Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
Ричард Холланд.   Октавиан Август. Крестный отец Европы

V. Молодой претендент

Октавиан усаживался за обед, когда в Аполлонию прибыл посланец его матери с известием об убийстве Цезаря. Гонец, по-видимому, разнес весть по всему городу, потому что в течение вечера к Октавиану приходили видные горожане — выражали соболезнования и открыто спрашивали, что он намерен предпринять. Легко представить себе его чувства. Многие посетители, выслушав благодарность хозяина за соболезнования, уходили, но некоторых Октавиан приглашал к столу — людей опытных как в войне, так и в политике. Их оживленный разговор продолжался до самого утра.

Мнения резко разделились. Агриппа и Сальвидиен держали сторону тех, кто предлагал Октавиану ехать в штаб македонского войска, которое собирал его дядя, и потребовать немедленной помощи, чтобы отомстить за его убийство.

Прочие советчики были гораздо осторожнее. Они понимали: хотя Октавиану стоит обратиться к солдатам и заручиться их поддержкой, но вторгнуться с войском в Италию, не узнав, что в точности произошло в мартовские иды, — поступок необдуманный и изменнический. И потом, предполагали они, Цезарь уже отмщен. Октавиану не следует начинать гражданскую войну против неизвестных сил и по причине, которая, возможно, уже не существует.

Октавиан выбрал вторую, более осторожную линию поведения и тем самым показал свою зрелость. Все обдумав, он решил организовать небольшую разведывательную экспедицию — которую сам и возглавил, с целью выяснить все о случившемся и узнать общественное мнение. Что, если убийцы пришли к власти? Не станет ли он сам следующей жертвой? Или же напротив — Антоний и Лепид, как главные сторонники Цезаря, немедля осудили и казнили убийц? Октавиан до сих пор не знал, что ему причитается по завещанию Цезаря, не знал, будет ли оно сочтено законным, хотя, разумеется, понимал — какое-то наследство он получит. Советчики Октавиана, несомненно, объяснили ему, что если сенат оправдает убийц, то завещание Цезаря, как и его политические и финансовые реформы, скорее всего аннулируют. А если диктатора признают тираном, то и все его имущество могут конфисковать.

Молодому человеку не пришлось отправляться в штаб македонского войска. Большая часть войска сама обратилась к нему — в виде депутации центурионов и солдат, служивших под командой Цезаря. Они предложили Октавиану свою помощь и заверили, что поддерживают его. С этими опытнейшими солдатами Октавиан познакомился, когда обучался воинскому делу, и потому он заговорил с ними, как с товарищами, поблагодарил за верность Цезарю и сказал, что обязательно обратится к ним, если ему потребуется помощь. Эта встреча и обмен обещаниями оказались впоследствии очень важными. В трудную минуту Октавиану понадобится поддержка легионеров, и они его не подведут.

Октавиан наверняка взял кого-то из них с собой, оформив им отпуска, когда отправился в Италию. Вероятно, это произошло в первую неделю апреля. Он захватил также немало денег и смог оплатить всем дорогу — с момента высадки на пустынном побережье к югу от военного порта Брундизия. Путешествие было тяжелым, и Октавиан и его небольшой отряд не смогли бы немедленно приступить к активным действиям. Они пешком добрались до Лупий, небольшого городка, где сняли себе жилье.

Сразу же по прибытии в Лупии или днем позже Октавиан узнал, что Цезарь его усыновил. Узнал он и о вопиющем решении сената объявить убийцам амнистию.

С характерной для него осторожностью Октавиан послал вперед, в Брундизий, несколько человек — разведать, не ждет ли их западня. Как только тамошние солдаты услышали, что в Италию вернулся наследник Цезаря, они вышли из города ему навстречу и провожали его, приветствуя новым именем — Цезарь. То был пьянящий миг. Октавиан увидел, какое блестящее будущее ждет его, если он проявит смелость и схватит удачу обеими руками, а также смерти и горести, уготованные его семье и друзьям в случае поражения. Отказавшись от секретности — до сих пор Октавиан почти от всех скрывал свои планы и действия, — он объявил, что направляется в Рим — постоять за честь «отца» и предъявить права на наследство. Однако что бы молодой человек ни говорил в частных беседах, он мудро избегал публичных угроз в адрес убийц.

