцев будет нетрудно. В конце концов, они всего лишь неорганизованные дикари, обитающие в шалашах. «Германия» была огромной областью. В римской географии она простирается до Дуная на юге и от Нидерландов до Западной России на севере. Возникла теория: создать там новую римскую провинцию, которая будет называться Germania Magna (Великая Германия), вообще не прибегая к завоеванию силой оружия.

Преимущества римской цивилизации были столь очевидны, что все можно было бы сделать с минимальным применением силы и максимальным использованием лести и подкупа. В 12 г. до н. э. армия переправилась через Рейн и после нескольких мелких стычек уладила дела с местными вождями, а через три года благополучно обосновалась на Эльбе. Было очевидно, что денег из германцев не вытрясешь, но раз они покорились Риму, пусть поставляют такое необходимое пушечное (или катапультное?) мясо. И действительно, Август набрал свою личную конную охрану из батавов, германского племени, жившего на нижнем Рейне, поскольку они были абсолютно бесстрашны и если поклялись кому-то В преданности, то им можно было доверять больше, чем любому римлянину. Римскую армию когда-то составляли римляне из высших классов, исполнявшие свой гражданский долг, но теперь она была сугубо профессиональным формированием, и значительная часть солдат вообще не была римлянами. Союзнические войска всегда служили необходимым дополнением к легионам, но до сих пор они преимущественно набирались из итальянских присоединенных городов. Теперь союзников набирали из населения «варварских» провинций. Более того, после 25 лет службы они становились римскими гражданами.

Численность армии возросла до 250 000 или 300 000 человек, что позволяло ей удерживать расширяющиеся границы римского влияния. Но одновременно это означало, что римляне усердно обучали, экипировали и ассимилировали тех самых варваров, которых они пытались держать в узде. Неудивительно, что некоторые из них извлекли пользу из римского окультуривания и обучения. Именно таким был и Арминий – Герман Германский.

Когда Арминий был маленьким ребенком, дом его семьи стал частью Великой Германии. Его народ был вынужден посылать своих юных воинов в римскую армию, и он прослужил вместе со своим братом Флавием пять лет, вероятно, с 1 по 6 г. н. э. Ассортимент подачек для новых субъектов Римской империи был разнообразен. Как сын вождя Арминий был первым кандидатом на получение привилегий. Нам известно, что он был эквитом, а это означало, что император должен был даровать ему римское гражданство и имущество в Италии стоимостью не менее 400 000 сестерциев – приблизительно 900 фунтов серебра. Оно приносило бы годовую ренту в 20 000 сестерциев – 20 годовых окладов легионера. Удивительно, чего мог достичь юный варвар знатного происхождения в те дни.

А новая римская провинция делала успехи. Историки привыкли считать, что Germania Magna была не более, чем фантазией Августа, но в 1997 г. на восточном берегу Рейна, примерно в 30 милях от Франкфурта, в Вальдгирмесе, был обнаружен римский город. Настоящий город, а не военный лагерь. В центре города находились базилика и форум с позолоченной конной статуей, вероятно, Августа. Находки позволили предположить, что здесь жили, наряду с германцами, весьма знатные римляне, а значит, новая провинция не была «медвежьим углом»18.

Брату Арминия пришелся по душе римский образ жизни: «карты, деньги, два ствола» (простите за анахронизм). Флавий продолжил карьеру римского офицера, а Арминий – нет. Он узнал все, что было ему нужно, о римской военной технике, оружии и организации и (может быть, самое главное) о том, как армия реагирует на различные виды нападения. Все эти сведения он еще тепленькими доставил своему племени. Конечно, Арминий оставался вполне лоялен к римлянам, говорил на латыни, знал обращение, но никогда не забывал о том, что родился херуском.

По удивительно счастливому стечению обстоятельств другой римский солдат, сражавшийся во множестве кампаний в Германии примерно в то же время, позднее написал мемуары. Веллей Патеркул служил в армии Тиберия в Паннонии в 6 г., то есть примерно в те же годы, что и Арминий.

