Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама



Loading...
Самюэль Крамер.   Шумеры. Первая цивилизация на Земле

Глава 3. Шумерский город

Шумерская цивилизация по характеру была преимущественно городской, хотя и основывалась скорее на сельском хозяйстве, нежели на промышленности. Страна Шумер в 3-м тысячелетии до н. э. состояла из дюжины городов-государств, в каждом из которых был обнесенный высокой стеной город, окруженный прилегающими деревнями и поселениями. Отличительной особенностью каждого города был главный храм, расположенный на высокой террасе, постепенно перерастающей в массивную башню с уступами, зиккурат, самый характерный шумерский вклад в культовую архитектуру. Храм обычно состоял из центрального прямоугольного святилища, или келлария, окруженного по всем четырем длинным сторонам рядом комнат для нужд священников. В келларии была ниша для статуи бога, перед которой помещался стол для подношений, сделанный из кирпича-сырца. Храм строился в основном из сырца, и, поскольку этот материал был непривлекателен ни цветом, ни структурой, шумерские архитекторы украшали стены при помощи регулярно расположенных выступов и углублений. Они также ввели колонны и полуколонны из сырца и покрывали их узорами из зигзагов, ромбов и треугольников, созданных из тысяч окрашенных глиняных конусов, вмурованных в толстую штукатурку из сырой глины. Иногда внутренние стены святилища украшались фресками с изображениями фигурок человека и животных, а также целым набором геометрических мотивов.

Храм был самым большим, высоким и самым главным зданием города, в соответствии с теорией, принятой религиозными шумерскими лидерами и восходившей, несомненно, к древнейшим временам, когда весь город принадлежал его главному божеству, которому приписывалось его создание в дни сотворения мира. Реально, однако, храмовое сообщество владело только частью земли, которую сдавало в аренду испольщикам. Остальная часть земли была частной собственностью отдельных граждан. В древности политическая власть сосредоточивалась в руках этих свободных граждан, и городской глава, известный как энзи, был не более чем равным среди равных. В случае принятия жизненно важных для города решений эти свободные граждане созывались на двухпалатную ассамблею, состоящую из верхней палаты «старейшин» и нижней палаты «мужей». По мере того как борьба между городами становилась все более жесткой и жестокой, а также в связи со все большим давлением со стороны варварских племен к востоку и западу от Шумера, военное руководство стало насущной необходимостью, и царь, или, как он звался по-шумерски, «большой человек», занял ведущую позицию. Поначалу, вероятно, это была выборная должность, и ассамблея назначала его для исполнения особых военных предприятий в критические для государства моменты. Но постепенно царская власть с ее привилегиями и прерогативами стала наследным институтом и считалась признаком цивилизации, как таковой. Цари основали регулярную армию, где колесница – древний танк – служила главным орудием нападения, а тяжело вооруженная пехота атаковала фалангами. Победами и завоеваниями Шумер в основном был обязан превосходству своего вооружения, тактике, организации и руководству. Поэтому с течением времени дворец стал соперничать с храмом в богатстве и влиянии.

Но священники, принцы и солдаты представляли в конечном итоге только малую часть городского населения. Подавляющим большинством являлись земледельцы и скотоводы, корабелы и рыбаки, торговцы и писцы, врачи и архитекторы, строители и плотники, кузнецы, ювелиры и гончары. Конечно, существовали богатые могущественные семьи, владельцы больших поместий, но даже бедные умудрялись владеть фермами и садами, домами и скотом. Наиболее трудолюбивые мастера и ремесленники продавали изделия ручного труда на свободном городском рынке, взимая плату либо товаром, либо «деньгами», представлявшими собой, как правило, диск или кольца из серебра стандартного веса. Купцы вели бойкую торговлю, переезжая из города в город, а также путешествуя в прилежащие земли по морю, и немало таких купцов были, вероятно, частниками-одиночками, а не представителями дворцов и храмов.

Положение о том, что шумерская экономика была относительно свободной и что частная собственность была скорее правилом, нежели исключением, противоречит утверждению некоторых ученых-ориенталистов о том, что шумерский город-государство был тоталитарной теократией под началом храма, владевшего всей землей и полностью контролировавшего всю экономику. Тот факт, что подавляющее большинство табличек из Шумера досаргоновского периода (около 2400 г. до н. э.) представляют собой документы храмов Лагаша, содержащие инвентаризацию храмовых земель и персонала, привел ученых к неоправданному выводу о том, что все земли Лагаша, как, по-видимому, и остальных городов-государств, являлись храмовой собственностью. Но справедливо и то, что есть целый ряд документов из Лагаша и прочих городов с четким указанием на то, что граждане городов-государств могли покупать и продавать свои поля и дома, не говоря уже о всякого рода движимой собственности. Так, например, в Фара и Бисмае были найдены несколько документов приблизительно 2500 г. до н. э. с записями о продаже недвижимости частными лицами, и это, несомненно, лишь малая толика того, что осталось в земле. Родом из Лагаша и каменная табличка, содержащая акт о продаже земли Энхегалю, царю Лагаша и предшественнику Ур-Нанше, из которой явствует, что даже царь не только не мог просто отобрать собственность по своей прихоти, но обязан был платить за нее. Было найдено и другое свидетельство на камне – купчая Лумматура, сына Энаннатума I, на земли разных лиц и семей. Из текста реформ Урукагины видно, что даже бедные и низкие сословия имели собственные дома, сады и пруды с рыбой. Но идея о храмовой теократии и ее абсолютном контроле над городом овладела умами многих ведущих ученых, и, чтобы искоренить ее, потребовался немедленный тщательный пересмотр сотен имеющихся экономических документов, особенно лагашских. Это удалось сделать И.М. Дьяконову, русскому ученому, посвятившему много труда и времени этой задаче; его тщательное исследование появилось в 1959 г.

В данной работе мы предлагаем вниманию читателя обзор экономической структуры шумерского города-государства, основанного преимущественно на исчерпывающем анализе Дьяконова.

Фундаментальная ошибка, приведшая к предположению о том, что храм владел всей землей города, была допущена Антоном Даймелем, очень плодовитым ученым, многие годы посвятившим изучению лагашских документов и сделавшим значительный вклад в изучение клинописи в целом. Суммировав упомянутые в документах наделы земли, он подсчитал, что вся площадь храмовых угодий Лагаша составляла от двух до трех сотен квадратных километров, вполне возможная цифра, которая, впрочем, крайне мала. Но далее он выдвигает предположение, что такова была вся территория города-государства Лагаш, – заявление, совершенно ни на чем не основанное. При более тщательном исследовании лагашских документов Дьяконов подсчитал, что территория Лагаша составляла, вероятно, около трех тысяч квадратных километров, из которых около двух тысяч были естественно орошаемыми землями. Даже удвоив результат Даймеля, на что есть основания, можно согласиться, что площадь храмовых угодий составляет значительную часть территории города-государства, но только часть. Эта храмовая земля, подлежащая купле, продаже, отчуждению тем или иным образом, распадалась на три категории: 1) нигенна – земля, оставленная для нужд самого храма; 2) курра – наделы земледельцев, обрабатывающих нигенну, а также ремесленников и административного штата храма в качестве платы за их службу (эта земля не подлежала наследованию и в любой момент по той или иной причине могла быть отнята или передана другому лицу по решению храмового руководства) и 3) урулаль – земля, которая предоставлялась в обмен на часть урожая различным лицам, особенно храмовому персоналу для увеличения их дохода.

Что касается земли, не принадлежавшей храму и составляющей в конечном итоге большую часть территории города-государства, документы показывают, что основной ее частью владела знать, т. е. правящие князья, их семьи и администрация двора, а также главные жрецы. Этим знатным семьям часто принадлежали огромные поместья площадью в сотни акров и своим происхождением обязанные скупке земли у менее удачливых горожан. Обработка угодий велась клиентами или иждивенцами, статус которых был сродни положению храмовых иждивенцев, являвшихся клиентами более зажиточных храмовых чиновников и администраторов. Остальной землей, той, что не принадлежала ни храму, ни знати, владели обычные горожане, составлявшие, вероятно, более половины населения. Эти свободные граждане, или простонародье, составляли большие патриархальные семьи и патриархальные кланы и городские общины. Наследованная земля, находящаяся в собственности патриархальных семей с древнейших времен, могла быть отчуждена и продана, но только членом или членами семьи (не обязательно ее главой), действовавшими в качестве избранных представителей семейного сообщества. Другие члены семьи обычно участвовали в передаче земли в качестве свидетелей, подтверждая тем самым свое согласие и одобрение; эти свидетели получали плату, как и сами продавцы, хотя она была, как правило, более или менее номинальной. Во многих случаях указаны также неоплаченные свидетели со стороны покупателя, а иногда в сделках принимали участие представители правительства.