Отовсюду к нему стекались люди, а за ними, каким-то волшебным образом, деньги. Цезарь собирал средства на поход в Парфянское царство, и потому из Рима в Брундизий перевозили казну — большей частью золотые, серебряные и медные монеты. Оттуда их переправляли в Македонию — для выплаты легионерам и закупки провианта. Кроме того, через Брундизий шел и другой поток денег — из других восточных провинций, от откупщиков. Известно, что ко времени прибытия в Рим у Октавиана в распоряжении были немалые суммы. Частично это можно объяснить тем, что в Неаполе его встречал Луций Корнелий Бальб, который несколько лет вел личные денежные и политические дела Цезаря (вместе с всадником Гаем Оппием).

Бальб, происходивший из испанской семьи с финикийскими корнями, в ночь мартовских ид поддержал предложение Лепида направить солдат против немногочисленных заговорщиков.

В недавнем прошлом Бальб по роду деятельности имел прямой доступ ко всем средствам диктатора. И едва ли он предоставил какие-либо суммы Антонию после того, как тот пошел на компромисс с убийцами.

Бальб, под впечатлением от решимости Октавиана, стал его верным сторонником. Хотя у нас нет прямых свидетельств, мы вполне можем предположить, что он передал Октавиану по крайней мере часть бывших в его распоряжении денег, не дожидаясь подтверждения завещания. Присваивать эти деньги Бальб не стал бы. Он и так был одним из богатейших в Риме людей; его усыновил Теофил из Митилены, служивший у Помпея главным советником во время его восточных кампаний, весьма прибыльных. Бальб раньше держал сторону Помпея и помогал созданию триумвирата Помпея, Цезаря и Красса. Потом он перенес свою преданность на Цезаря, быть может, из некоторой оптиматской ревности к его успехам. Карьера Бальба — хороший пример того, как реформаторы вроде Цезаря и Октавиана вознаграждали чужие заслуги, продвигая на самый верх способных и талантливых людей не римского происхождения. Она также показывает, как причудливо сплелась в империи сеть человеческих судеб — людей разного социального положения и разных национальностей. Меньше чем через три года после неофициальной встречи с Октавианом Бальбу предстояло стать первым в истории Рима консулом, рожденным за пределами страны. Такой факт, конечно, не доказывает, что Бальб в решающий момент снабдил Октавиана существенными суммами, но вероятнее всего так оно и было.

Взволнованный этой встречей с Октавианом, Бальб поспешил в городок Кумы, что неподалеку от Путеол, у северной оконечности Неаполитанского залива. Туда, на одну из своих многочисленных вилл, скрылся Цицерон от воцарившейся в Риме атмосферы насилия. Цицерон и Бальб были если не старинными друзьями, то хорошими знакомыми. Цицерон около тринадцати лет назад успешно защищал Бальба в суде, и они не теряли друг друга из виду и часто обменивались важными сведениями. Бальб, по-видимому, приехал с целью успокоить стареющего сенатора насчет намерений Октавиана и заручиться его поддержкой. Он подтвердил, что молодой наследник твердо намерен отстаивать свои права, но видит в Антонии серьезное препятствие. А Цицерон уже успел в письме Аттику высказать опасение, что Октавиан затевает государственный переворот. Он не был готов помогать Октавиану.

По совпадению у матери Октавиана и его отчима была вилла неподалеку от виллы Цицерона, вблизи Путеол. Именно туда и приехал Октавиан после того, как пробыл несколько дней в Неаполе и провел там несколько важных встреч с целью поднять свою популярность и привлечь к себе людей.

Атия, его мать, уже высказывала опасения, что Октавиан приобретет серьезных врагов, если станет бороться за наследство, от которого оба родителя советовали ему отказаться. Неизвестно, давался этот совет искренне или осторожный Филипп хотел таким образом защитить себя и супругу от страшных последствий в случае неудачи Октавиана. Октавиан ответил, что раз Цезарь счел его достойным своего имени и состояния, то он не может примириться с меньшим. Тогда и Атия, и Филипп, как дружная семья, обещали ему полную поддержку.

Филипп, который так много лет стоял у кормила власти, целиком понимал всю трудность стоящей перед Октавианом задачи. Октавиан уже стал хорошим оратором, он умел extempore[10] выступать на публичных собраниях, но словами многого не достичь.

