Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
Ричард Холланд.   Октавиан Август. Крестный отец Европы

III. Мальчик, который опоздал на войну

Отец Октавиана умер во время консульства Цезаря. Для семьи это был тяжелый удар — как в политическом плане, так и в личном. Поскольку в союзе с Помпеем и Крассом Цезарь весьма ловко управлялся с рычагами власти, никто не сомневался: Гай Октавий Старший непременно станет консулом. Октавиан в таком случае оказался бы причислен к знати — как прямой потомок человека, побывавшего консулом. Теперь четырехлетнему мальчику предстояло дожидаться, пока эту честь подарит ему Цезарь, приняв его в род Юлиев.

За свою недолгую пока жизнь мальчик нечасто видел отца. По всей вероятности, большую часть времени он проводил в семейном поместье в Велитрах, где сто лет спустя местные жители с гордостью показывали благоговеющим посетителям небольшую комнатку, его бывшую детскую. Некоторые даже утверждали, что Октавиан там и родился, но это скорее просто попытка набить цену Велитрам — и себе заодно.

Отцу Октавиана, ставшему претором в 62 году до нашей эры, предстояло провести этот год в Риме, изредка вырываясь в деревню к семье на неделю-другую. После претуры он год был наместником Македонии, причем показал себя достаточно хорошо, ибо заслужил похвалу такого строгого судьи, как Цицерон. Отец вполне мог взять Октавиана с собой в Македонию, но вероятнее всего он оставил его в Велитрах, на попечении нянек — хотя бы по причине слабого здоровья мальчика, которое часто внушало опасения.

Атия недолго оставалась вдовой. По причине стремительной карьеры ее дяди Цезаря она стала завидной невестой на брачном рынке, где аристократы искали себе партию. Разумеется, без одобрения Цезаря она бы замуж не пошла, и, несомненно, многие честолюбивые искатели руки были отвергнуты. Окончательный выбор пал на Луция Марция Филиппа, человека богатого и со связями, отец которого (носивший такое же имя) был в 91 году до нашей эры консулом и проявил себя в войне против бывших союзников Италии. Связи у Филиппа имелись в обоих лагерях. Его дочь от первого брака Марция была супругой Марка Порция Катона, самого решительного противника Цезаря среди оптиматов. В то же время Филипп умудрялся водить дружбу и с Цезарем, и с Помпеем, причем настолько успешно, что в 56 году до нашей эры стал консулом-десигнатом; он тогда вернулся в Рим после годового пребывания на посту наместника Сирии и тогда же женился на Атии.

Филипп имел репутацию человека веселого и общительного. Хотя он и был значительно старше Атии, она вполне могла и сама выбрать его в мужья. Тесть Катона вряд ли казался Цезарю лучшей партией для племянницы, но подобный союз мог защитить и Атию, и ее сына в случае серьезных гражданских столкновений. Этот брак, насколько нам известно, разлада в семью не внес; мы знаем, что в отроческом возрасте у Октавиана были прекрасные отношения с отчимом.

К концу пятилетнего срока правления Цезаря Рим сделался для законопослушных граждан опасным местом: за время власти триумвирата в городе не стало закона и порядка. Цезарь уже подчинил римскому владычеству большую часть Галлии и увеличил число подчиненных ему легионов до восьми. Однако ему нужно было время, чтобы завершить и закрепить свои замечательные достижения. Кроме того, он собирался завоевать некий таинственный остров далеко на севере, в существование которого многие римляне даже не верили.

Самому же Цезарю удалось полюбоваться через пролив белыми утесами Британии. Он расспрашивал британских воинов, которых встречал в Галлии. Цезарь знал: остров существует — и со свойственной ему самонадеянностью намеревался присоединить его к прочим военным трофеям. Цезарь не имел права вернуться в Рим — по существующему закону он в этом случае лишился бы своего поста. И потому по дороге на юг он остановился в тосканском городке под названием Лукка, где его ждали Помпей и Красс. Их сопровождали сто двадцать сенаторов со свитой, которые прибыли из Рима, желая продемонстрировать триумвирам поддержку и в надежде заслужить их благосклонность — республиканская система вырождалась весьма быстро. Цезарь, конечно, пожелал продлить срок своих полномочий еще на пять лет — он ведь не знал, сколько времени потребуется его легионам на покорение Британии. Взамен он согласился, чтобы его союзники получили должности подобного же уровня.

В 55 году до нашей эры Помпей и Красс были избраны на консульство. Никто не мог препятствовать их назначению на высокие военные посты — Помпея в Испанию, а Красса — в Сирию. Однако кому-то из триумвиров следовало оставаться в Риме и защищать интересы двух других. Цезарь оставаться не мог. Красс намеревался выполнить давно задуманный честолюбивый план — вторгнуться в Парфянское царство. И для защиты союза оставили Помпея. Согласно закону, тот, как проконсул, не мог оставаться в Риме. Он вышел за городские стены, назначил себе легатов, которым предстояло отправиться в Испанию от его имени, а сам стал принимать сенаторов в своем новом доме. Было ли в истории другое такое время, когда столь обширная империя управлялась столь нелепым способом? Ни один из триумвиров не мог легально войти в столицу, в которой следовало располагаться правительству. Двое из них отправились в разные концы римского мира — с мощнейшими армиями, но весьма слабыми представлениями о предстоящих испытаниях. Третий остался в Риме — полководец, чье войско находилось на расстоянии месячного пути.