В конечном итоге в результате тщательного и творческого исследования Дьяконова мы получаем картину социоэкономической структуры шумерского города-государства, совершенно отличную от бытовавшего в среде востоковедов взгляда. Мы видим, что население распадалось на четыре категории: это знать, общинники, клиенты и рабы. Знать владела большими поместьями, частично в качестве частных лиц, частично в форме семейных собственников; эти поместья обрабатывали свободные клиенты или иждивенцы, а также рабы. Знать также контролировала храмовые земли, хотя они постепенно переходили под власть правителя и позже даже становились его собственностью. Верхняя палата ассамблеи, или «городского собрания», состояла, вероятно, из представителей нобилитета.

Общинник владел собственным наделом земли в городе-государстве, но в основном как член семьи, а не как частное лицо; нижняя палата ассамблеи была, вероятно, укомплектована представителями общин.

Клиенты могли быть трех категорий: 1) зажиточные храмовые иждивенцы, например, храмовые администраторы и наиболее ценные ремесленники; 2) основная часть храмового персонала и 3) иждивенцы знати. Большинство клиентов первых двух категорий получали небольшие наделы на храмовой земле (но только во временное пользование), хотя некоторым предоставлялся рацион пищи и шерсти. Клиенты знати, которые обрабатывали их поместья, несомненно, оплачивались в соответствии с подобными договорами.

Рабство было узаконенным институтом, и храмы, дворцы и богатые поместья владели рабами и использовали их ради собственных выгод. Многие рабы были военнопленными, хотя и не обязательно иностранцами, так как они могли быть соплеменниками из соседних шумерских городов, потерпевших поражение в битвах. Ряды рабов пополнялись и иными способами. Свободного человека могли приговорить к рабству в качестве наказания за определенные проступки. Родители могли продавать в рабство детей в пору нужды; человек со всей семьей мог поступить в рабство кредитору в качестве платы за долги, но не более чем на три года. Раб был собственностью хозяина, как любая другая движимость. Его могли клеймить и пороть и жестоко наказывать за попытку к бегству. С другой стороны, хозяин выигрывал, если его раб оставался сильным и здоровым, и потому с рабами обращались хорошо. Они даже наделялись определенными законными правами: они могли участвовать в деле, занимать деньги и выкупать свободу. Если раб, мужчина или женщина, вступал в брак со свободным человеком, дети рождались свободными. Продажная цена раба менялась в зависимости от рынка и индивидуальных качеств; средняя цена за взрослого мужчину составляла двадцать шекелей, т. е. иногда была ниже стоимости осла.

Основной единицей шумерского общества была, как и у нас, семья, члены которой были тесно связаны друг с другом узами любви, уважения и общими обязанностями. Брак организовывали родители, и помолвка считалась состоявшейся, как только жених подносил отцу невесты свадебный подарок. Помолвка часто подтверждалась контрактом, записанным на табличке. Хотя брак таким образом сводился к практической сделке, есть свидетельства того, что шумерам были не чужды и добрачные любовные приключения. Женщина в Шумере наделялась определенными правами: она могла владеть собственностью, участвовать в делах, быть свидетелем. Но ее муж мог достаточно просто развестись с ней, а если она оказывалась бездетной, имел право иметь вторую жену. Дети полностью подчинялись воле родителей, которые могли лишить их наследства и даже продать в рабство. Но в случае нормального хода событий их беззаветно любили и баловали, и после смерти родителей они наследовали всю их собственность. Приемные дети были явлением нередким, и с ними тоже обращались с крайней заботой и вниманием.

Если суммировать все вышесказанное о социальной и экономической организации, можно увидеть, что закон играл большую роль в шумерском городе. Начиная приблизительно с 2700 г. до н. э. мы находим акты о продажах, в том числе полей, домов и рабов. От примерно 2350 г. до н. э., т. е. времени царствования Урукагины в Лагаше, до нас дошел наиболее ценный и показательный документ истории человека и его постоянной и неуклонной борьбы за освобождение от тирании и угнетения. Это запись тотальной реформы всех бытовавших в то время наказаний, по большей части обязанных своим появлением вездесущей зловредной бюрократии, начиная с правителя и его придворных; в то же время документ разворачивает мрачную, зловещую картину человеческой жестокости по отношению к человеку на всех уровнях – социальном, экономическом, политическом и психологическом. Читая между строк, мы также способны уловить отголосок жестокой борьбы за власть между храмом и дворцом, «церковью» и «государством», при этом граждане Лагаша принимают сторону храма. И наконец, именно в этом документе мы встречаем слово «свобода», впервые прозвучавшее в письменной истории человечества. Это слово амарги, что буквально означает, как недавно выяснилось благодаря Адаму Фалькенштейну, «возвращение к матери». Однако мы пока не знаем, почему этот оборот речи стал употребляться в значении «свобода».

В тексте нет и намека на те события, которые стали причиной коррупции, беззакония и насилия в Лагаше, о которых повествует документ о реформе Урукагины. Но можно предположить, что они были прямым следствием беспощадной борьбы за власть политических и экономических сил – отличительной особенности правящей династии, основанной Ур-Нанше около 2500 г. до н. э. Снедаемые неимоверным честолюбием, как личностным, так и государственным, некоторые из правителей развязывали захватнические войны и осуществляли кровавые набеги. В некоторых случаях они были весьма успешны, и на короткий период один из правителей, Эаннатум, установил господство Лагаша над Шумером в целом, и даже над несколькими соседними государствами. Более ранние завоевания оказались эфемерными, и не прошло и столетия, как Лагаш вошел в свои прежние границы и былой статус. К тому времени, когда к власти пришел Урукагина, Лагаш был настолько ослаблен, что стал легкой добычей для своего постоянного северного врага, города-государства Уммы.

Именно в ходе этих жестоких войн и в результате их трагических последствий граждане Лагаша оказались лишены всех политических и экономических свобод, поскольку ради того, чтобы собрать армию, вооружить ее и снарядить, правители сочли необходимым урезать личные права каждого отдельного гражданина, до крайней степени обложить налогами их доходы и имущество, а также завладеть храмовой собственностью. Ссылаясь на войну, они избежали серьезного сопротивления. А овладев положением, дворцовая камарилья проявила крайнее нежелание расставаться с государственным контролем, даже в мирное время, ибо это оказалось крайне выгодно. Действительно, эти древние бюрократы нашли множество источников дохода и обогащения, налогов и пошлин – поистине на зависть их современным коллегам. Граждан бросали в тюрьму под ничтожным предлогом: за долги, неуплату налогов или по сфабрикованным обвинениям в краже и убийстве.

Но пусть историк, живший в Лагаше более чем двадцать четыре столетия назад и бывший современником зафиксированных им событий, расскажет об этом более или менее собственными словами. Три дублированные версии его текста (а вполне возможно, что их было больше) были найдены в Лагаше; в них говорится, что Урукагина и его соратники-реформаторы гордились – и вполне оправданно – социальной и моральной революцией, которую они свершили.

До Урукагины, или, как довольно выспренно формулирует сам автор, «прежде, во время оно, во время, когда взошло семя (человека)», дворцовые распорядители практиковали такие оскорбления, как захват, вероятно, безо всяких на то прав и полномочий, собственности граждан Лагаша: их ослов, овец и рыбы. С других граждан неким косвенным образом взимали поборы с товаров и имущества, вынуждая мерить свое продовольствие во дворце к их крайней невыгоде, или приводить овец во дворец для стрижки и платить за эту услугу «холодной наличностью», по крайней мере в ряде конкретных случаев.

Если человек разводился с женой, энзи получал пять шекелей, а его визирь – один. Если парфюмер готовил средство на масле, энзи получал пять шекелей, визирь – один, и абгалъ (дворцовый управляющий) – еще один шекель. Что касается храма и его имущества, энзи забирал его себе. Цитируя нашего древнего рассказчика дословно: «Волы богов вспахивали луковые грядки энзи; наделы энзи огурцов и лука помещались на лучших полях богов». В дополнение ко всему, наиболее значительные храмовые чиновники, особенно санга, так или иначе лишались ослов и быков, а также зерна и облачения.

Даже смерть не могла уберечь от налогов и пошлин. Когда покойника приносили на кладбище для погребения (было два вида кладбищ – обычное и так называемое «травы Энки»), находилось достаточно чиновников и паразитов, сделавших статьей дохода свое присутствие, чтобы избавить семью усопшего от некоторого количества ячменя, хлеба, финикового вина и кое-каких предметов. По всей стране, из конца в конец, «сновали сборщики налогов», с горечью замечает наш почтенный летописец. Неудивительно поэтому, что дворец ослеплял своей роскошью. Его земли и собственность превратилась в обширное, бескрайнее поместье. Говоря словами нашего шумерского комментатора: «Дома энзи и поля энзи, дома дворцового гарема и поля дворцового гаремы, дома дворцовых детских (яслей) и поля дворцовых детских (яслей) теснились друг с другом рядом».

Распространены были и другие злоупотребления, которые не имели прямого отношения к дворцовой бюрократии, но происхождением своим обязанные общему состоянию беззакония, цинизма и самообогащения, что стимулировалось коррупцией и репрессиями. Ремесленники и их подмастерья впали в крайнюю нищету и были вынуждены просить подаяния. Слепых – предположительно военнопленных и рабов, которых ослепили, чтобы предупредить их попытки к бегству, – хватали, как животных, и заставляли орошать поля, а пищи давали ровно столько, чтобы они не умерли. Богатые, «большие люди» и управляющие, становились все богаче и богаче за счет менее удачливых граждан, таких, как шублугали (первоначально, очевидно, «царские слуги»), вынуждая их продавать своих ослов и дома по низким ценам и против собственной воли. Те, кто обладали властью и влиянием, унижали нищих, бедняков, сирот и вдов и лишали тем или иным путем той малости, что у них еще оставалась.

