Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама


Loading...
Р.Ю. Почекаев.   Батый. Хан, который не был ханом

§ 23. Государственный переворот Батыя

Наконец, по принесении князьями-избирателями или их послами присяги пусть приступят они к избранию и никак уже названного города Франкфурта не покидают, прежде чем большая часть их не выберет временного главу мира или христианского народа, то есть римского короля, долженствующего стать императором. Если же они не успеют это сделать в течение 30 дней, считая без перерыва со дня принесения упомянутой присяги, то после этого, по прошествии этих 30 дней пусть они питаются лишь хлебом и водою и никоим образом не выезжают из вышеназванного города до тех пор, пока ими или большей частью их не будет избран правитель или временный глава верующих, как об этом сказано выше.

«Золотая булла» Карла IV, 1356 г.

Ситуация в Монгольской империи после смерти Гуюка очень напоминала ситуацию после кончины его отца. Точно так же у власти формально находилась вдова умершего хана — Огул-Гаймиш (тоже из племени меркитов!). Но, в отличие от своей землячки и свекрови Туракины-хатун, она не сумела использовать противоречия Чингизидов для укрепления собственной власти. Напротив, вдова Гуюка решила отбыть из столицы в родовые владения Угедэидов на Имиле, тем самым значительно ослабив свое положение. Вскоре против нее открыто выступили ее же сыновья Наху и Ходжа, каждый из которых объявил себя правителем, держал свой двор и издавал собственные указы [Juvaini 1997, р. 265].

Сразу после смерти Гуюка Бату отправил к Огул-Гаймиш послание, в котором выражал сочувствие по поводу кончины ее супруга и всецело одобрял ее кандидатуру в качестве регентши до избрания нового хана [Juvaini 1997, р. 263]. Этот шаг Бату выглядит довольно странным, тем более в тот момент, когда были созданы все предпосылки для того, чтобы он сам получил власть в Монгольской державе. Но преемник Джучи слишком дорожил и миром в империи и собственной головой: захват власти силой, несомненно, повлек бы очередную смуту и, чего доброго, мог закончиться для него тем же, чем в свое время для Тэмугэ-отчигина! Нет, Бату нужен был законный повод для свержения власти рода Угедэя. Поэтому наследник Джучи, продемонстрировав в послании к регентше свою лояльность и тем самым усыпив бдительность Угедэидов, получил возможность спокойно обдумать действия, с помощью которых намеревался раз и навсегда отстранить это семейство от власти.

Много времени Бату для этого не понадобилось. Уже в следующем году он созвал курултай, на котором намеревался предложить кандидатуру нового великого хана. Но, как и прежде, не счел возможным самолично ехать в Монголию — он чувствовал себя в полной безопасности только в собственных владениях. Вместе с тем вопросы, которые он был намерен поднять на курултае, являлись настолько важными, что он не рискнул доверить их своим представителям, как сделал это, отправив своих братьев на курултай, избравший Гуюка. И Бату, в нарушение всех традиций, созвал курултай в своих владениях — либо в том же Алакамаке, где он временно обосновался со времени смерти Гуюка, либо в горах Алатау, к югу от реки Или [см.: Бартольд 2002а, с. 498]. Намерения его были очевидны: в своих владениях, имея под рукой многочисленные войска, он имел больше шансов «убедить» даже враждебных ему родичей и нойонов согласиться с его решением. Это было вполне понятно и другим Чингизидам, поэтому потомки Угедэя и Чагатая прямо заявили, что Бату нарушает традицию: «Коренной-де юрт и столица Чингис-хана — Онон и Келурен, и для нас не обязательно идти в Кипчакскую степь» [Рашид ад-Дин 1960, с. 129]. В результате многие из противников Бату просто-напросто отказались прибыть на курултай. Однако авторитет наследника Джучи был столь высок, что большинство Чингизидов, военачальников и высших чиновников все же собралось в его ставке, не посмев пренебречь его приглашением.