Столь пренебрежительное отношение взывало к возмездию. И оно настигло в полной мере всех троих, хотя Цезаря позднее, чем прочих.

Удача пока еще держалась на его стороне, хотя оба раза, вторгаясь в Британию, Цезарь рисковал потерять и всю Галлию, и все войско, и жизнь. Первое вторжение было скорее разведкой. Второе, спланированное более тщательно, едва не окончилось катастрофой: буря разбила стоявшие на якоре корабли Цезаря, и перед тысячами разъяренных воинов он остался без средств к отступлению. Цезарь хорошо знал свое дело. Он сумел и выстроить новый флот, и разбить наголову бриттов, и отплыл в Галлию, взяв заложников, а также обещание, которое побежденные так и не выполнили, — регулярно выплачивать Риму контрибуцию.

В то же самое время пришел конец триумвирату. В битве при Каррах, в Месопотамии (современный Ирак), Красс потерял две трети войска — а заодно и жизнь. Ведомый тщеславием, он стремился завоевать Парфию, сильнейшего из соседей Рима. Парфянское царство простиралось до самой Индии. Квестор Гай Кассий Лонгин (тот самый Кассий, будущий убийца Цезаря) вернулся в Сирию с остатками войска, которое перегруппировал, и успешно отбил нападение парфян.

В Риме судьба нанесла уже разваливающемуся союзу еще один удар. Дочь Цезаря, Юлия, вышедшая в 60 году до нашей эры замуж за Помпея, в сентябре 54 года до нашей эры скончалась от родов. Цезарь предложил в супруги пятидесятидвухлетнему Помпею другую молодую родственницу — Октавию, дочь Атии и сестру Октавиана. Благодаря такому союзу девятилетний Октавиан стал бы шурином Помпея.

Дело, однако, осложнялось тем, что Октавия уже состояла в браке с сенатором Гаем Клавдием Марцеллом, оптиматом с сильными связями. Разумеется, Цезарю куда важнее было сохранить родственную связь с Помпеем, чем избежать раздора с Марцеллом. Помпей мудро отклонил предложение Цезаря. Сенат постарался усилить раскол между ними, назначив Помпея единственным консулом и поручив ему навести в Риме порядок.

Некоторые группировки в Риме, которые Цезарь финансировал, бесчинствовали в городе; кроме того, его власти над Галлией угрожало массовое восстание под предводительством верховного вождя Верцингеторикса.

Только в 51 году до нашей эры Цезарь смог окончательно разбить галльского вождя и усмирить больше сорока племен, воевавших под знаменами Верцингеторикса. К тому времени отношения между Цезарем и Помпеем, который породнился через женитьбу с патрицианским родом Корнелиев, стали быстро портиться. При поддержке сената Помпей провел новые законы, усложняющие процедуру выборов и не оговаривающие особых привилегий для Цезаря — теперь тот не мог попасть в консулы на второй срок, пока не кончилась его служба в Галлии. Оптиматы собирались разделаться с Цезарем, когда он не будет занимать государственной должности и его можно будет подвергнуть судебному преследованию.

Во время службы в Галлии Цезарь всегда заботился о том, чтобы его представители поддерживали постоянные связи с его клиентами на Апеннинском полуострове, а среди клиентов были не только отдельные важные граждане, но и целые города. Еще Цезарь посылал в столицу сообщения, которые публично зачитывались вслух и сильно способствовали росту его популярности. Октавиан наверняка читал эти письма — как и прочие учащиеся, вероятно, под руководством наставников. В двенадцатилетнем возрасте он делал успехи и в чтении, и в риторике; именно ему поручили произнести на Форуме траурную речь на похоронах его бабки — сестры Юлия Цезаря. Это было первое выступление Октавиана перед многочисленной публикой, в столице, которую ему предстояло сделать своей. Подобные мероприятия обычно готовились очень тщательно, в них участвовали мимы — они надевали маски предков покойного, сделанные при жизни или же посмертно. Речь Октавиана до нас не дошла, но можно не сомневаться, что, помимо обычного восхваления семьи Юлии и ее царственных и божественных предков, Октавиан не преминул ярко расписать подвиги ее брата в Галлии и Британии.

Цезарь — он не смог прибыть в Рим на похороны — отнюдь не бездействовал. Чтобы укрепить преданность легионов, он удвоил им плату, послал богатые дары царям и другим влиятельным лицам по всей державе, начал грандиозное строительство в Риме и прочих городах Италии и таким образом обеспечил работой своих сторонников из числа свободных ремесленников. Он послал полководца Марка Антония добиваться должности трибуна; Антония избрали, и он работал в паре с Гаем Курионом, талантливым оратором, который стал противником Помпея; Антоний и Гай Курион вместе защищали интересы Цезаря, прибегая к дипломатии и пользуясь правом вето.