Вполне вероятно, что Веллей знал Арминия лично. Несмотря на то, что этот человек стал его противником – и противником, добившимся успеха, Веллей изображает его самым положительным образом: «Молодой человек благородного происхождения, смелый в действиях и быстрый в решениях, обладающий разумом, далеко превосходящим разум обычного варвара… в его поведении и в его глазах горел внутренний огонь»19. Историк Тацит, который писал свои записки примерно 40 лет спустя, признавал, что Арминий с толком применил полученные у римлян знания: «Старое германское бессистемное ведение боя и хаотические атаки ушли в прошлое. Длительные войны с Римом научили их следовать за штандартами, держать войска в резерве и подчиняться командам»20.

Веллей Патеркул, похоже, хорошо сознавал угрозу, которую представляли собой обученные римлянами варвары. Самыми опасными из германских народов, заявлял он, являются маркоманы из Центральной Германии, возглавляемые харизматичным и амбициозным царем Марободом. Маробод тоже научился военному искусству в Риме, и именно поэтому его боялись: «Подразделения стражи, защищающие царство Маробода и доведенные постоянной муштрой почти до римских стандартов дисциплины, скоро обеспечат ему могущество, которого будет страшиться даже наша империя»21.

Веллей Патеркул рассказывает нам, что имел честь сопровождать великого Тиберия в военном походе, в результате которого была создана Germania Magna. Римские войска прошли по всей Германии, пересекли реку Везер и продвинулись на невообразимое расстояние в 400 миль за Рейн, чтобы соединиться с флотом на реке Эльба. Сам флот пришел «из моря, про которое в те времена никто не слышал и не знал».

Такие вот великие дела!

К 8 г. н. э. завоевывать больше было нечего, кроме Маробода с его маркоманами, а они надежно обосновались на новой территории в Богемии. Во всем остальном Рим был хозяином Германии, теперь было необходимо установить старые добрые римские законы и порядки и заставить туземцев платить подати.

Но все это было не совсем так. Вернее, совсем не так. Катастрофа была не за горами.


Германия – Рим: 3:0

Германия всегда по-своему очаровывала римских писателей. Они видели в ней темную, обманчивую страну болот и лесов – дикие края. «Северное море – самое бурное в мире, а германский климат – самый худший», – писал Тацит22. И здешние люди в глазах римлян были такими же: «Германцы… соединяют великую свирепость с великим мастерством, в уровень которого с трудом верят те, кто их не знает. И они – раса, рожденная лгать… »23 Такими были варвары на взгляд знатока.

Как бы то ни было, но они обманули непогрешимого римского чиновника по имени Публий Квинтилий Вар. Он был назначен губернатором Германии в 7 г. н. э. С целью установления закона и порядка, а также взимания полагающихся налогов. Пятнадцать лет спокойствия привели Августа к переоценке того, в какой мере народы Германии приняли свой новый статус. Вар должен был дать Арминию шанс прославиться. Не слишком приятный человек, Вар «родился в семье скорее знатной, чем знаменитой. У него был мягкий характер, спокойные манеры, и, будучи каким-то вялым, как телом, так и разумом, он больше тяготел к тому, чтобы отсиживаться в лагере, чем действовать в поле»24. Вар был наместником Сирии как раз после смерти Ирода Великого и там явно набил свои карманы. «Он пришел в богатую провинцию бедным человеком, а ушел богатым человеком из бедной провинции», – сказал Веллей Патеркул. Во как! Солдат, ставший историком, такой эпиграммой может гордиться!

Как патриций и плутократ Вар хорошо понимал, что германские варвары – это лишь подобие человека: «Люди лишь по облику и голосу», но полагал, что они все-таки верно ухватили мысль о необходимости благодарно лизать римские сапоги. Поэтому он «двинулся В сердце Германии так, словно он шел среди людей, радующихся миру и спокойствию, и тратил время летней кампании, восседая на судейском месте и занимаясь деталями судебных процедур»25. Вар также полагал, что может обращаться с германцами как с низшими существами, какими они, ясное дело, и были. Один из более поздних историков, оценивая случившееся, писал, что такое высокомерие посеяло семена его будущего поражения: «Он не только отдавал германцам приказы так, словно они были рабами римлян, но также облагал их данью так, будто они были покоренной нацией. Такого они не могли стерпеть»26.