И все же у Октавиана нашлось немалое число сторонников в Неаполе — большом городе, и перед тем как отправиться в столицу, ему следовало встретиться со всеми, с кем только можно. Хотя Неаполь был изначально поселением греческим и многие там говорили на греческом языке, в окрестностях города, в Кампанье, жило много римских ветеранов. Их поселил там как колонистов Цезарь; еще больше бывших легионеров дожидались там обещанных им наделов.

Источники не сообщают, что именно говорил ветеранам Октавиан и что они отвечали, но наверняка многие из них считали себя клиентами Цезаря и желали отомстить его убийцам. В Риме периода поздней республики отношения клиента и патрона предусматривали взаимную выгоду. Чтобы система аристократического правления нормально функционировала и пользовалась достаточной общественной поддержкой, тем, кто стоял ниже уровня аристократии, но выше уровня бедных граждан, нужен был доступ, пусть и не прямой, к людям, принимающим решения, от которых зависела их жизнь. Такие отношения обеспечивали клиентам защиту, равно как и отдельные блага, вроде назначения на должность или заключение договоров. Взамен клиенты оказывали патрону политическую, а если нужно, то и физическую помощь.

Самые важные сенаторы обычно наследовали клиентов у тех членов семьи или рода, кто покинул пост или умер, и использовали свое положение, чтобы привлечь новых. Среди их клиентов были сенаторы, занимавшие более низкие посты, всадники и другие люди, формировавшие общественное мнение. Клиенты должны были часто, почти ежедневно приветствовать патрона, поддерживать его в важных политических мероприятиях, например, во время его выступлений на Форуме им полагалось аплодировать.

У этих сенаторов и всадников имелись, в свою очередь, собственные клиенты, ждавшие от них протекции и помощи в карьере.

В старые времена иерархия патронов и клиентов уходила корнями в самые низы римского общества. Однако после Союзнической войны, когда большей части Италии предоставили избирательные права, образовался немалый слой общества, не имевший даже тех неофициальных связей с властными структурами, которые обеспечивал людям институт клиентов. Составляли этот слой обнищавшие солдаты-крестьяне и отпущенные на свободу состарившиеся рабы, которых хозяевам стало невыгодно держать. Пропасть между сенаторами-оптиматами и обездоленным классом и объясняет, почему так удивились заговорщики, когда убийство Цезаря не только не встретило одобрения у обычных горожан, но и возбудило в них смертельную ярость.

В период восхождения Цезаря к власти система «патрон — клиент» поддерживала политические механизмы и отношения в довольно большом социальном диапазоне. Самому Цезарю и его соперникам аристократам, а также и врагам, не имело смысла действовать только по идеологическим причинам, не учитывая нужд подчиненных им групп. Цицерон пусть и оставил западной цивилизации объемистые труды о нравственности и о правительстве, но как действующий политик стремился поддерживать равновесие системы «клиент — покровитель», которой с выгодой пользовался и сам и которую, как и многие политики после него, считал преимуществом государства. Брут и Кассий могли утверждать, что убили Цезаря из благородных побуждений, но их клинки разили тело диктатора также и во имя интересов клиентов, ждавших от патронов выгодного покровительства, которого их почти лишило неожиданное возвышение Цезаря.

У самого Цезаря задолго до того, как он стал диктатором, имелось весьма большое количество самых разнообразных клиентов. Среди них были не только сенаторы, всадники и прочие люди, надеявшиеся продвинуться, служа его интересам, но и целые селения, племена, гарнизоны, острова, даже большие области в Италии и Галлии и других провинциях вместе с их гражданами и просто свободными людьми. После смерти Цезаря все они хотели как можно скорее найти себе нового патрона, и предпочтения их были, разумеется, на стороне наиболее видных сподвижников Цезаря, а не оптиматов. Таким образом, Октавиан помимо плебса мог опираться и на более уважаемые социальные группы, но поскольку ему было всего восемнадцать, он не имел настоящего влияния в верхах, какое мог иметь человек зрелых лет, занимающий консульский пост. Многие из этих людей уже попытались получить в качестве патрона Антония, как приверженца Цезаря и человека, имеющего власть и способного ее удержать. Чтобы набрать собственных клиентов, притом высокопоставленных граждан, которые помогли бы ему в достижении цели, Октавиану следовало найти имеющих определенный вес политиков, согласных поддержать его в сенате, куда он пока еще не мог быть избран. Однако сам Октавиан не мог занять позицию клиента по отношению к кому-либо из них, не лишив себя шансов отнять существующих клиентов-цезарианцев у таких политиков, как Антоний или Лепид.