В конце концов Цезарь предложил противникам в сенате новые условия: он объявил, что готов сложить с себя полномочия, если Помпей тоже оставит командование войском. В декабре 50 года до нашей эры Курион передал это предложение сенату; за его принятие проголосовали триста семьдесят человек и только двадцать два — против. Такой результат продемонстрировал всеобщее стремление к мирному урегулированию и нежелание поддерживать упрямых оптиматов. Меньшинство — двадцать два человека — отказались принять вердикт сената. Законной силы это решение все равно не имело, потому что исполнительная власть оставалась у старших магистратов.

На следующий день после голосования двое сенаторов, неся символический меч и сопровождаемые толпой единомышленников, явились к Помпею. Гай Клавдий Марцелл (супруг Октавии) был консулом, чей срок уже истекал, a Jlyций Корнелий Лентул Крус — консулом-десигнатом, которому предстояло занять его место. У них не было полномочий от сената или народа. Марцелл вложил в руку Помпея меч и сказал ему, что долг его — защищать Италию от возможного вторжения. Великий полководец не устоял перед столь драматическим жестом. Стоило оптиматам предложить Помпею верховную власть, и он, по-видимому, тут же позабыл, как они обошлись с ним двенадцать лет назад. А Марцелл, протягивая Помпею меч, несомненно, помнил, как Цезарь собирался отобрать у него молодую жену Октавию и отдать Помпею.

Ближайшее окружение Катона полагало, что Цезарь, столкнувшись с непреодолимой силой, отступит. Он был тогда в Равенне, зимовал в лагере с одним легионом, а восемь остались по другую сторону Альп. Находившийся невдалеке от Рима с двумя легионами Помпей, у которого были огромные резервные силы в Испании и Сирии, похвалялся — стоит, мол, ему лишь топнуть ногой в любом месте Италии, и тут же появится и пешее, и конное войско. Цицерон, однако, знал, что самым крайним оптиматам недостает общественной поддержки даже в Риме, не говоря уже о провинциях, откуда набирались солдаты. 17 декабря он писал своему другу Аттику: «Я не нашел ни одного человека, который предпочел бы сражаться вместо того, чтобы уступить требованиям Цезаря».

Цезарь сделал еще одну попытку договориться. Он согласился отдать две из трех своих провинций, а затем и все, кроме одного, легионы, если ему позволят сохранить полномочия проконсула до следующих выборов. Помпей колебался, склоняясь уже к согласию, но Катон посоветовал ему не поддаваться на уловки Цезаря. И шанс был упущен. Не такой человек был Цезарь, чтобы стоять на месте и ждать, пока к нему подойдут его галльские легионы. Он решил рискнуть и немедля выступить против Помпея, победить за счет внезапности и скорости, вопреки всему. В нескольких милях от Аримина (современный Римини) Цезарь с пятью тысячами пехотинцев и тремя сотнями всадников пересек реку Рубикон, отмечавшую границу его провинции, и быстро направился на юг. Ведь Цезарь может покорить мир и с горсткой солдат!

Центральная Италия пребывала в страхе. Перепуганное население лежащих на пути Цезаря городов устремилось в отдаленные деревни, дороги заполнились беженцами. Цезарь послал вперед гонцов — сообщить людям, что опасность не грозит ни им, ни их жилищам. Весть о том, что мятежные солдаты ведут себя хорошо, распространилась быстро. Сплошь и рядом города открывали им ворота, и их гарнизоны присоединялись к Цезарю. Даже Корфиний, заполненный солдатами Помпея, сдался без сражения.

Командир гарнизона Агенобарб, зять Катона, с помощью разных происков ранее пытался заполучить власть над Галлией. Милосердие, проявленное к нему Цезарем, изменило всеобщее мнение в пользу последнего. Паника улеглась, и люди вернулись по домам.

В Корфинии Цезарь узнал новость, которая повергла его в изумление. Помпей решил не отстаивать Италию, а отправиться в Македонию — вместе со всем войском и большинством сенаторов. Намерения его, как выяснилось, заключались в том, чтобы на востоке собрать легионы и вернуться в Рим во главе огромной непобедимой армии. Но план этот представлял лишь часть замысла, включавшего еще и одновременное прибытие из Испании легионов Помпея. Как долгосрочный план он был неплох — пусть не для растерянных оптиматов, так для Помпея, которого они назначили главнокомандующим. Заменить его в тот момент другим полководцем означало бы преподнести победу Цезарю на блюдечке. Им оставалось только стиснуть зубы и следовать за своим предводителем — туда, куда ему заблагорассудилось отправиться, — бросив семьи и дома на милость покорителя Галлии.

Не дав ни единого сражения, Цезарь стал властителем Италии; однако он бы недолго им оставался, если бы не продолжал очень быстро продвигаться на юг. Цезарь вошел в Рим, созвал сенат и вскрыл государственную сокровищницу, которую Помпей по непонятной причине оставил в целости. На важнейшем заседании сената, состоявшемся 1 апреля, присутствовал, несомненно, и Филипп — ведь Цезарю требовалось собрать как можно больше сенаторов, чтобы придать своим действиям хотя бы видимость законности. И что могло быть лучше для его политического престижа, чем появиться перед народом в окружении семьи, в частности маленького Октавиана? Был ли среди членов семьи муж Октавии Марцелл, нам не известно. Он находился в Риме или его окрестностях, отказавшись последовать с оптиматами за границу. Помпей и его полководцы пренебрежительно относились к человеку, который первым поднял меч на Цезаря, а затем оставил его другим. Сам Цезарь явно простил Марцелла, но в глазах римлян бесчестье загладить нельзя.