Другой римский историк начала 11 в. н. э. еще резче высказывается о своем персонаже и пишет, что германцы «начали питать отвращение к блуду и спеси Квинтилия Вара не меньшее, чем к его жестокости»27. Звучит правдоподобно, особенно если учесть, что речь идет о человеке, который, подавляя восстание в Иудее, сжег город Эммаус и распял 2000 евреев28. В том, что касалось поставленной на поток узаконенной жестокости, римляне могли дать варварам сто очков вперед.

Но нет сомнений и в том, что германцы умело и убедительно пудрили Вару мозги. Как пишет Веллей, они устроили великолепный спектакль на радость правителю, подав фиктивные иски, чтобы заставить Вара заниматься судебными делами. А когда он прилежно разрешил их к всеобщему удовлетворению, они «выражали свою благодарность за то, что римское правосудие уладило их споры, что их варварские нравы теперь смягчились, благодаря новым и доселе неизвестным методам, а распри, которые разрешались с помощью оружия, теперь улаживаются с помощью закона»29.

Кто бы ни стоял за этой военной хитростью – а, возможно, это был сам Арминий – уловка сработала на 100%. Вар, находившийся не возле тихого Вальдгирмеса, а дальше, к востоку, был убаюкан ложным чувством безопасности. Он видел себя городским магистратом, «исполняющим правосудие на форуме, а не генералом, командующим армией в центре Германии».

Более того, один из вождей херусков даже намекнул Вару, что его дурачат. Предателем был некто Сегест, который давно решил играть на римской стороне. Август даже даровал ему за исключительную лояльность римское гражданство. Возможно, он рассчитывал и на другие милости, поскольку твердо выступал против самой идеи антиримского восстания.

Сегест предупредил Вара, что, какими бы дружелюбными и покладистыми ни казались херуски, они на самом деле готовят заговор против него. Незадолго до восстания, во время праздника, Сегест даже предложил римскому правителю заключить под стражу Арминия и других вождей херусков, включая его самого (чтобы отвести подозрения), «на том основании, что арест вождей помешает выполнению их планов и у Вара будет время отделить виновных от невиновных»30.

Но Вар не слушал: «Рок теперь правил Варом и ослепил его разум… И потому Квинтилий отказался верить рассказу и настоял на суждении о кажущейся дружественности германцев по их заслугам», пишет Веллей Патеркул, мрачно добавляя: «И после этого предупреждения больше не осталось ни секунды времени»31.

Когда весть о восстании на севере достигла Вара, он выступил с тремя своими первоклассными легионами, чтобы усмирить восставших. Но восстание было лишь хитрой уловкой. Когда войска римского правителя гордо маршировали через густые леса в верхнем течении Везера, Арминий напал на них из засады. Место битвы не могли отыскать вплоть до 1989 г., потому что поколения археологов полагали, что это была партизанская атака в лесу. То есть дикари набросились из-за деревьев на ничего не подозревающих легионеров. На самом деле это было хорошо спланированное сражение на обширном поле боя с укрепленными позициями, которые германцы оборудовали заранее.

Варвары – не значит дикари и недотепы. Арминий изучил римскую стратегию и тактику и убедил своих бойцов действовать скоординированно, по плану, а не полагаться, как прежде, на личный безрассудный героизм. Результат был потрясающим. Три легиона, с их генералом и всеми офицерами и вспомогательными войсками, вместе со штабом, были перебиты практически все «варварами» Арминия. «Армия, не превзойденная по храбрости, первая среди римских армий по дисциплине, энергичности и боевому опыту, благодаря халатности ее командующего, вероломству врага и неблагосклонности фортуны… была уничтожена почти до единого человека тем самым врагом, которого она всегда била, как скот на бойне… »32. .

Разумеется, римляне были вправе бить своих врагов, «как скот на бойне», но варварам делать то же самое с римлянами казалось противоестественным, и это вызвало глубокий шок. Римляне ощутили горький вкус своего же лекарства, которое им прописал «лекарь», ими же обученный. Подобное оскорбление нельзя было забыть, и на протяжении многих веков римляне проклинали имя Вара. Потрясенный размерами катастрофы, в которой он был повинен, Вар поступил благопристойно (в глазах римлян) – он покончил с собой. Его местами обгоревшее тело было «изуродовано врагами в их варварстве. Его голову отсекли и отправили Марободу», который переправил ее Августу33.