Помимо братьев самого Бату, среди которых он пользовался непререкаемым авторитетом, на созванный им курултай съехались сыновья Тулуя — Мунке, Арик-Буга и Моге, также сын Угедэя Кадан и сын Чагатая Мауци — оба последних просто не могли не явиться, поскольку имели уделы во владениях Бату. Приехал также и внук Чагатая Кара-Хулагу, питавший ненависть к Гуюку, лишившему его власти над Мавераннахром. Сыновья Гуюка Наху и Ходжа также направились к Бату, но сразу же заняли подчеркнуто независимую позицию, демонстрируя свою незаинтересованность в решениях курултая. Уже на следующий день они покинули место сбора, оставив вместо себя Темур-нойона, которому дали указания: «Бату — ака всех царевичей. Что бы он ни приказал, его слово закон. Мы соглашаемся со всем, что он посоветует и что сочтет наилучшим, и не будем возражать против этого». Аналогичным образом действовал и несостоявшийся наследник Угедэя Ширэмун, которыи даже не соизволил прибыть на курултай, а направил туда своего представителя Конкур-Токай-нойона, дав ему примерно такие же наставления, что и сыновья Угедэя Темур-нойону [Juvaini 1997, р. 557-558; Рашид ад-Дин 1960, с. 129]. Видимо, Угедэиды и Чагатаиды полагались на обещание, данное царевичами и нойнами Гуюку при его вступлении на трон, и рассчитывали, что потомство Угедэя по-прежнему останется у власти.

Однако Бату не смутило их отсутствие — напротив, он воспользовался им, чтобы огласить своеобразное обвинительное заключение: «Дети Угедея поступили вопреки словам отца и не отдали трон Ширэмуну, и, преступив закон и обычай, убили без суда младшую дочь Чаур-сэчен [любимую дочь Чингис-хана, упоминаемую в монгольских источниках под именем Актылун-хаан. — Р. П.]. По этой причине ханство им не подобает» [Рашид ад-Дин 1960, с. 80; Бартольд 1963, с. 558]. Убедительны были эти доводы или нет, но Бату прекрасно понимал, что собравшиеся у него Чингизиды и нойоны были полны решимости отстранить Угедэидов от трона Монгольской державы, а потому им было вполне достаточно и таких оснований.

Естественно, встал вопрос об альтернативе семейству Угедэидов. Как и следовало ожидать, трон был предложен самому Бату. Однако политическая мудрость Бату в очередной раз взяла верх над амбициями: он осознавал, что ему не удержать всю империю под своим контролем, если он останется в своих нынешних землях, а перебираться в далекий Каракорум он не собирался. Поэтому он, видимо, не кривил душой, когда отказывался от трона, объясняя свое решение, согласно Джузджани, следующим образом: «Мне и брату моему Берка принадлежит уже в этом крае (т. е. Дешт-и-Кипчаке) столько государств и владений, что распоряжаться им (краем) да вместе с тем управлять областями Китая (Чин), Туркестана и Ирана (Аджем) невозможно» [СМИЗО 1941, с. 16].

И тут же предложил другого кандидата: «Из всех царевичей один Менгу-каан обладает дарованием и способностями, необходимыми для хана, так как он видел добро и зло в этом мире, во всяком деле отведал горького и сладкого, неоднократно водил войска в разные стороны на войну и отличается от всех других умом и способностями; его значение и почет в глазах Угедей-каана, прочих царевичей, эмиров и воинов "были и являются самыми полными. Казн послал однажды его, его брата Кулкана и Гуюк-хана со мной, Бату, и с Ордой... в края Кипчака и в государства, кои находятся в тех пределах, дабы мы их покорили. Менгу-каан привел в покорность и подданство племена... кипчаков... и черкесов; предводителя кипчаков Бачмана, предводителя племен асов и город... [несколько пробелов в тексте. — Р. П.] Менгу-каан захватил и, произведя казни и разграбление, привел в покорность... В настоящее время подходящим и достойным царствования является Менгу-каан. Какой другой есть еще рода Чингиз-хана царевич, который смог бы при помощи правильного суждения и ярких мыслей владеть государством и войском? Один только Менгу-каан, сын моего милого дяди Тулуй-хана, младшего сына Чингиз-хана, владевшего его великим юртом. А известно, что согласно ясе и обычаю монголов место отца достается меньшому сыну, поэтому все «предпосылки для вступления на царство у Менгу-каана» [Рашид ад-Дин 1960, с. 129-130]. Доводы Бату были, мягко говоря, не совсем убедительны: Тулуй никогда не был великим ханом, а сам Мунке являлся его старшим сыном, а не младшим. Поэтому Бату не сумел бы подтвердить свои слова ссылками на ясу и обычай монголов. Но поскольку теперь именно он толковал эти самые ясу и обычай, противоречить наследнику Джучи никто не решился. К тому же было очевидно, что Бату еще до курултая принял решение о том, кто станет новым великим ханом.

Выбор, сделанный Бату, тем не менее, по-видимому, несколько озадачил его родичей. Это лишь потом историки станут говорить о давней дружбе Бату и Мунке, начавшейся якобы еще во время западного похода или даже раньше, но ни один автор, современный наследнику Джучи, не сообщает, что Бату и Мунке связывали такие уж близкие отношения. Напротив, как было отмечено выше, Мунке во время западного похода, возможно, вызвал гнев Бату и понес наказание — вынужден был сражаться в передовом отряде. После этого, правда, сообщений о каких-либо недоразумениях между ними в источниках не содержится, но и оснований говорить об их близкой дружбе тоже нет.