В следующем году Цезарь выстроил флот, принял командование над испанскими легионами и, переправившись с частью войска через Адриатическое море, разбил на равнине у Фарсала соединенные части Помпея, вдвое превышающие его собственные. Глядя на груды тел, он с горечью произнес: «Они сами виноваты. Они бы осудили меня на смерть. Меня, Гая Цезаря!» В особенности полководец сокрушался о том, что не знает, жив ли Марк Брут, сын его бывшей возлюбленной Сервилии (сестры Катона), сражавшийся на стороне Помпея. Цезарь послал на его поиски отряд, который и нашел молодого человека живым. Обнимая его, Цезарь и помыслить не мог, что смотрит в глаза своего будущего убийцы.

А тем временем в Риме отметили совершеннолетие Октавиана. Церемония состоялась немного погодя после того, как ему исполнилось пятнадцать, — то есть примерно на год раньше, чем было принято. С него сняли детскую тогу praetexta и надели белую тогу virilis. Существует явно вымышленное предание: когда Октавиан надевал одежду совершеннолетнего, его сенатская туника разошлась по швам и упала к ногам. Октавиан, как считают, обратил явно зловещее знамение себе на пользу, объявив, что те, кто носит сенатские туники, будут у его ног. История замечательная, ибо раскрывает процесс рождения мифа. Льстец старается показать, что будущее Октавиана предопределено уже в юношестве, но вместо того незаслуженно выставляет мальчика чванливым позером.

Еще интереснее пример из уцелевшего фрагмента утраченной биографии Августа. Автор, Николай Дамасский, советник Ирода Великого, пишет, что Октавиана записали в коллегию понтификов, на место погибшего при Фарсале Агенобарба. Красавцу Октавиану приходилось выполнять свои обязанности в храме лишь после заката, так как на него засматривались многие благородные женщины, и это могло смутить его целомудрие.

Если судить по бюсту молодого Октавиана в ватиканском музее, белокурый юноша и вправду обладал прекрасной внешностью — соразмерные черты, нежные и круглые, почти девичьи щеки — идеальной (или идеализированной) внешностью римского патриция, серьезного и спокойного.

Октавиан занимал весьма выгодное в окружении Цезаря положение, но никоим образом не считался кандидатом на роль главного наследника. У старшей сестры диктатора, которую тоже звали Юлией, было двое внуков, столь же близких ему по степени родства. Оба были старше Октавиана. Один из них, Квинт Педий, в 48 году до нашей эры служил претором в Риме и, наверное, присутствовал в качестве почетного гостя на церемонии надевания тоги virilis. Он-то и должен был казаться главным претендентом в случае, если Цезарь и в самом деле намерен основать династию. Другой внук старшей Юлии, Луций Пинарий, никогда, по-видимому, не вызывал особого интереса со стороны двоюродного деда.

Цезарь задерживался в Египте в основном потому, что познакомился с Клеопатрой и решил серьезно вмешаться во внутренние дела страны. На Ниле он оказался, преследуя Помпея. Старший противник Цезаря причалил к берегам Египта поблизости от Пелисия в надежде получить помощь от брата Клеопатры, юного фараона Птолемея. В свое время Помпей поддержал отца теперешнего фараона в его притязаниях на престол. А теперь советники Птолемея выманили гостя на берег, отрубили ему голову и, забальзамировав, преподнесли Цезарю. Цезарь в отвращении отпрянул, а потом, когда ему вручили перстень Помпея с печатью, изображающей льва, сжимающего в лапах меч, разразился слезами.

Решив расквитаться с египтянами за убийство бывшего зятя, Цезарь воспользовался тем, что в стране шла гражданская война между мальчиком-фараоном и его сестрой. Он тайно послал за Клеопатрой. Клеопатре было лет девятнадцать или двадцать; она, возможно, и не отличалась такой красотой, как описывает Шекспир, но была, бесспорно, весьма энергичной и привлекательной — и пользовалась своей привлекательностью, добиваясь желаемого. Чтобы миновать стражников, царица приказала завернуть ее в ковер, и в нем крепкий сицилиец по имени Аполлодор пронес ее во дворец и буквально выкатил перед Цезарем. Цезарь был очарован, его пленили ее отвага и острый ум. Он решил поддержать притязания Клеопатры на престол.

Несколько месяцев Цезарь провел в осаждаемом египтянами дворце, дожидаясь подкрепления. В бою он убил фараона и возвел Клеопатру на трон. Позже она родила ему сына Птолемея Цезаря, известного под именем Цезарион (то есть «маленький Цезарь»). Когда Цезарион вырос, его убил Октавиан, однако он пощадил остальных детей Клеопатры. Некоторые современные ученые выражают сомнения в том, что Цезарион действительно сын Цезаря, но тогда в этом мало кто сомневался. Когда Октавиан был подростком, Клеопатра привезла сына в Рим и проживала со своим двором на роскошной вилле вблизи столицы, на другом берегу Тибра. Неизвестно, встречался ли с ними Октавиан.