Тацит, который писал об этих событиях 40 лет спустя, не сомневался, что катастрофа положила конец планам экспансии римлян в Германии, и археологические находки это подтверждают. С этого года исчезают Вальдгирмес и все крепости к востоку от Рейна34. Римский историк, кроме того, ясно указывает, что целью Рима было порабощение всего мира, и он восхищается германцами, оказавшими сопротивление:

«Несомненно, уничтожение Квинтилия Вара спасло Германию от порабощения… Природа дала даже бессловесной скотине свободу, но храбрость присуща только человеку, и в том его превосходство. Небеса помогли тем, кто храбрее»35.

Волна потрясения прокатилась через всю империю, перехлестнула через ворота Вечного города и легла к ногам самого императора Августа.

Согласно историку Светонию, постыдное поражение Вара «почти разрушило империю». Это утверждение приобретает новый смысл после раскопок Вальдгирмеса. Становится понятно, что были потеряны не только армии, но и целая провинция. Август немедленно приказал вывести патрули на улицы Рима и принять другие меры безопасности, чтобы исключить возможность возникновения бунтов на волне катастрофы. Он даже отослал своих батавских телохранителей.

Он «горько скорбел», писал Дион Кассий 200 лет спустя, «но не только потому, что солдаты были потеряны, но также из-за страха за германские и галльские провинции, и в особенности потому, что ожидал, что враг двинется на Италию и на сам Рим»36. Светоний пишет: «Действительно, говорят, что он принял катастрофу так близко к сердцу, что несколько месяцев не стриг волосы и бороду. Он часто бился головой о дверь, восклицая: «Квинтилий Вар, верни мне мои легионы!» – и всегда почитал годовщину этого события как день глубокого траура»37.

Позор был столь велик, что о потере Germania Magna никогда не упоминали. И хотя покинутый город У Вальдгирмеса, в конце концов, был обнаружен, римляне не оставили никаких записей о том, как он в действительности назывался. Хотя, вероятно, он был столицей Великой Германии. Никто не смел сказать, что Рим потерял не только легионы.


«Квислинг» и борец за свободу

Как ни странно, несмотря на величие победы над Варом, Арминий не сразу стал верховным и неоспоримым лидером херусков. Оставалось еще много германцев, видевших свою выгоду в сотрудничестве с Римом, а не в борьбе с ним. И Сегест, человек, пытавшийся предупредить Вара о надвигающейся катастрофе, был одним из вождей такой группировки.

Он, естественно, присоединился к Арминию при нападении на Вара, поскольку не хотел вызывать подозрений, но его симпатии были неотделимы от его интересов: он сочувствовал римлянам. Сегест стал главным антагонистом Арминия среди херусков, соперничество между этими людьми перешло и в область личных отношений. Это случилось из-за того, что Сегест стал тестем Арминия, что его вовсе не радовало. Дочь Сегеста, Туснельда, была помолвлена с человеком, союз с которым, как предполагается, Сегест одобрял. Тут, однако, встрял Арминий и похитил не только любовь Туснельды, но и ее саму, женился на ней вопреки протестам отца38.

Арминий, похоже, действительно любил Туснельду, и Тацит сообщает нам, что сама Туснельда «с большей страстью относилась к мужу, нежели к отцу». Сегест и Арминий всегда занимали противоположные политические позиции, а теперь они просто ненавидели друг друга. Римляне были хорошо осведомлены об этих распрях. Когда Август умер, племянник нового императора Тиберия Германик вернулся в Германию, чтобы отомстить херускам. Он намеревался максимально использовать этот раскол. Как пишет Тацит: «Эти два вождя стояли, соответственно, за измену и за благосклонность к Риму. Арминий был германским смутьяном. Сегест часто предупреждал Публия Квинтилия Вара, что готовится восстание»39.