В этот трагический период политической и социальной ситуации в Лагаше, рассказывает наш летописец, Нингирсу, верховное божество города, из всего числа жителей Лагаша избрал нового богобоязненного правителя, Урукагину, и повелел ему восстановить «божественные законы», забытые и презираемые его предшественниками. Урукагина в точности следовал заветам Нингирсу и полностью исполнил божественную волю. Он запретил отбирать ослов, овец и рыбу у горожан и всякого рода отчисления дворцу в оплату за оценку их довольствия и стрижку овец. Когда муж разводился с женой, никакой мзды ни энзи, ни его визирям, ни абгалю не выплачивалось. Когда усопшего приносили на кладбище для погребения, разные чиновники получали гораздо меньшую долю имущества умершего, чем раньше, а иногда значительно менее половины. Что касается храмовой собственности, которую присвоил себе энзи, он, Урукагина, вернул ее истинным хозяевам – богам; в действительности, похоже, теперь храмовые администраторы присматривали за дворцом энзи, а также за дворцами его жен и детей. На всей территории страны, от конца до конца, замечает историк-современник, «не было сборщиков налогов».

Но смещение вездесущих чиновников, сборщиков податей и других паразитов было не единственным достижением Урукагины. Он также положил конец несправедливости и эксплуатации по отношению к бедным, страдавшим от действий богатых и влиятельных. Гильдиям ремесленников, слепым и некоторым другим работникам, а также различным гала-жрецам (возможно, храмовым певчим) отпускался постоянный рацион пищи и питья. Мастерам и подмастерьям теперь не приходилось нищенствовать в поисках пищи. Чтобы предупредить надсмотрщиков и «больших людей» от злоупотреблений по отношению к более слабым гражданам, таким, как шублугали, он издал два указа, запрещающие им заставлять своих бедных собратьев продавать ослов или дома против воли. Он амнистировал и освободил граждан Лагаша, помещенных в тюрьмы за долги или невозможность уплатить налоги или по сфабрикованным обвинениям в краже и убийстве. Что касается сирот и вдов, самых уязвимых и беспомощных жертв богатых и наделенных властью, «Урукагина заключил договор с богом Нингирсу о том, что человек власти не смеет творить несправедливость по отношению к ним».

Наконец, в одной из версий документа Урукагины мы находим несколько правил, которые, будучи верно переведены и трактованы, представляют немалое значение для истории права. Там сказано, что особый упор делался в шумерских судах на необходимость оформления всех дел в письменной форме с указанием вины, за которую человек понес наказание. Так, вора и двумужнюю женщину следовало побивать камнями, на которых было написано об их злом умысле; женщине, согрешившей тем, что сказала мужу что-то такое, чего не должна была говорить (текст ее слов, к сожалению, неразборчив), следовало выбить зубы об обожженный кирпич, на котором, предположительно, была изложена ее провинность.

Как явствует из текста реформ Урукагины, издание законов и правовая регуляция со стороны правителей шумерских государств было обычным явлением в 2400 г. до н. э., а возможно, и значительно раньше. Есть основания полагать поэтому, что в течение трех последующих столетий не одному полномочному судье, или дворцовому архивариусу, или профессору эдуббы приходила в голову мысль о том, чтобы записать текущие и прошлые правовые нормы или прецеденты, либо с целью ссылок на них, а возможно, для обучения. Но на сегодняшний день таких компиляций не обнаружено за весь период, начиная с правления Урукагины до Ур-Намму, основателя Третьей династии Ура, пришедшего к власти приблизительно в 2050 г. до н. э.

Правовой кодекс Ур-Намму был первоначально, вне всякого сомнения, выбит на каменной стеле, подобно той, на которой тремя столетиями позже был начертан аккадский правовой кодекс Хаммурапи. Но сегодня найдена не оригинальная стела и даже не современная ее копия, а очень плохо сохранившаяся глиняная табличка, изготовленная несколько веков спустя. Эта табличка была поделена древним писцом на восемь колонок, четыре на лицевой стороне и четыре на оборотной. Каждая колонка содержала около сорока пяти небольших регулярных абзацев, из которых поддаются прочтению менее половины. Оборотная сторона содержит длинный пролог, понятный только частично, так как весь текст покрыт многочисленными трещинами. То, что поддается восстановлению, можно коротко передать следующим образом.

После сотворения мира и после того, как была решена судьба Шумера и города Ура, два главных божества шумерского пантеона, Ан и Энлиль, назначили бога луны Нанну царем Ура. Как-то раз Ур-Намму был избран богами в качестве их земного представителя, чтобы править Шумером и Уром. Первые указы нового царя касались политической и военной безопасности Ура и Шумера. В частности, он счел необходимым выйти на битву с соседним городом-государством Лагашем, расширившим свою территорию за счет Ура. Он нанес ему поражение и предал смерти его правителя Намхани, а затем «властью Нанны, царя города», восстановил Ур в его прежних границах.

Настало время обратиться к внутренним делам и провести социальные и моральные реформы. Он отменил резаки и садовые ножи, или, как сказано в самом коде, «захватные устройства» волов, овец и ослов горожан. Далее он установил и отрегулировал честные и неизменные меры и веса. Он следил за тем, чтобы «сироте не пришлось просить у богатого», «вдове не пришлось просить у власть имущего», «человеку с одним шекелем не пришлось просить у человека с одной миной (шестьдесят шекелей)». И хотя соответствующий абзац поврежден, на этой стороне таблички, несомненно, содержится утверждение, что Ур-Намму огласил следующие законы во имя торжества справедливости в стране и благоденствия ее граждан.

Сами законы, вероятно, были изложены на обратной стороне таблички, но текст так сильно поврежден, что можно восстановить только пять из них, и то лишь с определенной степенью достоверности. В одном из них сказано о вине колдовства, что предполагает подтверждающее испытание водой; в другом речь идет о возвращении раба хозяину. Но следующие три закона, также сохранившиеся только частично и весьма неразборчивые, представляют особую ценность для истории социального и духовного развития человека: они указывают на то, что уже до 2000 г. до н. э. принципы «око за око» и «зуб за зуб» уступили место гораздо более гуманному подходу, когда в качестве наказания взимался денежный штраф. Эти три закона звучат так:

«Если человек отсек… инструментом стопу другого человека, чей (чье?)…, он платит 10 шекелей серебром.

Если человек оружием повредил кости другого человека, чей (?)…, он платит одну мину серебром.

Если человек отсек гешиу-инструментом нос другого человека, он платит 2/3 мины серебром».

На сегодняшний день не найден ни один правовой свод каких-либо других правителей Третьей династии Ура, основанной Ур-Намму. Но от тридцативосьмилетнего периода, начиная с тридцать второго года правления Шульги, сына и наследника Ур-Намму, и кончая третьим годом трагического и патетического правления Ибби-Сина, до нас дошло более трехсот судебных записей, красноречиво свидетельствующих о правовой практике и судебной процедуре шумерских городов-государств, а также их социальном и экономическом устройстве. Конечно, все эти записи относятся ко времени заката шумерской истории, но нет сомнения в том, что они в какой-то степени отражают обычаи и нормы более ранних времен.

Огромное множество этих судебных архивов были раскопаны в Лагаше, скопированы, опубликованы и частично переведены французскими учеными, особенно Шарлем Виролло и Анри де Женуйяком. В 1956 г. Адам Фалькенштейн опубликовал новые переводы и переводы всех этих судебных документов с подробным комментарием и обсуждением – это был его новый важный вклад в шумерологию в дополнение к предыдущим заслугам. Приведенный ниже обзор правовых процедур шумерского города-государства почти полностью основан на публикации Фалькенштейна.

Судебная запись у самих древних писарей называлась дитилла – слово, буквально означающее «завершенный судебный процесс». По меньшей мере тринадцать из них, однако, вовсе не являются судебными процессами, а представляют собой всего лишь нотариальные записи соглашений и контрактов о браке, разводе, поддержке жены, дарениях, продажах и назначениях различных лиц на должность храмовых чиновников. Остальные записи – фиксация действительных судебных процессов – касаются брачных контрактов, разводов, наследования, рабов, найма кораблей, претензии всякого рода, закладов. Есть здесь и досудебные расследования, повестки, дела о кражах, нанесении ущерба имуществу и о противоправных действиях на службе.

Теоретически – по крайней мере, ко времени Третьей династии Ура – именно царь всего Шумера отвечал за закон и справедливость, но на практике правовая администрация оставалась под началом энзи, местных правителей разных городов-государств. В ранних судебных документах только имя энзи фигурирует в качестве официальной подписи; позже его имя появляется вместе с именами судей, которые ведут дело; а еще позже имена судей появляются без имени энзи. Но в надписях на контейнерах с табличками, куда эти документы складировались, рассортированные в хронологическом порядке, имя энзи обычно соседствует с именами судей.