Вернувшись в 47 году до нашей эры в Рим, Цезарь послал за Октавианом, желая взять его в следующий поход — им предстояло отвоевать провинцию Африку (современный Тунис), где неутомимому Катону удалось собрать десять легионов. Мать, считая, что шестнадцатилетний Октавиан слишком молод, запретила ему участвовать в походе. Юноша, наверное, испытал сильное разочарование, но матери подчинился и остался дома; Цезарь неохотно согласился. Некоторое возмещение Октавиан все же получил, когда в июле 46 года до нашей эры Цезарь вернулся, разбив на Фасосе упрямцев-оптиматов. За африканскую кампанию он оказал Октавиану воинские почести, хотя юноши там не было, а позже, во время триумфального шествия, позволил ему ехать в своей колеснице. Празднество продолжалось несколько дней, и кульминацией его стал ночной подъем на Капитолийский холм, причем по обеим сторонам процессии шли сорок слонов с факелами.

Цезарь еще не мог уделять достаточно внимания настоятельным нуждам Рима и всей империи. Катон после Фасоса покончил самоубийством, но сыновья Помпея Гней и Секст собрали оставшихся противников Цезаря и удерживали за собой Испанию.

На этот раз Атия позволила сыну участвовать в кампании в числе приближенных к Цезарю офицеров. Однако накануне отбытия юноша серьезно заболел. Цезарь навестил его на одре болезни и приказал организовать для него наилучший уход. Ждать, пока родственник поправится, Цезарь не мог. До конца 46 года до нашей эры он отправился в Испанию, высказав пожелание, чтобы больной последовал за ним, как только сможет.

За свою жизнь Октавиан перенес несколько опасных для жизни болезней, неизвестно, каких именно. Вблизи Рима простирались топи и болота, кишащие москитами; малярия была для столицы и окрестностей делом обычным. Хворь, поразившая Октавиана перед отъездом, прошла не скоро, но и самого Цезаря задержало упорное сопротивление сыновей Помпея. Эта военная кампания оказалась для него последней, и уцелел он чудом. Цезарь шел на такой риск, который можно объяснить исключительно сочетанием излишней самоуверенности и горячего желания покончить с затянувшейся гражданской войной. Сыновья Помпея едва не расквитались за отца; Цезарь всерьез задумывался о самоубийстве, желая сохранить честь. Позже он говорил, что никогда раньше не приходилось ему сражаться не только за победу, но и за свою жизнь.

Тем временем Октавиан выехал из Рима в надежде сразиться бок о бок с Цезарем — где придется. Но корабль попал в шторм, и семнадцатилетний Октавиан оказался выброшен на берег Средиземного моря с горсткой солдат. Октавиану и его спутникам удалось невредимыми преодолеть занятую противником территорию. Цезарь, восхищенный таким доказательством предприимчивости и настойчивости, тепло поздравил племянника. К тому времени он уже разбил врага в решающей битве при Мунде 15 марта 45 года до нашей эры.

Старший брат, Гней, бежал и погиб, зато младший, Секст, спасся и впоследствии доставил Октавиану немало хлопот.

Победители теперь только и говорили что о победе, о возвращении домой, о том, какие политические изменения нужны в Риме. Октавиан присутствовал при этих беседах; в то лето, во время обратного пути, он несколько дней ехал вдвоем с Цезарем в его повозке. Окружающие понимали: Октавиан стал любимым протеже Цезаря; разговор их, по-видимому, касался серьезных вопросов государственного управления, которые нужно было решать. Нетрудно представить, как с помощью наводящих вопросов Цезарь изучал взгляды Октавиана на разные вещи, желая подтвердить первоначальное о нем впечатление — что из юнца вырастет зрелый муж, достойный унаследовать власть над Римом.

Насколько далеко зашел Цезарь в своем доверии, нам неизвестно. Судя же по политической зрелости и опыту, выказанным Октавианом в первые же месяцы после смерти Цезаря — то есть меньше года спустя, — он очень хорошо знал тех людей, с которыми ему пришлось иметь дело всего в восемнадцать лет. Правда, ближайшее окружение диктатора, состоявшее из самых доверенных помощников, пережило мартовские иды, и Октавиан получил от них хорошую поддержку, но то были не единственные его советники. Одной из характерных черт взрослого Октавиана была способность взвесить предложенные ему противоположные решения и, как правило, безошибочно выбрать путь, ведущий к успеху.

Именно Октавиан создал новую форму управления (историки называют ее принципатом, а последующие поколения называли Римской империей), но едва ли он достиг бы столь кардинальных перемен, если бы Цезарь не осветил ему путь. Сама империя — как географическое понятие — уже большей частью существовала. Октавиану, помимо дальнейшего расширения ее границ, предстояло перестроить форму управления, то есть заменить систему ежегодно избираемых магистратов, поддерживаемых сенатом, одним верховным правителем, также поддерживаемым сенатом, членов которого он сам может назначать или отправлять в отставку.

Но намеревался ли Цезарь уничтожить республику? Плутарх, греческий историк-биограф и религиозный мистик, живший около ста пятидесяти летспустя после описываемых событий, полагал, что Цезарь планировал именно это, причем с самого начала, и ему помогали боги. Если пристально изучать жизнь Цезаря, становится ясно, что она изобиловала счастливыми случайностями. Все могло сложиться совершенно иначе. По вопросу, хотел ли Цезарь установить монархию, взгляды ученых разделились. Согласно мнению большинства, он просто хотел стать первым человеком в Риме, человеком с самым большим auctorito[7]. Но враги настолько стремились его остановить, что Цезарю приходилось все больше повышать ставки, пока в конце концов он не встал перед выбором: либо подвергнуться преследованию и рисковать жизнью, либо силой оружия сделать себя единственным правителем.