В ходе борьбы против Гуюка Бату нашел союзника в лице матери Мунке — Соркуктани-бэки. Именно она, узнав, что далеко не все Чингизиды намеревались прибыть к Бату на курултай, посоветовала своему первенцу: «Так как царевичи ослушались старшего брата и к нему не пошли, пойди ты с братьями и навести его, больного» [Рашид ад-Дин 1960, с. 129; см. также: Номинчимэд 2004]. Несомненно, Соркук-тани была прекрасно осведомлена, что никакой серьезной болезни у Бату не было, что это только повод отказываться от поездок в далекую Монголию. Но, говоря так, она одновременно и принимала игру своего западного родича, и щадила самолюбие собственного старшего сына: отправившись к Бату, он не шел на поклон к влиятельному главе рода, а просто навещал больного родственника.

В итоге Мунке с братьями первым прибыл к Бату и этим определил свою дальнейшую судьбу: «Бату обрадовался его прибытию и... воочию увидел в нем признаки блеска и разума» [Рашид ад-Дин 1960, с. 80]. Среди царевичей, присутствовавших на курултае в Кипчакской степи, Мунке являлся фактически самым старшим в иерархии Чингизидов после самого хозяина: еще в 1247 г. Иоанн де Плано Карпини упоминал, что «Менгу был могущественнее всех, за исключением Бату» [Иоанн де Плано Карпини 1997, с. 49]. Первенец Тулуя не отличался особыми амбициями и, видимо, представлялся своему кузену Бату достаточно недалеким, поэтому, если верить сообщению; Джузджани, правитель Улуса Джучи не слишком-то деликатно объяснил причины своего выбора: «Так как на престол посажу его я, Бату, то на самом деле владыкою буду я» [СМИЗО 1941, с. 17]. Вряд ли Бату и в самом деле мог произнести подобные слова — в противном случае он должен был иметь очень невысокое мнение об умственных способностях Мунке и быть уверенным в абсолютной лояльности остальных Чингизидов!

Следуя обычаю, Мунке в течение нескольких дней отказывался от предложенного ему трона. Наконец, его младший брат Моге-огул сумел убедить его: «Все на этом собрании приняли на себя письменные обязательстза и все здесь присутствующие пообещали повиноваться приказаниям Бату-каана [об этой «описке» Джувейни мы поговорим ниже. — Р. П.], и не нарушать их, и не отступать от них, и не желать ничего прибавить к его словам. Но поскольку Менгу-каан теперь стремится уклониться от совета и от выполнения своего собственного обещания, то пусть тогда потом, когда между агой и ини возникнут какие-либо разногласия, это не станет причиной для порицания и поводом для упреков» [Juvaini 1997, р. 561; ср.: Рашид ад-Дин 1960, с. 130]. Подобные слова свидетельствуют о том, что Бату, наконец, действительно стал самым влиятельным человеком в Монгольской империи: его мнение становилось решением последней инстанции, и для прекращения споров достаточно было сослаться на его волю. Кандидатуру Мунке поддержали и влиятельные монгольские военачальники во главе с Урянктаем, сыном недавно скончавшегося Субэдэй-багатура [Бичурин 2005, с. 201-202, с.209; Юань ши 2004, с. 506]. Мнение военной верхушки было очень важно для Бату, поскольку за ней стояла армия, и ее поддержка обеспечивала исполнение его замысла.

Завершился курултай торжественным пиром, на котором «Бату, как обычно принято среди монголов, поднялся, а все царевичи и нойоны в согласии, распустив пояса и сняв шапки, стали на колени. Бату взял чашу и установил ханское достоинство в своем месте; все присутствующие присягнули на подданство, и было решено в новом году устроить великий курултай» [Рашид ад-Дин 1960, с. 130]. Кто знает, не вспомнил ли Бату в этот миг о другом пире после похода на Русь, на котором он был жестоко оскорблен своими противниками?

Навязав свое решение всем собравшимся, Бату не стал иди на дальнейшее обострение отношений с родичами: он предложил собрать в следующем году курултай в традиционном месте — между реками Онон и Керулен, чтобы все обычаи и законы были соблюдены. И на фоне этой его конопослушноети остальным не бросилось в глаза, что направленные им на курултай представители Улуса Джучи, Берке и Туга-Тимур, прибыли в Монголию с тремя туменами войска (в отличие от Джувейни и «Юань ши», Рашид ад-Дин сообщает, что в Монголию был отправлен не Туга-Тимур, а Сартак). Стягивали туда свои войска также Тулуиды и их союзники [Juvaini 1997, р. 563; Бичурин 2005, с. 202; ср.: Рашид ад-Дин 1960, с. 80].