Германик начал свою месть херускам с уничтожения племени хапов – «беспомощные женщины, дети и старики были перебиты или захвачены в плен», а их столица разрушена40. Тем временем Арминий захватил власть и взял в осаду сторонников Сегеста, который обратился за помощью к Германику. Сегест явно был важным союзником Рима, если Германик выручил его и сопроводил за Рейн вместе с многочисленными родственниками и несколькими высокопоставленными дамами, включая Туснельду, дочь Сегеста и жену Арминия. Не совсем ясно, как она оказалась в этой компании, но, должно быть, Сегест силой забрал ее у Арминия, возможно, В то время, когда Сегест (как он позже заявил) бросил Арминия в тюрьму. Сегест допускал, что по собственной воле Туснельда к ним не присоединилась бы.

В книге Тацита Туснельда предстает замечательной, энергичной женщиной. Вот она стоит, беременная и разлученная с мужем, силой приведенная во вражеский лагерь отцом-изменником, – и все же не знает пощады. «С самого ее прибытия ни просьб, ни слез смирения. Она спокойно стояла с руками, сжатыми под плащом, глядя вниз на свой увеличившийся живот»41. Легко представить, как восхищался такой женщиной ее муж, предводитель движения сопротивления ее страны, и как ненавидел отец, шпион и стукач.

Сам Сегест в представлении Тацита – «великая фигура, бесстрашно признающий, каким хорошим союзником он был». Он произносит речь в свою защиту, которая, по мысли Тацита, могла бы оправдать предательство:

С тех пор как божественный Август сделал меня римским гражданином, в моем выборе друзей и врагов я руководствовался твоей выгодой. Моим мотивом не была ненависть моего народа – ибо предатели отвратительны даже стороне, к которой они примкнули, – но вера, что интересы римлян и германцев совпадают и что мир лучше войны. Вот почему я донес твоему бывшему командиру, Вару, о человеке, который разорвал договор с тобой, – Арминии, nохитителе моей дочери!42 .

Германик пообещал предоставить Сегесту и его семье безопасное жилище в Галлии. Туснельда родила Арминию сына, которого отправили в Равенну. Тацит надеялся рассказать об «иронической судьбе, которая была ему уготована», но так никогда и не сделал это.


Арминий наносит ответный удар

Арминия, понятное дело, поведение Сегеста слегка вывело из себя. И даже не слегка. Тацит пишет, что он был «взбешен похищением жены и перспективой рабства для своего еще не родившегося ребенка». Поэтому он совершил блицтур по землям херусков, призывая возобновить войну с римлянами. Слова, которые Тацит вкладывает в уста Арминия, звучат вдохновляюще: «Германия не потерпит римских розг, топориков и тог между Рейном и Эльбой. Другие страны, не знакомые с римским правлением, не познали их налогов и их карательных походов. Мы познали – и больше этого не допустим!»43.

Так говорил Арминий или не так, но, похоже, он добился своего. Германика встревожил размах Направленного против него восстания, и он атаковал на нескольких фронтах, чтобы разбить повстанцев. Одна из его колонн, убивавшая и грабившая в землях бруктеров, обнаружила штандарт 19-го легиона, погибшего с Варом. Наконец, войско достигло Тевтобургского леса, где лежали все еще не погребенные останки легионеров Вара. Выжившие привели живых к мертвым, и, как пишет Тацит, «перед ними ожили ужасные сцены… На голой земле белели кости, разбросанные там, где люди убегали, и сваленные в кучу, где они стояли и сражались. Там были обломки копий и куски лошадиных тел, а на ветвях деревьев висели человеческие головы. В роще неподалеку стояли диковинные алтари, на которых германцы убивали римских полковников и старших командиров»44.