Некоторые из разделяющих такую точку зрения утверждают, что причины гораздо глубже и республика пала, ибо устарела. Эта позиция уже тверже. При республике сложная система взаимоограничения не позволяла отдельным политикам забирать себе высшую власть в ущерб прочим. Всем спокойнее, если власть в небольшом городе-государстве разделена таким образом, чтобы никто не получал слишком много; а тот, кто получал ее законным путем, через год от нее отстранялся. Убийцы, заколовшие Цезаря, думали, что достаточно убить диктатора и республиканская система возродится. И если бы Октавиан не доказал их ошибку, то доказал бы какой-нибудь другой сильный политик. Согласно этой теории, проблема заключалась не в стремлении Цезаря к власти. Невозможно было и дальше управлять обширной империей в интересах лишь горстки состоящих в родстве семейств, представители которых только и делали, что старались обойти друг друга и выжать из управляемых провинций как можно больше денег, пренебрегая интересами основной массы своих сограждан. Державе требовалась сильная централизованная власть с постоянным и неподкупным руководством в колониях, или же государство распалось бы. На некоторое время страна и вправду распалась на две части, и только Октавиан восстановил ее.

Обе теории друг другу не противоречат и в высшей степени правдоподобны. Одна опирается на анализ своеобразной и единственной в своем роде политической системы, другая сфокусирована на изменениях в общественной, политической, экономической, военной и колониальной структуре. Недостаток же их обеих в том, что они оставляют без внимания или просто отбрасывают мощную совокупность доказательств в пользу мнения Плутарха: Цезарь хотел стать «царем» и направлял к тому усилия уже с первых шагов на политическом поприще. Некоторые из этих доказательств говорят о том, что он прочил Октавиана в наследники трона.

Для чего же Цезарю становиться царем, если как пожизненный диктатор он уже пользовался единоличной властью? Уже больше четырехсот лет попытка сделаться царем расценивалась в Риме как тяжкое преступление. А Цезарь носил царские одежды. Он сидел на золотом троне. Перед ликующей толпой Марк Антоний пытался возложить на него царский венец. Однажды такими венцами украсили и статуи Цезаря. Двое трибунов убрали венцы и приказали арестовать людей, которые это сделали, а Цезарь освободил задержанных и принудил сенат отставить трибунов. Трудно усомниться в утверждении Брута и Кассия, что они убили Цезаря из-за его стремления царствовать. Решив назначить Октавиана своим наследником, Цезарь приступил к переделке родословной Октавиана — совсем в духе Оруэлла. Происхождение его племянника не выдерживало критики, и Цезарь постарался отовсюду вычеркнуть упоминания о его родном отце. Ему нужно было согласие Атии, которую явно убедили принять сфабрикованную легенду о божественном вмешательстве.

Она не стала отрицать слух, что Октавиан, возможно, сын Аполлона, а не простого смертного. Во время ночной службы, призналась Атия, она уснула в храме Аполлона. Пока она спала, бог собственной персоной, приняв облик змеи, проник в ее лоно, а потом тихонько выскользнул. А через девять месяцев родился Октавиан.

Светоний прямо называет эту историю небылицей и сообщает, что прочел ее в книге. Однако у Стефана Вайнштока, современного специалиста в подобных вопросах, сомнений нет: породила легенду богатая фантазия Юлия Цезаря. Что же касается отвергнутого отца, то Гая Старшего пришлось призвать на помощь с того света — подтвердить божественное происхождение сына. В бытность наместником Македонии, писали мифотворцы Цезаря, Гай спрашивал у жрецов у гробницы Диониса во Фракии о будущем младенца Октавиана. Когда жрецы налили вина на алтарь, над крышей взметнулось большое пламя; такого знамения удостоился только Александр Македонский. И жрецы якобы хором воскликнули: «Он будет править миром!»

То, что кажется нам набором бессмыслиц, входило в состав успешной кампании по формированию общественного мнения. Ее целью было убедить людей, что Октавиан не простой смертный, за ним стоят божественные силы, и тем, кто благоразумно ему поможет, воздастся по заслугам.

Образ Октавиана — в восприятии масс, а не искушенных аристократов — изменился. Вместо довольно болезненного, непримечательного юноши им предстал полубожественный образ, потомок бесконечной череды богов, царей, героев, государственных деятелей и патриотов. Будущее Октавиана было предопределено: покрыть себя невыразимой славой и вслед за Цезарем врачевать раны своего народа и принести ему новый золотой век.

Однако в тот момент Цезарю предстояло столкнуться с проблемой: он получил империю слишком большую, чтобы при существующей системе править одному. Война кончилась, но гражданское общество пошатнулось.