Октавиан не был ни консулом, ни полководцем, и успех зависел только от его способности действовать так, как если бы он уже обладал auctoritas, даваемым этими двумя должностями. Антоний был прав, говоря, что Октавиан всем обязан своему имени. И имя это — Цезарь. Молодому претенденту пришлось расстаться с именем, полученным при рождении. В каком-то смысле ему пришлось стать Цезарем — и оставаться Цезарем — в глазах других людей. Ему не подходило долгое, в течение двадцати лет, восхождение по cursus honorum[11] — длинной карьерной лестнице, поднимаясь по которой, человек проходит ступени квестора, эдила, претора, пока не достигнет верха, то есть поста консула, к сорока двум годам, если повезет. Таким путем шел Цезарь. Некоторые достигли верха раньше, как Марк Антоний, но в обход законов. Немыслимо было юноше стать консулом. И все же это случится, и довольно скоро.

Теперь мы ясно видим, почему Октавиану понадобился — странное дело — почти месяц, чтобы добраться из Брундизия до Рима. Подобно современному политику, совершающему предвыборное турне, он показывал себя потенциальным избирателям и пробуждал в них надежду, что начинания Цезаря еще не погибли. Октавиану не приходилось давать кровавых клятв об отмщении убийцам; люди и без того часто взывали к нему как к сыну, для которого отомстить за приемного отца — дело чести. К тому времени как Октавиан добрался до виллы родителей в Путеолах, он повторил им — с выражением и на языке Гомера — слова Ахилла, сказанные над телом его погибшего друга Патрокла: «О, пусть я тотчас умру, коль не в силах за друга павшего мстить!»

Согласно греческому историку Аппиану, любившему эффектные жесты, мать Октавиана радостно приветствовала сына как единственного человека, достойного ее дяди, великого Цезаря.

Вероятно, самое важное из достижений Октавиана в этой поездке — то, что он бросил в почву семена, из которых вырастет его союз с Цицероном. Правда, почва оказалась каменистой. Впервые они повстречались на вилле проконсула, где гостили Бальб, Авл Гирций и Гай Вибий Панса, консул-десигнат на следующий год.

«Только что на виллу Филиппа прибыл Октавиан, — писал Цицерон Аттику и добавлял (похоже, не без иронии): — всецело мне преданный (mihi totus dedictus)». На следующий день, после более продолжительного визита Октавиана, Цицерон вынес о нем более зрелое и серьезное суждение. Октавиан, демонстрируя почтительность и пользуясь обаянием молодости, явно пытался завоевать дружбу старого политика, который по возрасту годился ему в деды.

«Свои называют его Цезарем, кроме Филиппа, и мы тоже не стали. Цезарем не может быть честный гражданин. Его окружают люди, которые говорят, что им нестерпимо теперешнее положение, и угрожают нашим смертью. Что же будет, когда мальчик приедет в Рим, где наши освободители, навек прославившись, не могут оставаться?»

На самом деле большинство заговорщиков к тому времени добровольно уехали из Рима. Бруту и Кассию как преторам пришлось пережить еще одно унижение — испрашивать у Антония на то дозволения, которое он дал с удовольствием. Антоний тем временем успел укрепить свой союз с Лепидом с помощью двух важных мер. Во-первых, он выдал дочь замуж за сына Лепида. Во-вторых, самого Лепида он сделал верховным жрецом — частично для того, чтобы не допустить к этому важнейшему посту Октавиана, которому Цезарь — предыдущий великий понтифик — желал его передать. Такая передача по республиканским законам не допускалась, потому что пост великого понтифика не был наследственным.

Убрав с дороги самых опасных врагов и временно добившись спокойствия на улицах, Антоний решил, что теперь может уехать из Рима. Это произошло 21 апреля; по совпадению именно в тот день Октавиан впервые пришел к Цицерону. Антонию требовался месяц, чтобы съездить на юг, в Кампанью, — проследить за расселением большого числа ветеранов, чьи призывы отомстить убийцам теперь, как он надеялся, поутихнут. Бывшие солдаты, если верить слухам, собирались убить Брута, если найдут его, и Антоний рассудил, что спокойней будет навсегда поселить их подальше от Рима. Брут и Кассий укрылись не так уж далеко — на побережье Лация, в Анции, один день верхом до Рима. Но в столицу они уже не вернутся.