Храм, судя по имеющемуся материалу, практически не играл роли в правовом администрировании, только в качестве места, где заверялись клятвы. Есть, однако, один случай, когда некое лицо названо «судьей дома Нанны» (т. е. главного храма Ура), и это может указывать на существование особых судей, назначаемых по той или иной причине храмом.

Суды обычно состояли из трех судей, хотя в некоторых случаях из одного или двух. Профессиональных судей не существовало; по документам, из тридцати шести человек, перечисленных в списке судей, большинство были важными храмовыми сановниками, морскими купцами, курьерами, писарями, констеблями, инспекторами, авгурами, префектами, архивистами, городскими старейшинами и даже энзи. Вместе с тем есть и несколько лиц, обозначенных как «царские судьи», а один документ оканчивается словами «дитилла семи царских судей Ниппура», что свидетельствует о существовании особого суда в Ниппуре, вероятно, что-то вроде суда последней инстанции. О методах и критериях назначения судей ничего не известно, как и о длительности их службы или о размерах вознаграждения за их труд, если таковое было.

Именам судей в судебных архивах непосредственно, как правило, предшествовало имя машкима, который был, скорее всего, каким-то судебным служащим и бейлифом, в обязанности которого входила подготовка дела к судебному рассмотрению и надзор за деталями хода судебной процедуры. Более ста машкимов перечислены в списке дитилл, и все они того же социального происхождения, что и судьи. Роль машкима, таким образом, также не являлась постоянной и профессиональной. Есть указания на то, что машкиму платили за его услуги; так, в одном документе читаем следующее: «1 шекель серебром и 1 ягненок были платой машкиму за его услуги».

В некоторых дитиллах за именами судей и машкимов следует перечень лиц, выступающих в качестве свидетелей того или иного толка, которые, похоже, являлись представителями не законников, а общественности на судебных тяжбах.

Процедура судебного процесса в Шумере была такова: процесс возбуждался одной из сторон или, если были задействованы государственные интересы, государственной администрацией. Свидетельство (доказательство) перед судом могло состоять из утверждений свидетеля, как правило под присягой, или одной из сторон под присягой, либо оно могло поступать в форме письменных документов и утверждений, составленных «экспертами» или высокими чинами. Вердикт выносился условно и вступал в силу только после административного подтверждения в храме клятвы той стороны, от которой суд требовал подтверждения истинности ее заявлений. Такая клятва давалась обычно одному-двум свидетелям, а не участникам тяжбы, за исключением тех случаев, когда заявления свидетелей отвергались другой стороной. Клятвы не требовалось, если поступало письменное заверение одной из сторон. Иногда клятву давал машким, принимавший участие и в прежних судебных процедурах, имеющих отношение к вопросу тяжбы. Вердикт обычно бывал краток и формулировался фразой вроде «подтверждается, что это (т. е. объект или раб, составлявший предмет тяжбы) принадлежит X. (выигравшей стороне)», или «X. (выигравшая сторона) взял его (объект или раба) как свой», а порой даже так: «У. (проигравшая сторона) должна заплатить». Иногда, но далеко не всегда, указывалось основание решения. Вслед за вердиктом в документе порой указывалась причина отклонения или отказа.

Спустя примерно два столетия после Ур-Намму правитель из династии Исина по имени Липит-Иштар издал свод законов, дошедший до нас в виде фрагментов одной довольно большой таблички, изначально содержащей двадцать колонок полного текста, и четырех выборок для школьной практики. Как и аккадский свод Хаммурапи, текст состоит из трех разделов: пролога, собственно законов и эпилога. Пролог начинается утверждением, исходящим из уст самого царя, Липит-Иштара, что после того, как Ан и Энлиль дали Нининсинне, богине – верховному божеству Исина, царство Шумер и Аккад, и после того, как они призвали его (Липит-Иш-тара) «на царство в стране», чтобы принести «благоденствие шумерам и аккадцам», он издал свод правосудия в Шумере и Аккаде. Далее он перечисляет некоторые из своих достижений, касающихся благополучия подданных: освободил «сынов и дочерей Шумера и Аккада» от рабства, в которое они попали, и восстановил ряд справедливых семейных практик. Конец пролога, к сожалению, поврежден.

Что касается собственно законов, текст позволяет полностью или частично восстановить порядка тридцати восьми статей второй части свода, т. е. почти полностью, тогда как первая часть практически полностью разрушена. Предметом этих законов является аренда судов, недвижимость, особенно фруктовые сады, рабы и, возможно, слуги, снижение налогов, наследование и брак, заем волов. Сразу после статей следует эпилог, который удалось распознать только частично из-за многочисленных трещин в тексте. Он начинается с повторного утверждения Липит-Иштара о том, что им установлена справедливость в стране и что он принес ее народу благополучие. Далее он указывает, что им установлена «эта стела» – стало быть, свод, как и следовало ожидать, был выбит на стеле, копии текста которой были сделаны на табличках. И наконец, царь благословляет тех, что не нанесет стеле каких-либо повреждений, и проклинает тех, кто это сделает.

От социоэкономической структуры шумерского города переходя к более материальным его аспектам, нам следует начать с попытки установить численность населения. Это едва ли возможно сделать с достаточной степенью точности, т. к. не было официальной переписи населения, по крайней мере, свидетельств таковой не найдено. Что касается Лагаша, то на основании изучения довольно неполных и косвенных данных, приведенных в экономических текстах, Дьяконов подсчитал, что свободное население этого города составляло порядка 100 тысяч человек. В Уре примерно 2000 г. до н. э., т. е. в бытность его столицей Шумера в третий раз, проживало приблизительно 360 тысяч душ, пишет Вулли в своей недавней статье «Урбанизация общества». Его цифра основана на незначительных сравнениях и сомнительных предположениях, и было бы разумно сократить ее примерно вдвое, но даже после этого население Ура составит число, близкое к 200 тысячам.

За исключением теменоса, священной земли города с его основными храмами и зиккуратом, шумерский город едва ли являл привлекательное зрелище. Цитируя Вулли, «если жилые кварталы, раскопанные в Уре, дают, а по-видимому, так оно и есть, представление о города в целом, мы получаем нечто выросшее из условий примитивной деревни, бессистемной с точки зрения городского планирования. Немощенные улицы узки и извилисты, иногда это просто тупики, ведущие к домам, скрытым за нагромождением случайных построек; большие и малые дома наворочены в беспорядке, какая-то их часть – одноэтажные жилища с плоскими крышами, большинство же домов – двухэтажные, а кое-где попадаются и трехэтажные. Переулки, перекрытые навесами, с рядами палаток соответствуют базарам современных городов Среднего Востока».

Тем не менее, судя по отрывкам из «Плача о разрушении Ура», были здесь и свои привлекательные стороны: «высокие ворота» и аллеи для променада, а также бульвары, где устраивались пиршества. А из произведений «Писарь и его непутевый сын» и «Любовь способ (путь) найдет» мы узнаем о существовании в городе публичной площади, не лишенной привлекательности для молодежи и любителей поразвлечься.

Средний шумерский дом был небольшой одноэтажной постройкой из кирпича-сырца, насчитывающей несколько комнат, сгруппированных вокруг открытого двора. Зажиточный шумер мог жить и в двухэтажном доме с дюжиной комнат, построенном из кирпича и побеленном и снаружи и внутри. Первый этаж занимали комната для гостей, кухня, уборная, помещения для слуг, а иной раз и домовая церковь. Мебелью служили низкие столы, стулья с высокими спинками и кровати с деревянными рамами. Домашнюю посуду изготовляли из глины, камня, меди и бронзы; были также корзины и короба, сделанные из тростника и древесины. Полы и стены были покрыты тростниковыми циновками, половиками из шкур и шерстяными настенными коврами. Под домом часто располагался семейный мавзолей, где были похоронены предки, хотя существовали также специальные кладбища за пределами города.

Экономическая жизнь шумерского города зависела в основном от высокой степени мастерства земледельцев и фермеров, мастеров и ремесленников. Шумеры не развивали теоретических «наук», нам неизвестны общие законы научного характера, сформулированные их учеными мужами. Шумерские мыслители классифицировали природный мир по следующим категориям: домашние животные, дикие животные (от слона до насекомого), рыбы, деревья, травянистые растения, овощи и камни. Перечни всех возможных пунктов по этим категориям собирались в учебники для эдуббы; но в такие списки входили только названия, и учителя, несомненно, сопровождали их пояснениями вроде лекций для пользы студентов. Это в какой-то степени явствует из литературных текстов, где «птица пастушок», например, описана такими словами:

Пастушок говорит ри-ди-ик, ри-ди-ик,
У пастушка переливчатая шейка, как у жар-птицы,
У него гребешок на голове.
Или, рыба мур – вероятно, скат – описана так:
Голова, мотыга, зубы, гребень,
Ее кости – высокая ель,
Ее желудок – плащ Думузи,
Ее тонкий хвост – удочка рыбака,
Ее кожа без чешуи не нуждается в чистке…
Жало служит гвоздем.