Выжившая часть аристократии — люди, которых с юности учили управлять государством и провинциями, — были по большей части противниками Цезаря. Простые же избиратели имели все причины поддержать сильнейшую сторону. Голосовать за потерпевших поражение означало возобновить гражданскую войну. Цезарь давал понять, что возврата к прежнему режиму не будет. «Я нужен Риму больше, чем Рим нужен мне», — говорил он, раздраженный упорством республиканских устремлений знати.

Для страны, уставшей от войн, власть Цезаря — даже с ограничениями — означала мир, дающий некоторую надежду на реформы в пользу большинства свободных граждан, в то время как те, кто хранил память о Катоне, не предлагали ни мира, ни реформ. Однажды нрав Цезаря одержал верх над осторожностью, и у него вырвалось: «Республика — ничто, пустое название. Сулла — глупец, раз отказался от диктаторской власти». Если бы Цезарь поборол искушение и не делал подобных замечаний, он, вероятно, прожил бы дольше. Однако и характер, и патрицианский менталитет не позволяли ему притворяться. Когда однажды к нему явился сенат в полном составе, чтобы отдать подобающие богам почести, Цезарь, проявив неслыханную заносчивость, не поднялся с места. Октавиан, даже будучи на вершине власти, непременно вставал, если в помещение входил консул.

Заговор против Цезаря составился до его возвращения из Испании. Антоний, который отправился встречать его в южную Галлию — и занять место Октавиана в колеснице диктатора, — не упомянул о важнейших сведениях, полученных им в Риме. Один из главных заговорщиков, Гай Требоний, старый его собутыльник, предложил Антонию участвовать в заговоре. Антоний отказался. Вполне понятно, что он не захотел выдать друга, но совершенно ненормально и дико, что он никак не предупредил Цезаря или не назвал ему имена сообщников Требония.

Октавиан теперь ехал в следующей за Цезарем колеснице — вместе с Децимом Брутом, который, если и не примкнул к заговору, то в мартовские иды присоединится к другим убийцам под предводительством своего брата Марка Брута.

Децим, назначенный Цезарем на 44 год до нашей эры правителем Цизальпинской Галлии (Северной Италии), наверняка уже чувствовал себя оскорбленным: его почетное место в колеснице главнокомандующего занимал семнадцатилетний юнец, явившийся в Испанию слишком поздно, чтобы сражаться на войне. Известность, которой пользовался Октавиан, пристала царскому сыну, но не младшему офицеру. У Децима не могло не возникнуть подозрения, что Цезарь прочит себя в цари, а Октавиана — в наследники.

В последние месяцы жизни Цезаря свидетельств такого его намерения становилось все больше. Во-первых, он постарался обеспечить будущее Октавиана на случай своей внезапной кончины. Цезарь не просто боялся убийц; у него ухудшилось здоровье. Ему было пятьдесят пять; эпилептические припадки, мучившие Цезаря с юности, стали учащаться. Возвращаясь из Центральной Италии, Цезарь миновал Рим и направился в свое лавиканское поместье к юго-востоку от столицы, где тайно подписал завещание, в котором объявлял Октавиана приемным сыном и наследником. Даже сам Цезарь не знал, что в последующие века этот документ окажет сильнейшее влияние на ход европейской истории.

До конца года Цезарь повысил статус Октавиана, плебея по рождению, переведя его в сословие патрициев. Он пригласил ему в наставники Аполлодора Пергамского, лучшего греческого ритора, и отправил обоих на дальнее побережье Адриатики, в Аполлонию (в Далмации, входившей тогда в состав Македонии). С ними отправился передовой отряд войска: Цезарь планировал поход на восток, и прежде чем мстить парфянам за одержанную ими десять лет назад победу над Крассом, он собирался обучить войско, состоявшее большей частью из новобранцев, в боевых действиях на Балканах.

В начале 44 года до нашей эры Цезарь был консулом и диктатором. Обязав всех сенаторов принести клятву верности не республике, а лично ему, Цезарь в феврале сам назначил себя пожизненным диктатором. Это окончательно убедило его врагов в том, что, пока он жив, республику не восстановить. 26 февраля после праздника Feria Latina (этот праздник в честь народов Лация проводился в городе Альба-Лонга, бывшем ранее центром Лация) Цезарь с торжественной процессией вернулся в Рим — в царском наряде и высоких красных сапогах, какие носили некогда цари Альба-Лонги. На переполненных улицах кое-кто из сторонников приветствовал его как царя, но и противники тоже не молчали; ему пришлось ответить, что он не царь, а Цезарь.

Самую откровенную попытку увенчать себя короной Цезарь предпринял на Форуме, в день Луперкалий, древнего праздника, когда молодые люди из хороших семейств, одетые только в набедренные повязки, выпив вина, бегали по городу и слегка стегали встречных женщин хлыстами из шкуры жертвенного козла. Считалось, что это повышает плодовитость и облегчает роды. Антоний хотя и занимал пост консула, тоже принимал в празднике участие и бегал по городу. Ему освободили дорогу, и он, почти голышом, поспешил туда, где сидел на золотом троне Цезарь. Друзья консула ждали за рострой; они быстро подняли его, чтобы он возложил на голову Цезаря царский венец, увитый лавровыми побегами. Часть толпы разразилась рукоплесканиями, но большинство начали свистеть. Цезарь сдернул и отшвырнул венец. Антоний поднял его и опять возложил на Цезаря. Противников этой неофициальной коронации оказалось больше, чем сторонников. Цезарь снова снял венец и отдал Антонию. Тогда народ криками выразил ему одобрение, и он приказал Антонию посвятить венец в храм Юпитера с надписью, что он был предложен Цезарю и Цезарь от него отказался.