В отсутствие Антония и до приезда Октавиана на Форуме и в его окрестностях произошло еще одно выступление цезарианцев. Приверженцы казненного самозванца Герофила поставили на месте воздвигнутого им, а потом разрушенного алтаря колонну, а после того как власти приказали убрать несколько статуй Цезаря, они устроили беспорядки.

Один из зачинщиков привел всех в мастерскую, где разбирали эти статуи. Подобная практика была нередка. Туловище и конечности статуи часто сохраняли и приделывали новую голову. Разъяренная толпа сожгла мастерскую дотла. Долабелла — теперь единственный находящийся в городе консул — вызвал войска. Солдаты убрали колонну и устроили жесточайшую расправу. Всех, кто сопротивлялся, казнили. Уцелевших рабов Долабелла приказал распять, а свободных граждан — сбросить с Тарпейской скалы.

Цицерон ликовал. В письмах из Путеол и одном письме из Помпей он до небес превозносил своего бывшего зятя. «О мой удивительный (mirificum) Долабелла! — теперь я говорю «мой», — писал он Аттику 1 мая. — Сбросить их со скалы! Распять на кресте! Повергнуть их колонну! Поистине героизм!»

Кассию он писал, что, узнав о действиях Долабеллы, испытал прилив оптимизма. Цицерон убеждал главного заговорщика вернуться в Рим, где ему ничто не грозит. Сам Цицерон, однако, уже собирался отправиться за границу и провести лето и осень в относительно безопасной Греции.

Несколькими днями ранее Цицерон получил письмо от Антония, который со всевозможной любезностью просил его о личном одолжении и в то же время предупреждал: «Хотя я не сомневаюсь, что твоя судьба, Цицерон, вне всякой опасности, я все же уверен, что ты предпочитаешь прожить старость в спокойствии и почете, а не в тревоге».

Цицерон, которому было немного за пятьдесят, понял намек и в ответ пообещал всегда идти навстречу любым пожеланиям Антония.

В тот самый день, 26 апреля, он написал Аттику и предсказал большую резню (caedem maximam) — истребление всех, кто желал смерти Цезаря, если они не присоединятся к Сексту Помпею или к Дециму Бруту, находящемуся в безопасности — в Цизальпинской Галлии с двумя легионами.

Октавиан добрался наконец до Рима, когда только-только окончилась суровая расправа Долабеллы с мятежниками. Если верить летописцам, когда Октавиан миновал городские ворота, вокруг солнца засиял большой разноцветный ореол — знамение, по-видимому, благоприятное. Чтобы не показаться высокомерным и не произвести ложного впечатления, молодой человек оставил большую часть свиты и вошел в город в сопровождении лишь нескольких человек — для охраны от уличных головорезов. Ведь он, в конце концов, пришел как проситель, ходатайствовать перед преторским судом о признании усыновления. Шаг этот был слишком важен, чтобы рисковать получить отказ, если кому-то из магистратов не понравится, как он демонстрирует свои силы. Октавиан, конечно, надеялся расположить к себе Антония, убедить его вернуть без борьбы деньги, взятые у Кальпурнии в ночь мартовских ид. Что же касаемо бумаг Цезаря, вряд ли Октавиан ожидал их вообще получить.

Антоний вернулся в Рим в середине мая. Его въезд в столицу был полной противоположностью прибытию Октавиана. Консула сопровождали шесть тысяч вооруженных воинов; столько людей насчитывалось в легионе, да и то редко — обычно в распоряжении командира легиона имелись пять тысяч человек. Когда Антония спросили, зачем ему шесть тысяч воинов, Антоний поразил Рим заявлением, что это, мол, его личная охрана. Более грубую демонстрацию незаконной власти трудно даже представить. Цезарь никогда не заходил столь далеко. Происходящее убедило оптиматов, что убийство диктатора не восстановило республиканской libertas, а напротив, подтолкнуло Рим в обратном направлении — к власти, устанавливаемой с помощью военной силы.