Или вот как описан контраст между терпеливым котом и прямолинейным мангустом:

Кот – по его мыслям,
Мангуст – по его действиям.

Астрономия, ставшая в последней половине 1-го тысячелетия одним из высочайших научных достижений культурных наследников шумеров, вавилонян, была практически неизвестна в Шумере; во всяком случае, сегодня мы располагаем только списком из двадцати пяти звезд, и ничем более. Наблюдения за небесными телами, должно быть, велось в Шумере для календарных нужд, если более ни для каких других, но даже если записи этих наблюдений и велись, то они не сохранились.

Астрология, напротив, пользовалась большой популярностью, судя по «Сну Гудеа», в котором появляется богиня Нидаба, изучающая глиняную табличку с изображением звездного неба, указывая таким образом на то, что Гудеа следовало построить храм Энинну согласно «священным звездам».

Шумеры делили год на два сезона: эмеш – лето, которое начиналось в феврале – марте, и энтен – зиму, которое начиналось в сентябре – октябре. Новый год предположительно попадал где-то на апрель – май. Месяцы были строго лунными; они начинались с вечера новой луны и длились 29–30 дней. Названия месяцев, часто связанных с земледельческими работами или праздниками в честь конкретных божеств, в разных городах были разными. Учитывая разницу в длительности между лунным и солнечным годами, через определенные временные интервалы вводился дополнительный месяц. Сутки начинались с заката и длились двенадцать двойных часов. Ночь делилась на три периода по четыре часа каждая. Время отмерялось водяными часами, или клепсидрой, в форме цилиндра или призмы. Вероятно, были также известны солнечные часы.

Шумерская система нумерации была шестеричной, но не строго, т. к. использовала не только коэффициент 6, но и 10 следующим образом: 1, 10, 60, 600, 3600, 36 000 и т. д. С точки зрения записи существовали две системы нумерации. Одна из них, общепринятая, имела специальные значки для каждого порядка единиц (см. рис. 1). Вторая, «ученая» система, полностью шестеричная и позиционная, использовалась только в математических текстах. Так, например, число 439, согласно десятеричной системе, равно (4x10?) + (3х10) +9, в шестеричной системе (4x60?) + (3x60) + 9 будет 14 589. Шумеры знали ноль, и абсолютные значения единиц не указывались на письме, так что число, письменно обозначенное как

т. е. последовательно 4, 23, 36, могло читаться несколькими способами: (4x60?) + (23x60) + 36 = 15816, или (4x60?) + (23x60) + (36x60) = 948 960 и т. д. Оно же могло читаться как (4x60) + 23 + (36/60)= 236?/5, или как 4 + (23/60) + (36/3600) = (59/4150) и т. д. Поэтому шестеричная система, как и наша десятеричная, допускает гибкость при записи чисел, что чрезвычайно благоприятно для развития математики.

Есть два вида дошедших до нас школьных математических текстов: таблицы и задачи. Первые – это таблицы обратных величин, умножения, квадратов и квадратных корней, кубов и кубических корней, суммы квадратов и кубов, необходимые для решения определенных видов уравнений, показательные функции, коэффициенты величин для практических расчетов (например, приблизительная величина v2) и многочисленные метрологические расчеты площадей прямоугольников, кругов и многое другое. Второй вид текстов – задачи, которые связаны с нахождением чисел Пифагора, извлечением кубических корней, решением уравнений и такими практическими вопросами, как рытье и расширение каналов, подсчет кирпичей и т. д. Все имеющиеся тексты аккадского происхождения, хотя они, несомненно, имеют свои шумерские прототипы, т. к. почти вся техническая терминология в них шумерская. (На рис. 2 представлена шумерская табличка примерно 2500 г. до н. э., найденная в Фара; на ней дана таблица для расчетов поверхностей квадратных земельных наделов.)


Рис. 1. Шумерские числовые знаки


Рис. 2. Математический текст из Фара (А. Даймель, «Школьные тексты из Фара»)


До недавнего времени ничего не было известно о шумерской медицине, хотя имелись сотни аккадских медицинских текстов от 1-го тысячелетия до н. э., в которых использовались все возможные виды шумерских медицинских слов и словосочетаний. Даже сегодня мы располагаем всего двумя шумерскими медицинскими табличками, и одна из них – всего лишь маленький кусочек с единственным рецептом. Но другая, размером 33/4 х 61/4 дюйма, содержит пятнадцать предписаний, не представляющих ценности для истории медицины. Судя по аккуратному, большому и элегантному списку, табличка была выполнена приблизительно в последней четверти 3-го тысячелетия до н. э. и поэтому содержит самую древнюю фармакопею, известную человечеству. Хотя табличка была найдена уже 60–70 лет назад, наука не знала о ней до 1940 г. С тех пор были опубликованы несколько переводов текста, полного лингвистических сложностей из-за технической фразеологии. Последний и наиболее достоверный перевод подготовил Мигель Сивил, бывший в то время младшим научным сотрудником музея при Пенсильванском университете. В документе 145 строк, вернее, случаев. Первая двадцать одна строка столь сильно повреждена, что невозможно ясно понять смысл. Априори, по аналогии с клинописными медицинскими документами 1-го тысячелетия до н. э., в них предположительно говорилось: «если человек страдает от» и далее следовало наименование болезни. Но сохранившееся сравнительно малое число символов и фраз, например, «корень… растения» (случаи 1–2), «голов(к)а (верхушка?)…» (случаи 3–5), «шерсть» (случаи 9 – 10) и «соль» (случай 15) мало о чем говорят.

Сами предписания, которых всего 15, начинаются с 22-й строки (внизу первой колонки таблички). Их можно разделить на три класса, в соответствии с характером предписаний. Первый класс состоит из восьми рецептов, рекомендующих припарки. В целом их содержание сводится к следующему. Сначала перечислены необходимые для каждого рецепта составные, затем следуют указания по их измельчению и смешению с жидкостью, чтобы получить пасту, которую следует прикладывать в качестве припарки к больному месту. Кожу предварительно смазывают маслом – мера, необходимая либо для большего терапевтического эффекта либо для того, чтобы паста не приставала к телу. Вот дословный перевод последних пяти из таких предписаний (первые три слишком сильно повреждены, чтобы перевести их).

«Предписание № 4. Растереть в пыль растение анадишша, ветви терновника (возможно, Prosopis stephsniana), семена дуашбур (возможно, Atriplex halimus L.), и… (названия по меньшей мере двух составных не сохранились); натереть (больное место) растительным маслом и приложить (пасту, приготовленную путем добавления воды в смесь растертых ингредиентов) в качестве припарки (компресса).

Предписание № 5. Растереть речную глину (ил) (и)… смешать ее с водой; натереть сырой нефтью (маслом?) (и) приложить как припарку.

Предписание № 6. Растереть в пыль груши (?) (и) манну, залить пивным осадком; натереть растительным маслом (и) прикладывать как припарку.

Предписание № 7. Растереть в пыль сушеную виноградную лозу, древесину сосны и сливы; залить все это пивом; смазать маслом (и) прикладывать как припарку.

Предписание № 8. Растереть в пыль корни… дерева,…и сухой речной битум (смолу); залить все это пивом; смазать маслом и прикладывать как припарку.

Вторая группа предписаний, их всего три, – это средства для внутреннего применения. Первое из них довольно сложное и предполагает употребление пива и речной смолистой (bitum) нефти (масла).

«Предписание № 9. Залить крепким пивом смолу… – растения; нагреть на огне; влить эту жидкость в речное смоляное масло (нефть) (и) дать выпить больному».

В остальных двух рецептах процесс приготовления лекарства таков же: растираются два-три составных и растворяются в пиве, после чего лекарство предлагается больному.

«Предписание № 10. Растереть в пыль груши (?) (и) корни манны; опустить (толченые составляющие) в пиво (и) дать больному выпить.

Предписание № 11. Растолочь в пыль семена овоща нигнагар, мирру (?) (и) тимьян; залить пивом (и) дать больному выпить».

Третий тип предписаний предварен сложным загадочным абзацем такого рода: «Распределить (расстелить) (?) тростник на руках и ногах больного». Совершенно непонятно, что имеется в виду под такой операцией и почему она указана именно здесь. Несмотря на ее загадочность, строчка все же имеет свою ценность, поскольку, по крайней мере, дает представление о тех частях тела, которые подлежат исцелению.

Сами рекомендации следуют сразу же за вступительной строкой. Их всего четыре, и компоненты в них более сложны и менее однородны, чем в предыдущих одиннадцати. В первых трех случаях операция сводится в первую очередь к омовению больного органа особо приготовленным раствором и затем немедленному покрытию (?) его неким веществом, которое в двух случаях, по всей видимости, зола. Четвертая, последняя, рекомендация, первые строки которой не сохранились, содержит, похоже, только названия составных, перечисленных непосредственно перед процедурой наложения (?), поэтому весьма вероятно, что автор намеренно умолчал по меньшей мере об одной промежуточной операции. Приводим текст последней рекомендации.