Антоний не устроил бы подобного представления, не попроси его сам диктатор.

По мнению тех, кто утверждает, что Цезарь совершенно не собирался стать царем, он намеренно устроил этот фарс с целью продемонстрировать: в душе он убежденный республиканец. Необходимо также принимать в расчет многочисленные почести, дополнительно усиливавшие его притязания на некоторую божественность, в духе эллинских царей. Колесницу Цезаря поместили на Капитолии перед статуей Юпитера, а самого Цезаря, как пишет Кассий Дион, велено было называть Юпитером Юлием и поклоняться ему в храмах, которые предстояло еще построить; жрецом культа был назначен Марк Антоний. Когда в 45 году до нашей эры Цезарь находился в Испании, перед народом среди изваяний богов выставлялась и его статуя из слоновой кости. Затем решили на время публичных игр помещать ее на пульвинар (особое возвышение или ложе для богов, подобное тем, какие имелись в храмах). Во время важных театральных представлений для Цезаря ставили золотой трон.

Назначение всех этих предметов заключалось не только в том, чтобы привлечь к Цезарю всеобщее внимание, но и — как в случае с золотым троном, на который никому, кроме него, садиться не дозволялось — напоминать людям о присутствии Цезаря. Как замечает Вайншток, они должны были обозначать его духовное присутствие. «Все эти необычные божественные почести имели смысл лишь тогда, когда Цезарь отправился в Парфию… Пока он сражался на востоке, его власть над Римом следовало укреплять с помощью религиозных мер». Целая группа скульпторов изготовляла статуи Цезаря — чтобы разослать по всей Италии и провинциям и установить на главных площадях больших городов.

До самой смерти Цезарь продолжал забирать себе все большую и большую власть. Он уже был главнокомандующим всего римского войска — где бы оно ни находилось, и командовали им поставленные Цезарем легаты.

Цезарь назначил беспрецедентно большое количество своих сторонников в сенат, и число сенаторов доходило до девятисот; впервые в сенат вошли представители провинций, расположенных за пределами Апеннинского полуострова.

Цезарь взялся распределять государственные доходы и создал систему, впоследствии переросшую в первую постоянную «общественную службу»: до сих пор отдельные магистраты приглашали своих клиентов и рабов, создавая временные формирования, которые распускались, как только у хозяина истекал срок должности.

По мнению заговорщиков, планировавших убить Цезаря, он намеревался и дальше прилагать все усилия, дабы выбить у сената титул царя. По Риму разошелся слух, что некий родственник Цезаря, Луций Аврелий Кота, собирается 15 марта (то есть в иды) заявить сенату, что, согласно Сивиллиным книгам — собранию древних пророчеств, — завоевать Парфию сможет лишь царь. Дело в том, что Цезарю требовалось стать царем до 19 марта, то есть до того, как он отправится в поход на Парфию.

Вечером 14 марта Цезарь отлично пообедал, а после беседовал со своими приближенными — Марком Лепидом и Децимом Брутом. Он спросил у них, какую смерть они бы предпочли. И Децим, собиравшийся завтра убить Цезаря, и Лепид стали обсуждать разные виды смерти. Ни один не согласился с Цезарем, который предпочитал умереть внезапно. Ночью его жене Кальпурнии приснился плохой сон, и она решила, что мужу небезопасно идти на назначенное на утро заседание сената. Цезарь уже собирался уступить ей и остаться, но Децим убедил его, что он станет посмешищем, если не пойдет на заседание из-за дурного сна, приснившегося жене.

Антоний шел рядом с Цезарем; вместе со свитой они приблизились к огромному театру Помпея, где ждали сенаторы. Старый друг Антония — Требоний, который полгода назад уговаривал его участвовать в заговоре, прошагал вперед и отвел его в сторону, якобы желая обсудить какие-то важные вопросы, не имеющие отношения к предстоящим событиям. Пока они стояли у входа и разговаривали, Цезарь вошел внутрь. Диктатор сел, и его окружили заговорщики, отгородив от остальных сенаторов. Один из заговорщиков, Тиллий Кимвр, стал просить его за своего сосланного брата. Он схватил Цезаря за одежду, словно умоляя, а на самом деле — чтобы обнажить шею.

Каска вынул кинжал и нацелился Цезарю в горло; тот, поняв, что происходит, отклонился, и кинжал попал в грудь. Диктатор вскочил, вырвался из рук Каски и оттолкнул его. Но было уже поздно. Ему в бок всадили другой кинжал. Цезарь сопротивлялся, словно загнанный зверь, он пытался отвести клинки убийц голыми руками. Кассий воткнул кинжал ему в лицо, Брут — в пах, прочие — в спину и бока. И человек, который мгновение назад был властелином всего западного мира, пал в крови у подножия статуи Помпея. Великой мечте пришел конец.

Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

А. Кравчук.
Закат Птолемеев

Ричард Холланд.
Октавиан Август. Крестный отец Европы

А. Ф. Лосев.
Гомер
e-mail: historylib@yandex.ru
X