Как заметил Цицерон, деспота убили, а деспотизм остался. Теперь у Антония было в Риме больше сил, чем у Лепида, которому в любом случае предстояло покинуть город и управлять двумя огромными и лишь частично покоренными провинциями — одна в Галлии, другая в Испании. Стало ясно, что до конца года, когда истечет срок консульства, Антоний намерен набрать как можно больше войска. Для чего же ему целая армия? У Цицерона на сей счет сомнений не осталось: войско Антонию нужно, чтобы развязать войну со своими врагами и в конце концов захватить власть в стране.

11 марта Цицерона вновь посетил Бальб и рассказал, что Антоний не только расселяет в Кампанье ветеранов Цезаря, но и берете них и их товарищей клятву поддержать эдикты Цезаря. Кроме того, он советует им всегда иметь свое оружие под рукой и в хорошем состоянии — до тех пор, пока оно не понадобится. Цицерон пожаловался Аттику: убийцы Цезаря действовали с отвагой мужей, но с разумом детей — заговорщики допустили ошибку, оставив в живых наследника. Цицерон явно подразумевал не Октавиана, а Антония (как политического наследника), и, стало быть, в юноше он не видел серьезного претендента.

По возвращении Антония в Рим Октавиан попросил его о личной встрече. Антоний согласился и заставил Октавиана прождать возмутительно долго у входа в сад Помпея, где была назначена встреча. Антоний держался заносчиво (superbe), в то время как Октавиан вежливо, но упорно отстаивал свои права на наследство, в том числе и на деньги, взятые Антонием у Кальпурнии. Консул резко отвечал, что денег у него больше нет, он уже потратил их на государственные нужды, да и в любом случае нужно еще выяснить, какова была там доля Цезаря и сколько денег принадлежало казне. Беседа оборвалась, когда Антоний заявил, что как консул он не обязан отчитываться перед молодым человеком вроде Октавиана, не занимающим никакого государственного поста. Он посоветовал юноше прекратить добиваться наследства, которое будет для него обременительно — учитывая, как много Цезарь обещал раздать. Тем не менее Антоний пообещал сделать все от него зависящее, чтобы провести соответствующий закон для признания усыновления.

На протяжении их недолгой беседы Октавиан был вежлив, но ушел из садов Помпея более чем когда-либо преисполненный желания добиться справедливости. Начал он с продажи большей части семейного имущества, пытаясь собрать достаточную сумму для выплат по завещанию Цезаря — по триста сестерциев каждому гражданину. Ему помогал Филипп, тоже продавая собственное имущество, и, что еще удивительнее, Педий и Пинар одолжили Октавиану свои доли в наследстве Цезаря. Значит, они надеялись получить их рано или поздно обратно. Тем временем люди Октавиана распустили среди горожан слух: Антоний присвоил деньги, предназначенные Цезарем для раздачи народу, а Октавиан намерен выполнить обещание приемного отца. Очень быстро его популярность увеличилась, а популярность Антония сошла на нет.

Консул решил прибегнуть к запугиванию. Он пригрозил посадить своего нового соперника в тюрьму, если тот не прекратит заигрывать с народом. Октавиан счел угрозу блефом. Наверняка Бальб не преминул сказать ему, что вряд ли Антоний позволит себе бросить в тюрьму законного наследника Цезаря — ведь это может не понравиться шести тысячам его телохранителей. Самое худшее, что мог консул сделать Октавиану — не считая убийства, — слегка сбить с него спесь.

Затем между Антонием и Октавианом произошло несколько небольших столкновений. Один раз они повздорили во время судебного разбирательства: Октавиан обратился к Антонию с помоста, а не спустился на пол. Консул приказал ликторам стащить Октавиана с помоста и вывести из зала. Кроме того, он изменил своему обещанию — ускорить признание усыновления. Втайне от Октавиана Антоний подговорил кое-кого из трибунов, чтобы они постоянно откладывали рассмотрение дела.