«Предписание № 12. Просеять и смешать друг с другом черепаховый панцирь, ползучее (стелющееся) (?) растение нага (это растение использовалось как источник соды и других щелочей), соль (и) горчицу. Промыть (больное место) качественным пивом (и) горячей водой, вычистить (отскоблить) (больное место) этим составом и затем смазать растительным маслом и покрыть (?) порошком пихты.

Предписание № 13. Залить водой сушеную и растертую в пыль водяную змею, растение амамашумкаспалъ, корни терновника, размолотую нага, толченую живицу пихты и помет летучей мыши гариб; нагреть (смесь) (и) промыть больное место этой жидкостью, после чего растереть растительным маслом и покрыть шаки.

Предписание № 14. Залить водой высушенную и измельченную шерсть (волокна?) внутренних покровов (?) коровы, ветви терна, растение «звезда», корни «морского» дерева, сушеные фиги и соль «иб». Нагреть состав (и) обмыть (больное место) этой жидкостью; после мытья покрыть тростниковой золой.

Предписание № 15… (Несколько знаков повреждены), извлеченный из ивы, осадка (?) гирби, винного осадка, растения нигми, растения арина – корней или стебля, (и) покройте золой (?)».

Как видно из нашего документа, шумерский врач, подобно своим коллегам сегодня, прибегал к растительным, животным и минеральным источникам для извлечения целебных веществ. Его любимым минеральным веществом были хлористый натрий, речной битум (смола) и сырая нефть. Из продуктов животного мира он использует шерсть, молоко, черепаховый панцирь и водяную змею. Но наибольшее количество его препаратов изготовлено из растений: трав, например тимьяна, горчицы; сливы, груши, инжира, ивы, Atriplex halimus L., Prosopis stephanina, – пихты и сосны, а также из готовых продуктов вроде пива, вина и растительного масла.

Наш древний документ, заметим, полностью лишен магических заговоров и заклинаний, которые являются характерной чертой клинописных медицинских текстов более поздних периодов. Здесь же не упоминается ни одно божество, ни один демон. Врач, составивший этот документ, похоже, занимался медициной в эмпирико-рациональном русле. Конечно, вряд ли он имел в виду сознательно спланированный эксперимент и верификацию. Тем не менее есть основания полагать, что предписанные им средства оказывали терапевтическое воздействие, т. к. его профессиональная репутация была достаточно прочна, и будет неудивительно, если окажется, что эти рецепты имеют некую практическую ценность для современной медицины.

Печально, но древняя фармакопея не дает нам четкого представления о тех болезнях и недугах, для которых даны предписания. Введение, предшествующее самим рекомендациям, занимающее основную часть первой колонки таблички, сильно повреждено. Все же судя по нескольким сохранившимся знакам, в нем не указаны названия болезней. В сильно поврежденном первом предписании мы встречаем слова «спина» и «ягодицы», но сам фрагмент совершенно не поддается прочтению. Перед третьим набором предписаний есть строчки с упоминанием рук и ног, но и в этом случае контекст затушеван и непонятен. Мы даже не знаем, был ли каждый рецепт предписанием для конкретной болезни или же несколько рецептов давались для одного и того же заболевания. Но вполне возможно, что эти подробности, как и многое другое, разъяснялись устно обладателю таблички, что подсказывает нам предназначение документа и мотивы, побудившие к его составлению и выполнению.

Следует отметить, что врач, подготовивший нашу фармакопею, не был только практиком в своей профессии, это был образованный и культурный гуманист. Для того чтобы выучиться так грамотно и элегантно владеть клинописным силлабарием, с его сотнями знаков и тысячами вариантов чтения, он должен был провести немалую часть своей юности в шумерской школе, эдуббе, где осваивал и впитывал все возможное по тем временам литературное и научное знание. «Учебники» состояли прежде всего из подборки слов, фраз, параграфов, отрывков и целых произведений, подготовленных уммиями – профессорами академии. Студент должен был копировать их снова и снова, пока не выучивал наизусть. Эти компиляции – скупые, сжатые, без прикрас – несомненно, сопровождались пояснениями или лекциями. Наша древняя фармакопея вполне могла быть такого рода компиляцией, составленной практическим врачом, который был «лектором» по медицине в академии. Если это предположение верно, то можно с уверенностью сказать, что наш шумерский документ – это страничка из древнейшего учебника в истории медицины.

Содержание второй медицинской таблички было опубликовано уже в 1935 г., но к нему относились как к бизнес-документу, и он оставался незамеченным до 1960 г., когда Мигель Сивил при работе над табличкой большего размера (о ней речь шла выше) заметил ее и перевел следующим образом.

«Измельчив черепаховый панцирь и…, и смазав отверстие (вероятно, в больном органе) маслом, следует натереть (толченым панцирем) уложенного (для проведения процедуры) (?) человека. Натерев (больное место) толченым панцирем, следует затем (снова) натереть хорошим пивом; натерев (больное место) хорошим пивом, следует обмыть водой; обмыв водой, следует наполнить (больное место) толченой пихтовой древесиной. Это (предписание) для того, кто поражен болезнью тун и ну».

Тун и ну – это, вероятно, две какие-то части половых органов, поэтому лечение было показано при каком-то венерическом заболевании. Как заметит читатель, предписание этой таблички очень похоже на предписание № 12 в приводимом выше медицинском тексте большей таблички.

В Шумере врач назывался а-зу, что буквально означает «знающий воду». Имя первого известного нам врача – Лулу. На табличке примерно 2700 г. до н. э., найденной в Уре сэром Леонардом Вулли, есть слова: «Лулу, доктор». Врач, должно быть, имел довольно высокий социальный статус, если судить по тому факту, что один из лагашских врачей по имени Урлугалединна – до нас дошли его печать и вотивная надпись на камне – занимал высокое положение при Ур-Нингирсу, сыне Гудеа. Существовали также ветеринары, известные как «доктора быков» или как «доктора ослов», но они только упоминаются в лексических текстах, а больше нам о них до сих пор ничего не известно.

В области искусства шумеры особенно прославились мастерством скульптуры. Самые ранние скульпторы тяготели к абстракции и импрессионизму. Их храмовые статуи указывают скорее на большую эмоциональную и духовную напряженность, нежели на умение моделировать. Но постепенно пришло и это, и более поздние скульпторы лучше владели техникой мастерства, однако их образы утратили вдохновение и энергию. Шумерские скульпторы довольно ловко высекали фигуры на стелах и плитах и даже на вазах и кубках. Именно из этих изображений мы многое узнаем о внешности и одежде шумеров.

Мужчины были либо чисто выбриты, либо носили длинные бороды и длинные волосы, разделенные пробором. Наиболее распространенной формой одежды было что-то наподобие юбки с оборками, поверх которой иногда надевали длинный плащ из фетра. Позже такие юбки сменили хитоны или длинные юбки. Поверх них надевалась большая шаль с бахромой, перекинутая через левое плечо, в то время как правая рука оставалась открыта. Волосы обычно расчесывали на две стороны и заплетали в тяжелую косу, которую затем оборачивали вокруг головы. Часто шумеры носили изощренные прически с разного рода заколками, бусами и подвесками.

Важную роль в жизни шумеров играла музыка, как инструментальная, так и вокальная, и некоторые музыканты были важными лицами в храмах и при дворе. В царских гробницах Ура были найдены прекрасной конструкции арфы и лиры. Ударные инструменты, как барабан и тамбурин, бытовали наряду с камышовыми и металлическими дудочками. В шумерских школах процветали поэзия и песни. Большая часть обнаруженных произведений – это гимны богам и царям для исполнения в храмах и дворцах; но есть и все основания полагать, что музыка, пение и танец были основными развлечениями в частных домах и на рыночной площади.

Одним из наиболее оригинальных привнесений шумеров в искусство была цилиндрическая печать, маленький цилиндр из камня с гравировкой, рисунок которой проявлялся и обретал смысл, если его прокатить по глиняной табличке или глиняной крышке кувшина. Цилиндрическая печать стала своего рода фирменным знаком Месопотамии, хотя эту традицию переняли в Анатолии, Египте, на Кипре и в Греции. Шумерские художники были чрезвычайно изобретательны в разработке таких рисунков, особенно поначалу, в пору изобретения такой печати. Самые ранние цилиндрические печати – это драгоценные камни с тщательно вырезанными рядами животных, сказочных существ и чудовищ, а также с изображением таких сцен, как царь на поле боя или пастух, защищающий стадо от диких зверей. Позже рисунки становятся более декоративными и формализованными. В конце концов один рисунок стал преобладающим, почти вытеснив все прочие: сцена презентации, где «добрый ангел» представляет богу его почитателя.

Несмотря на то обстоятельство, что Шумер был практически лишен металла и камня и был беден лесом, ремесленники Шумера были в числе самых умелых в Древнем мире, хотя вполне вероятно, что изначально многие из них пришли из иностранных земель, чтобы применить свое мастерство при строительстве храмов. Мы имеем достаточно яркое и цельное представление о том, как работали шумерские художники и ремесленники, благодаря табличке, найденной в Уре Леонардом Вулли. Два куратора художественных мастерских, или ателье, при храме подводят итоги проделанной работе в двенадцатый год царствования Ибби-Сина, правившего около 1975 г. до н. э. На этой табличке перечислены восемь ателье: это «дома» резчика (скульптора), ювелира, огранщика, плотника-столяра, кузнеца, кожевника, суконщика и изготовителя корзин.