Во время кампании следующего года произошла необычайная встреча. Тацит, описывая ее, драматизирует и сгущает краски, хотя ситуация не была редкостью для большинства варварских семей, когда на них надвигалась империя. Он описывает, как Арминий приходит на речной берег и требует, чтобы ему дали поговорить с его братом Флавием, который находился в римском лагере на другой стороне. Флавий несколько лет назад, сражаясь в войсках Тиберия, потерял глаз. Когда он вышел, Арминий…

… сnросил своего брата, откуда рана на лице. Место и битва были названы ему. Тогда он захотел узнать, какую Флавий получил награду. Флавий упомянул свое высокое жалованье, почетные венок и цепь и другие воинские награды. «Невелико вознаграждение за рабство», – презрительно сказал Арминий. Тогда между ними начался спор. Флавий говорил о величии Рима, богатстве императора, об ужасном наказании, ожидающем побежденных, о милости, заработанной подчинением, – даже с женой и сыном Арминия, теперь живущими как пленники в Равенне, не обращаются, как с врагами. Его брат (Арминий) подробно говорил о патриотизме, свободе навек, национальных богах Германии -и об их матери, которая поддержала его, умоляя, чтобы Флавий не стал дезертиром и предателем, а выбрал путь освободителя своих родных и своей страны45.

Тацит пишет, что аргументы скоро стали оскорбительными и дискуссия закончилась бы дракой (несмотря на то, что братья стояли на разных берегах реки), если бы Флавия не удержали. Арминий остался, «выкрикивая угрозы И вызывая на бой, многие из них – на латыни». На следующую ночь один из херусков, возможно сам Арминий, подъехал верхом к римскому частоколу и стал дразнить солдат на латыни, обещая каждому дезертиру жену, немного земли и сто сестерциев.

В сражении, когда оно началось, успех был на стороне римлян. Арминий был ранен, но, размазав собственную кровь по лицу, чтобы его не узнали, прорвался сквозь ряды римских лучников исключительно за счет физической силы и стремительности своего коня. Германик объявил о своей победе над Арминием, хотя тот не был ни убит, ни пленен. Римляне сожгли все, что могли, убили всех, кого могли, взошли на свои корабли и уплыли домой.


Триумф Германика

Тиберий настоял, чтобы его командующий вернулся в Рим и отпраздновал триумф в честь победы над германцами. Вполне возможно, что император испытывал зависть к племяннику, добившемуся таких успехов и популярности в войсках. Поэтому, даже несмотря на то, что война в Германии была фактически еще не завершена, 26 мая 17 года состоялся триумф Германика. Это было что-то!

Арминий остался в стороне. Не только потому, что это было важнейшим событием года, но и потому, что его жена и сын, которого он никогда не видел, присутствовали при этом… не как зрители – их провели перед публикой как пленников.

Греческий географ Страбон писал отчет о торжестве по горячим следам. Публичным унижением был штраф, наложенный на херусков за их участие в уничтожении легионов Вара:

«Все они (херуски) уплатили штраф, чем обеспечили младшему Германику поистине бриллиантовый триумф. Самые прославленные мужчины и женщины вели пленников, я имею в виду Сегимунта, сына Сегеста и вождя херусков, и его сестру Туснельду, жену Арминия… и трехлетнего сына Туснельды, Тумелика».

За этим наблюдал и сам архипредатель Сегест, которого заставили быть свидетелем публичного унижения его сына и дочери: «Но Сегест, тесть Арминия, который с самого начала противостоял Арминию и, воспользовавшись удобным моментом, бежал от него, присутствовал как почетный гость на праздновании победы над его детьми»46. Видимо, римляне так наградили его за предательство своего народа.


Конец Арминия

Представляется, что борьба германцев с Римом была не просто проявлением любви к свободе. Она была также обусловлена их категорическим нежеланием принять имперский или даже монархический строй вместо традиционного племенного общественного устройства с народными вече, издающими законы и выбирающими военных вождей. Стоило лидеру возмужать и начать претендовать на королевский трон, как это сразу вызывало возмущение рядовых германцев. Так в итоге случилось и с Арминием.

Он и другие воеводы сделали достаточно, чтобы заставить римлян показать свои спины, а значит, они могли вернуться к более традиционному занятию, то есть драться друг с другом.

Тацит пишет об этом довольно лаконично: «Теперь, когда римляне ушли и исчезла внешняя угроза, национальные обычаи и соперничество стравили германцев друг с другом»47.

Сегест больше не стоял на пути Арминия, его единственным реальным соперником в других кланах остался Маробод, который к тому времени возглавлял группу племен под общим названием свевы. Маробод, судя по всему, был тщеславен, честолюбив и влиятелен. Веллей Патеркул рассказывает, что он был «родом из благородной семьи, силен телом и смел в замыслах, варвар по рождению, но не по разуму».