Ничуть не обескураженный, Октавиан затеял ходить по городу с толпой приверженцев, выполнявших роль неофициальных телохранителей, — для защиты от многочисленных уличных разбойников, подкупленных его врагами. Стоило ему завидеть группу граждан или солдат, он прислонялся к стене, какой-нибудь колонне или постаменту и обращался к ним с речью. Говорил Октавиан в основном о том, что ищет у них поддержки не ради себя, а дабы защитить память Цезаря и его наследство от клеветников. Иначе, доказывал Октавиан, граждане никогда не смогут воспользоваться деньгами, которые завещал им Цезарь. Он, мол, просит Антония не разбазаривать деньги Цезаря, пока не получат свою долю все граждане, тогда он, Октавиан, как наследник Цезаря, сам отдаст Антонию остальное.

Все это была явная демагогия с целью возбудить толпу: обоснованные жалобы вперемешку с лицемерным красивым фразерством. Красноречием такого сорта владел не только Октавиан. Подобные бесстыдные методы практиковались профессиональными ораторами — включая и Цицерона, — которые преподавали их своим ученикам. В речах преобладали гиперболические фигуры. Римские избиратели весьма к этому привыкли и самым неправдоподобным заявлениям Октавиана вероятнее всего попросту не придавали значения, зато его обращение к их личным интересам било точно в цель. Повсеместно ходили слухи, что Антоний, промотав деньги, взятые у Кальпурнии, охотится и за другой казной Цезаря, которую тот отдал на хранение жрицам Опы, древней богини изобилия.

Чтобы восстановить в глазах ветеранов репутацию верного цезарианца, Антоний стал уходить от прежней примиренческой политики. Он начал словесные нападки на заговорщиков, однако слишком далеко не заходил и к расправе не призывал. Таким образом, перемирие, объявленное Антонием 17 марта, с треском разлетелось вдребезги, напугав тех из заговорщиков, кто скрылся из города и мечтал вернуться. Цицерон, ожидавший войны и считавший себя слишком старым, чтобы воевать, попросил теперь у Долабеллы должность легата; тот вскоре собирался ехать в Сирию в качестве наместника. Цицерон планировал присоединиться к нему в Греции, куда и так собрался отправиться. Его настолько страшило будущее, что не радовали уже и события мартовских ид. Пусть Цезарь сделал все, чтобы низвергнуть республику, но от него не пришлось бы уносить ноги.

Оптиматы, и в особенности причастные к убийству, имели все основания беспокоиться о том, какой оборот приняли события. Отныне все поступки Антония воспринимались как хорошо рассчитанный план — пока не кончился срок его консульства, он намерен, манипулируя законами, добиться личного возвышения. Две или три недели спустя после ид сенат назначил Антония и Долабеллу на 43 год до нашей эры на проконсульство соответственно в Македонию и Сирию. Однако до конца года намерения Антония изменились. Консул по-прежнему хотел заполучить шесть легионов Цезаря, стоявших в Македонии, но сама провинция его уже не интересовала. Он желал получить две другие — Северную Италию и Косматую Галлию (Gallia Comata). Консул приводил следующие доводы: эти шесть легионов пока что не нужны там, где они расположены, и большую часть следует переместить туда, где они могут срочно понадобиться, например, если какие-нибудь галльские племена захотят воспользоваться тяжелой ситуацией в Риме, вызванной убийством Цезаря, и поднимут мятеж. Разумеется, подобные события не исключались, но даже и в этом случае Антоний представлял не самую лучшую кандидатуру для поддержания в Галлии порядка. Кроме того, было бы правильнее как можно скорее перевести некоторые легионы обратно через Адриатику.

1 июля Антоний созвал заседание сената, чтобы обсудить предложенный lex permutatione provinciarium[12], вносящий необходимые изменения в управление провинциями на следующий консульский год; на деле этот закон сразу отдавал ему под контроль шесть македонских легионов.

Оптиматы едва ли приняли аргументы Антония за чистую монету. Убеди он их, он оказался бы в том самом положении, в каком был Цезарь, собираясь пересечь Рубикон; разве что Антонию не требовалось идти в Рим — он и так был в Риме. Шесть легионов пехоты — примерно пять тысяч солдат в каждом — плюс конница, отряды лучников и другие легковооруженные части представляли собой крупную силу, — да еще шесть тысяч набранных Антонием «телохранителей». С флангов встал бы Лепид с остатками галльских легионов, закрывая путь на северо-запад Италии, а Публий Ватиний, верный цезарианец, с тремя как минимум легионами в Иллирике прикрыл бы северо-восточное направление. Получилось бы полное численное превосходство над двумя легионами Децима Брута на севере Италии; а в 43 году до нашей эры Дециму по закону следовало передать командование Антонию.