Первым по списку значится резчик, чьей работой было выполнение фигурок и других небольших предметов из слоновой кости и ценных пород древесины. В том году, о котором идет речь, на такие предметы, как статуэтки мужчин и женщин, маленькие птички, шкатулки и кольца, ушло двадцать четыре фунта слоновой кости.

Ювелир работал в основном по серебру и золоту, хотя имел дело также и с самоцветами, такими, как ляпис-лазурь, сердолик и топаз. Он превосходно выполнял металлоплавильные работы с трех– и четырехчастными формами и чеканил металлические листы, наложенные на деревянную основу, исполняя рельеф или штампуя. Он знал, как соединять кусочки серебра или золота при помощи штифтов, клепки и пайки, и был экспертом по филиграни и зерни. Огранщики, согласно нашей табличке, только обрабатывали полудрагоценные камни для ювелира, но несомненно, что они также умели обрабатывать камень для строительства.

Плотники-столяры всегда были многочисленны в Шумере, ибо, несмотря на дороговизну древесины, ее широко использовали для изготовления всевозможной мебели, а также судов, повозок и колесниц. В ателье, о котором повествует наша табличка, плотники создавали подиум из слоновой кости весом не менее 40 фунтов, не говоря уже об изделиях из дуба, пихты, черного дерева и ивы. Другими породами древесины, с которыми работали столяры и которые не упомянуты в нашей табличке, были кедр, шелковица, тамариск и платан. Самое распространенное дерево Шумера – пальма – мало использовалось плотниками из-за низкого качества древесины. Чтобы хоть как-то восполнить нехватку древесины, постоянно переделывали старую мебель. Так, в мастерской с таблички Ибби-Сина из трех старых столешниц и четырех еловых ларей изготовили стол, две кровати и маленький ящик. В год, указанный на табличке, столяры занимались изготовлением разного вида стульев, столов, кроватей и ларей. В числе инструментов, которыми работал шумерский мастер по дереву, была пила, резец, молоток и сверло.


Рис. 3. Инструменты, утварь и повозки, представленные в ранней пиктографии


В перечень металлов, использовавшихся в кузнице, согласно нашей табличке, входят почти все известные в то время металлы: золото, серебро, олово, свинец, медь, бронза и металл под названием суган (возможно, сурьма), который использовали в небольших количествах как сплав. Работы по меди были чрезвычайно развиты уже в начале 3-го тысячелетия до н. э. Знали не только медное литье, но и другие техники, как, например, чеканку, отжиг, филигрань, зернь. Кузнец, мастер по металлу, имел в своем распоряжении особые мехи, ручные или ножные, для поднятия температуры в горне до градуса плавления меди. В качестве топлива использовали дерево и тростник, и, чтобы расплавить фунт меди, требовалось два фунта дерева и три «вязанки тростника» либо шесть вязанок тростника, если не было дерева. Самыми распространенными предметами из меди и бронзы были инструменты – мотыги, топоры, резцы, ножи и пилы; оружие – наконечники для стрел, пики, мечи, кинжалы и крючья; кроме того, изготавливались сосуды и емкости, гвозди, булавки, кольца и зеркала.

Кожевник с нашей таблички в течение года получал большое количество шкур – бычьих, телячьих, свиных и особенно овечьих. Из шкур и выделанной кожи изготовлялось очень много изделий: бурдюки, сумки, упряжь и седла, обшивка колес для колесниц, стропы, а кроме того, башмаки и сандалии. Для дубления кожевник использовал щелочи, сумах и другие пока не установленные вещества. Жир был нужен для придания шкурам эластичности и водостойкости. Кожевник, упомянутый в нашей табличке из Ура, пользовался мукой для отделки особых видов кож и «золотой пудрой» для украшения некоторых готовых изделий.

Автор нашей таблички, похоже, имел совсем небольшую мастерскую, и о нем мало что сказано. Последний из упомянутых умельцев – изготовитель корзин. Он получал тростник – очень важная статья дохода Шумера, и битум (смолу) для производства корзин и лодок.

Текстильная промышленность, не упомянутая в табличке из Ура, была, вероятно, самой развитой в стране и самой важной с коммерческой точки зрения. Много тысяч тонн шерсти ежегодно вырабатывались только в Уре. Громадные стада коз, овец и ягнят выращивались для получения шерсти. «Стрижка» велась выщипыванием. Для прядения шерсти имелись прялки, ткали на горизонтальных и вертикальных станках. Обычно обе операции осуществляла группа из трех женщин, которым требовалось не менее восьми дней, чтобы изготовить отрез размером 3,5 х 4 метра. Тканое полотно далее поступало к суконщикам, которые вымачивали его в щелочном растворе в больших чанах, после чего валяли, топча ногами. Хотя шерсть была во всех отношениях самым обычным материалом для одежды, выращивали также и лен, и льняное полотно шло на изготовление особого, индивидуального облачения для жрецов и святых отцов.

Материалы и товары доставляли в Шумер при помощи вьючных животных, а также на таких приспособлениях, как сани, повозки, колесницы и суда. Сани использовались, вероятно, для перевозки очень тяжелых грузов, таких, как большие каменные глыбы. Повозки были и четырехколесные, и двухколесные, и везли их обычно волы. Колесницы были довольно тяжелы, малы по размеру, и тянули их онагры. Легка и экономична была доставка на судах – одна лодка весом чуть более пяти тон могла вместить груз весом сто мин. Были также очень большие суда, которые строили из дерева на специальных верфях, и использовались они для дальних морских путешествий в такие страны, как Мелухха и Дильмун. Самой обычной лодкой была та, что сегодня в Ираке называется гуффа, а в те древние времена носила название репа; ее плели из тростника, покрывали шкурами, и по форме она походила на корзину. Древний Шумер знал, по-видимому, и парусные суда, судя по модели лодки, найденной в Эреду. С древнейших времен пользовались веслами и шестами. Но часто суда вдоль берега тянули волы и люди.

Несколько самых прогрессивных технологических достижений шумеров были связаны с орошением и земледелием. Строительство сложной системы каналов, запруд, плотин и накопителей требовало серьезной инженерной мысли и навыков. Необходима была подготовка замеров и планов, что подразумевало умение обращаться с нивелирами, мерными линейками, навыки рисования и изготовления карт. Фермерство тоже стало методичной и сложной технологией, требующей умения прогнозировать, трудолюбия и сноровки. Неудивительно поэтому, что шумерские педагоги составляли «альманахи фермеров», состоящие из набора инструкций в помощь фермеру в земледельческих трудах на протяжении всего года, начиная с затопления полей в мае – июне и кончая веянием и уборкой нового урожая в апреле – мае следующего года. Текст этого документа, состоящего из 107 строк самого наставления, предваряет одна строка и завершают три. Он был собран из более дюжины табличек и отдельных фрагментов, из которых наиболее важным является до сих пор не опубликованный отрывок, найденный в Уре Леонардом Вулли более четверти века тому назад. Этот фрагмент скопировал С.Дж. Гэдд, в прошлом хранитель Британского музея, а теперь действительный профессор Лондонского университета, благодаря чему стала возможна реставрация полного текста. Перевод этого текста очень труден и рискован, особенно в части своей технической терминологии, и к предложенной версии следует отнестись как к пробной и предварительной (см. приложение 1). Перевод был выполнен совместно с Торкилдом Якобсеном и Бенно Ландсбергером из Института востоковедения при Чикагском университете, а также Мигелем Сивилом, в то время сотрудником музея Пенсильванского университета. Ниже приведен подробный пересказ текста.

Наш учебник по фермерству начинается следующей строкой: «Во время оно фермер наставлял своего сына». Дальнейшие указания касались всех наиболее важных трудов и обязанностей, которые должен выполнить фермер, чтобы добиться хорошего урожая. Поскольку делом первейшей необходимости для выжженных шумерских почв было орошение, наш древний ментор начинает с советов, как следует позаботиться о том, чтобы воды разлива не слишком затопили поле. Когда воды спадут, нужно выпустить на мокрую землю подкованных быков, чтобы они затоптали сорняки и выровняли поле, и после этого поле следует обработать маленькими легкими топориками, сделав его окончательно ровным. Так как копыта быков оставляют следы на еще влажной почве, людям с мотыгами следует обойти поле и загладить их, а трещины, оставленные быками, следует обработать волокушей.

Пока поле высыхало, желательно было, чтобы домочадцы фермера подготовили нужный инструмент для последующих работ. Особое внимание уделяется кнутам, палкам и другим «дисциплинирующим» приспособлениям, призванным держать в постоянной напряженной работе людей и животных. Ему также советуют обзавестись лишним волом для пахоты, что в дальнейшем окупится, потому что ему удастся посадить довольно большое количество – три гура – на один бур земли.