Он установил римскую дисциплину в своих войсках, численность которых в лучшую пору составляла около 70 000 пехоты и 4000 кавалерии. И еще, согласно Веллею, он «держал В уме идею четко установленной имперской и королевской власти»48. Он действительно пользовался римским титулом гех. Конечно, римляне гордились своей ненавистью к королям (вот почему Цезаря убили, когда только показалось, что он захотел корону), поэтому римский опыт следует иметь в виду, читая дошедшие до нас отчеты о случившемся позднее. Это касается и Тацита: «(вевам не нравился королевский титул их вождя Маробода, тогда как Арминий пользовался популярностью как поборник свободы. А потому в дополнение к его старым солдатам – херускам и их союзникам – в войну на стороне Арминия вступили два свевских племени из королевства Маробода, семноны и лангобарды»49.

Маробод дошел до того, что послал 50S императору Тиберию, запросив его помощи в борьбе против врага империи, Арминия. Это был поступок отчаявшегося человека, и Тиберий совершенно резонно ответил, что, когда римляне потребовали у Маробода поддержки в войне с херусками, он дал им от ворот поворот. Так почему они должны теперь ему помогать? В конце концов, Маробод попросил убежища. Тиберий заверил Маробода, что он может приехать и свободен поселиться, где пожелает, но в сенате Тиберий объявил Маробода одной из самых больших угроз Риму. Германец провел следующие 18 лет в Равенне, в качестве привилегированного пленника, «стареющего, С репутацией, загубленной излишней любовью к жизни»50.

После этого нелюбовь Арминия к монархии, казалось, пропала, и теперь он, чтобы отпугнуть Рим, пытался создать Германское королевство под собственным правлением. Однако он обнаружил, что германцы не собирались ползать на карачках даже перед ним. И с тех пор как римляне ушли из Germania Magna, люди, похоже, не собирались отдавать свою независимость какому-либо владыке, даже доморощенному.

«Его свободолюбивые сотоварищи, – пишет Тацит, – активно сопротивлялись. Военная удача переходила со стороны на сторону, но в итоге Арминий стал жертвой предательства собственных родственников». Иначе говоря, они его убили. Тацит оставляет нам весьма благородную оценку Арминия, что показывает, насколько сильным было воздействие его личности и судьбы на его врагов: «Несомненно, он был освободителем Германии. Он бросил вызов Риму – не в период его младенчества, как другие короли и полководцы до него, но на вершине могущества. Он кидался в битвы с неясным исходом и не проиграл ни одной войны. Он правил 12 из своих 37 лет. По сей день племена поют песни о нем»51.

Подходящий национальный герой для Германии. Если бы еще знать его подлинное имя…


Заученный урок

Оставив Gегmапiа Маgпа, император Август понял, что бесконечное расширение границ – не выход. Соответственно, он посоветовал своему преемнику Тиберию держать империю внутри естественных границ, образованных Рейном, Дунаем и Евфратом52. Он сказал печально, что стремиться к малой выгоде дорогой ценой – все равно что ловить рыбу «на золотой крючок, потеря которого, если она произойдет, не оправдается никаким уловом»53.

Но империя нуждалась все в новых и новых уловах. Иначе расходы на милитаризацию не покрывались прибылями от новых завоеваний, и Рим стал бы банкротом. Британия, захваченная в 43 г. Н. э., приносила не слишком много дохода. Но, к счастью для Рима, оставалась еще одна страна, обещавшая обильную поживу для любого императора, который сможет ее завоевать. Но на этот раз не будет глупых попыток цивилизовать аборигенов. Они будут уничтожены.

Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

А. Ф. Лосев.
Гомер

Ю. К. Колосовская.
Паннония в I-III веках

Хельмут Хефлинг.
Римляне, рабы, гладиаторы: Спартак у ворот Рима

Р. В. Гордезиани.
Проблемы гомеровского эпоса

А. Кравчук.
Закат Птолемеев
e-mail: historylib@yandex.ru
X