Чтобы успокоить сенат, Антоний предложил закон, по которому считалось преступлением даже предложить назначить диктатора, не говоря уже о том, чтобы самому стремиться получить этот пост. Сенаторы проголосовали в пользу принятия, но уловка Антония не сработала. Они успели хорошо его узнать и понимали, что он способен взять на себя роль тирана, не заботясь о том, как будет называться. Сам консул еще до заседания сената должен был понимать, что большинство сенаторов не поддержат обмен провинциями. Как и многие популяры до него, Антоний решил обратиться к народному собранию. Таким образом, курс на перемирие, взятый 17 марта, потерпел полное крушение уже через два с половиной месяца.

Однако результат народного голосования никоим образом нельзя было предсказать. Простые люди уже видели деспотическую сторону его натуры — когда Антоний в отсутствие Цезаря подавлял мятеж должников. Народ не одобрял и его компромисса с убийцами Цезаря, и постоянной вражды с Октавианом. Неодобрение это особенно проявлялось среди ветеранов в окрестностях Рима и в самом городе и среди старших офицеров «охраны» Антония, которые склоняли его протянуть руку дружбы наследнику Цезаря. Антоний решил, что теперь это ему выгодно, но только до подсчета голосов. В разговоре с военными трибунами из своей охраны — ранг трибуна примерно соответствует рангу современного полковника — Антоний дал хорошее объяснение своему отношению к Октавиану, приведя доводы, которые трибунам должны были понравиться. Молодой человек, заявил он, показал заносчивость и непочтение к старшим, включая и самого консула Антония. Такое поведение заслуживает отпора. И все же, считаясь с мнением окружающих, Антоний готов наладить с наследником Цезаря дружеские отношения — если тот, со своей стороны, не будет столь дерзок. Полковники тут же организовали встречу соперников, и после некоторой перепалки — для проформы — Антоний и Октавиан согласились сотрудничать.

Теперь можно было обвести сенат вокруг пальца. Оптиматам явно внушили, что голосование пройдет в собрании по центуриям, где они были достаточно сильны и могли надеяться на победу. Провели же его в народном собрании, то есть не по центуриям, а по трибам. Вновь объединившиеся цезарианцы, возглавляемые Антонием и Октавианом, имели куда больше шансов получить большинство голосов. Ситуация сложилась угрожающая. Продажных трибунов успели подкупить, оставшиеся не решились наложить вето. Ни один из магистратов не поднялся на ростру и не заявил, что собрание созвано слишком быстро, и те, кто о нем не услышал или не успел прибыть, лишились тем самым возможности голосовать.

По приказу Антония перед рассветом 2 июня Форум оцепили и разгородили веревками на несколько небольших участков, где собирались голосующие каждой трибы для регистрации перед голосованием. Надо полагать, из-за тесноты на старом Форуме дело происходило медленно, к тому же многие опасались беспорядков. Октавиан стоял за веревками, уговаривая людей проголосовать положительно. Оптиматы потерпели поражение, но результаты голосования, понимал Октавиан, уберут последнее препятствие на пути консула к верховной власти. В то же время он хорошо видел: действуя в союзе с Антонием, он получит больше, чем соперничая с ним. Консул же был другого мнения. Тотчас после голосования Антоний цинично отвернулся от Октавиана и возобновил свою вражду.

Октавиану пришлось все начинать заново. Худенький юноша — едва пяти футов и шести дюймов роста, — вокруг которого, однако, составилось за несколько недель ядро его «партии». Это не была политическая партия в современном понимании, зато у нее имелись вождь, цели и опытные советники, имелись значительные средства и поддержка народа. И она не нуждалась в политическом лозунге: достаточно было одного, но великого имени, которое теперь и носил Октавиан, — Цезарь!

Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Ю. К. Колосовская.
Паннония в I-III веках

В. П. Яйленко.
Греческая колонизация VII-III вв. до н.э.

А. Р. Корсунский, Р. Гюнтер.
Упадок и гибель Западной Римской Империи и возникновение германских королевств

Татьяна Блаватская.
Ахейская Греция во II тысячелетии до н.э.

А.М. Ременников.
Борьба племен Северного Причерноморья с Римом в III веке
e-mail: historylib@yandex.ru
X