Непосредственно перед возделыванием поля его следует дважды тщательно перепахать двумя плугами, дающими разную глубину рыхления (плуги называются шукин и бардид), затем трижды пройти бороной и граблями, и, наконец, разбить молотками. Выполняя эти виды работ, фермер вынужден держать работников под постоянным присмотром, так, чтобы они ни на секунду не расслаблялись. С другой стороны, самому ему следует проявлять самодисциплину и не требовать от них обычного внимания к своей персоне.

Теперь можно начинать пахоту и сев. Обе эти операции выполняются одновременно при помощи сеялки, а именно плуга со специальным приспособлением, посылающим семя из контейнера по узкому желобу в борозду. Фермеру советуют делать восемь борозд на каждый гаруш (полоса примерно 7–8 метров длиной). Он должен присматривать за тем, чтобы семя уходило в почву на равную глубину «в два пальца». Если семя не попадает куда следует, нужно поменять распределитель, «язычок плуга». Согласно нашему древнему эксперту, существовало несколько видов борозд, но в тексте мало что сказано на сей предмет, кроме тех отрывков, где он называет прямые и диагональные борозды. После того как борозды засеяны, поле нужно очистить от всех комков и наслоений почвы, заровнять ямы, так, чтобы ничто никоим образом не мешало всходам ячменя.


Рис. 4. Шумерские меры и их эквиваленты (перевод дан только в известных случаях)


«Когда на поверхности земли появятся всходы», говорит далее руководство, фермеру следует помолиться Нин-кил им, богине полевых мышей и вредителей, иначе они нанесут вред посевам; кроме того, следует отпугивать прилетающих птиц. Когда ячмень достаточно подрос и покрыл узкое донышко борозд, время полить его, а когда он «подрастет на толщину циновки на дне лодки», время поливать его во второй раз. Третий раз его поливают, когда он станет «царским», т. е. когда он встанет в полный рост. Если в этот момент он заметит покраснение влажного зерна, надвигается болезнь самана – угроза урожаю. Если ячмень все же растет хорошо, его следует полить в четвертый раз и таким образом получить дополнительный доход в 10 процентов.

Теперь подошло время жатвы. Фермеру советуют не ждать, пока ячмень поляжет под собственным весом, а срезать его «во время его силы», т. е. как раз в нужный момент. На жатве люди должны работать группами по три человека: жнец, вязальщик и укладчик снопов. Следующий фрагмент текста, если считать верным его перевод, представляет немалое этическое и библейское значение: фермеру предписано оставить на земле немного упавших колосков ячменя для «молодых» и «собирателей» – благотворительное деяние, за что бог станет оказывать ему особое расположение.

Молотьба, следующая сразу за жатвой, проходит в три стадии. Сначала снопы ячменя давят телегами, гоняя их вперед-назад в течение пяти дней подряд. Затем пускают в ход молотильный цеп, представляющий собой лучи с зазубринами, стянутые кожаными ремнями и схваченные смолой, чтобы «открыть ячмень». Здесь встречается еще одна библейская параллель – указание во время молотьбы кормить досыта волов, исходящих слюной от соблазнительного запаха свежего ячменя (см. Второзаконие, 25:4).

Теперь настало время веять, и делать это должны два «веяльщика ячменя». Начиная с этого места текст не вполне понятен, но можно догадаться, что процесс веяния заключался в поднимании «грязной» смеси ячменя и мякины с пола на вилы и лопаты, просеивая, таким образом, ячмень от соломы и сорной шелухи. Документ завершается тремя строками, которые должны произвести на читателя и студента особое впечатление: это заявление о том, что наставления, данные фермером своему сыну, на самом деле исходят от бога Нинурты, который, согласно шумерским теологам, был «доверенным фермером Энлиля», верховного божества шумерского пантеона.

Автор этого уникального земледельческого документа, несмотря на его вступительные строки, не был фермером. Фермеры, очевидно, были неграмотны и уж во всяком случае едва ли нашли бы время и желание написать пособие по сельскому хозяйству. Несомненно, его составил один из профессоров шумерской школы, эдуббы, о чем свидетельствует явный литературный навык, повсеместно отразившийся сочинении. Цель композиции была педагогической: он предназначался для обучения студентов эдуббы, особенно наиболее продвинутых, всем навыкам искусства и ремесла успешного фермерства. Это подтверждается тем фактом, что сочинение было найдено в многочисленных дублях и отрывках, и нет нужды говорить, что еще много таковых осталось похороненными под руинами Шумера. На этом основании можно сделать вывод, что это сочинение было очень популярно как среди профессоров, так и среди студентов, поскольку, вероятно, помогало выпускнику эдуббы получить хорошую работу и закрепиться на ней, о чем мы узнаем из практически неизвестного эссе, которое можно озаглавить «Разговор угулы и писаря», где выпускник эдуббы появляется в роли успешного управляющего большим поместьем.

Из злаков, культивируемых шумерами, наиболее распространенными были ячмень (по всем показателям основная культура), пшеница, просо и эммер (культурная двузернянка). Выращивали они и довольно много видов овощей, в том числе нут, чечевицу, лук, чеснок, латук, репу, кресс, черемшу, горчицу и разные сорта огурцов. Шумерам было известно использование лесных полос для защиты садов от жгучего солнца и сухих ветров, что даже стало темой одного из мифов. Самым распространенным орудием садоводства была мотыга, существовал также и особый тип бороны, известный как «садовая борона».

Деревом, которому отводилась основная роль в шумерской экономике, была финиковая пальма, из которой извлекалась сладкая субстанция, называемая лаль, или «мед». Шумеры знали и практиковали искусственное оплодотворение женского дерева пальмы. С начала 2-го тысячелетия до н. э. до нас дошли списки с почти ста пятьюдесятью словами о различных видах пальм и их отдельных частей.

Животноводство, как и земледелие, было основой шумерской экономики, являясь средством доставки грузов, источником пищи и одежды. Из животных для перевозок использовали главным образом осла; в более поздние времена шумеры, очевидно, знали лошадь, но никогда широко не использовали ее. Самым полезным из одомашненных животных был конечно же вол, единственное тягловое животное, которое в те дни более или менее грамотно запрягали. Его использовали при пахоте, впрягали в повозки и сани, возили на нем тяжелые грузы. Быки, коровы и телята были ценны мясом и шкурой.

До нас дошли двести шумерских слов, характеризующих разные виды и породы овец, хотя многие из них до сих пор не установлены. С экономической точки зрения, самой важной, помимо обычных овец, были жирная овца, курдючная овца и горная овца, очевидно муфлон. Многие шумеры держали и коз – козья шерсть широко использовалась для ткачества ковров и изготовления вместительной тары наподобие корзин. Разводили свиней ради их жира, шкур и мяса (к свинине шумеры относились благосклонно), и были особые стада свиней, как и свиные мясники, отвечавшие за убой и разделку мяса.

Дополнением к скотоводству служила охота, и есть тексты, повествующие о добыче оленя, диких кабанов и газелей. Были также и птицеловы, промышляющие птиц при помощи полного арсенала силков, и есть свидетельства о доставке не больше и не меньше пятидесяти четырех жареных птиц. Рыболовство тоже можно считать очень важной пищевой отраслью, хотя в ранние периоды оно было гораздо шире распространено, нежели в более поздние шумерские эпохи. Судить об этом позволяет тот факт, что более пятидесяти видов рыбы значатся в текстах до 2300 г. до н. э. и только полдюжины или около того – после. Снастью для лова в основном служила сеть, хотя упоминаются и верши и бредень.

Самым популярным напитком у шумеров было пиво, что радовало сердца и жизни и богов, и людей, не говоря уже о его целебной силе. Техника пивоварения пока неясна, а то, что известно, замечательно изложено Лео Оппенхеймом в его монографии «О пиве и пивоварении в древней Месопотамии». Приготовление пива было тесно связано с производством пирогов из проросшего ячменя. Это был тот самый солод, который придавал наибольшую пищевую ценность зерну с высоким содержанием углеводов и белка. Существовало особое божество, которое отвечало за пивоварение, – богиня Нинкаси, имя которой буквально означает «госпожа, что наполняет рот». Хотя она была богиней, «рожденной в искристо-чистой воде», именно пиво стало ее первой любовью. Адепт культа богини Инанны в одном из хвалебных гимнов, сложенных им в честь богини Нинкаси, называет ее пивоваром богов, что «печет священной лопатой проросший ячмень», «мешает солод баппир со сладкими ароматами», «печет солод баппир в священной печи» и «льет ароматное пиво в сосуд лахтан, подобный Тигру и Евфрату, слитым воедино». И потому совершенно очевидно, что даже пиво имело свои божественные и возвышенные качества для шумерских поэтов и мудрецов.

Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Э. Бикерман.
Государство Селевкидов

Малькольм Колледж.
Парфяне. Последователи пророка Заратустры

Пьер Монтэ.
Египет Рамсесов: повседневная жизнь египтян во времена великих фараонов

Рафаэла Льюис.
Османская Турция. Быт, религия, культура

Эммануэль Анати.
Палестина до древних евреев
e-mail: historylib@yandex.ru
X