Все это как-то не сразу осознали строптивые потомки Угедэя. Огул-Гаймиш, номинально возглавив империю, посвятила все свое время торговле и накоплению богатств, с каждым днем все больше и больше упуская власть из своих рук. Что до ее сыновей, то они сурово отчитали Темур-нойона за то, что он согласился на кандидатуру Мунке, видимо забыв, что сами уполномочили его поддержать любое решение большинства. Сгоряча Наху и Ходжа даже собирались устроить засаду и захватить Мунке по пути в Монголию, но, прежде чем они успели что-либо предпринять, он благополучно прибыл в свой удел [.Juvaini 1997, р. 264].

Не желая смириться с тем, что власть окончательно уплывала из их рук, внуки Угедэя слали Бату письмо за письмом, заявляя: «Мы далеки от соглашения и недовольны этим договором. Царская власть полагается нам, так как же ты ее отдаешь кому-то другому?» На это наследник Джучи им отписывал: «Мы с согласия родственников задумали это благое дело и кончили разговор об этом, так что отменить это никоим образом невозможно. Если бы это дело не осуществилось в таком смысле и кто-либо другой, кроме Менгу-каана, был бы объявлен государем, дело царской власти потерпело бы изъян, так что поправить его было бы невозможно, а если царевичи об этом тщательно поразмыслят и предусмотрительно подумают о будущем, то им станет ясно, что по отношению к сыновьям и внукам проявлена заботливость, потому что устроение дел такого обширного, протянувшегося от востока до запада государства не осуществится силой и мощью детей» [Рашид ад-Дин 1960, с. 131]. Как видим, в своем послании Бату прозрачно намекал сыновьям Гуюка на решение их собственного родителя отнять Мавераннахр у Кара-Хулагу и отдать его Йису-Мунке, на том основании, что младший не может править, пока жив старший. Теперь Гуюкова концепция власти была обращена против его же сыновей: во всяком случае, пока был жив Мунке, их двоюродный дядя, трона им не видать!

В конце того же года земли-курицы (1249 г.) посланцы Бату во главе с Берке начали подготовку к курултаю. Сам Берке обосновался в Каракоруме и пытался собрать Чингизидов и нойонов, но это у него не очень хорошо получалось. Как и прежде, первыми приехали сыновья Тулуя — Мунке и семь его братьев. Прибыли также потомки братьев Чингис-хана — Джучи-Хасара, Хачиуна во главе с Эльджигитай-нойоном, который хотя и был приверженцем Угедэидов, но от участия в курултае отказаться не рискнул. Не вызвал удивления и приезд сыновей Угедэида Годана — давних союзников Тулуидов. А вот сыновья Гуюка, Ширэмун, а также поддерживавшие их потомки Чагатая — Йису-Мунке, Бури, Есун-Буга и другие, по-прежнему отказывались прибыть.

Бату и Соркуктани продолжали слать им увещевательные письма: «Все же вы должны прибыть на курултай и участвовать в обсуждении, и посоветоваться еще раз, когда соберутся вместе все ака и ини». Бату неоднократно присылал к ним послов, через которых пытался убедить, что положение Угедэидов после выбора Мунке не изменится к худшему, а наоборот — улучшится. Но Наху, Ходжа и Ширэмун при поддержке Чагатаидов и Кадака, бывшего канцлера Гуюка, продолжали упрямиться [Juvaini 1997, р. 265-266]. И это, в общем-то, соответствовало замыслу Бату, который посылал им свои письма с одной целью — показать остальным Борджигинам, что он всячески старался исполнить предписания законов и обычаи, найти общий язык со строптивцами, и не его вина, что это не удалось.

Наконец, терпение наследника Джучи иссякло окончательно. Когда от Берке пришло послание, в котором он в очередной раз жаловался, что вот уже два года пытается посадить Мунке на трон, но ни потомки Угедэя, ни Йису-Мунке так и не едут на курултай, Бату ответил ему лаконично, но грозно: «Ты его посади на трон, всякий, кто отвратится от ясы, лишится головы» [Рашид ад-Дин 1960, с. 1311. Это придавало делу совсем иной оборот. До сих пор Угедэиды не ехали на курултай, надеясь, что в соответствии с ясой без них выборы не состоятся или будут признаны недействительными. Теперь же, после слов Бату, получалось, что, не приезжая на общий сбор, именно они нарушают ясу, а Мунке будет избран в любом случае! Осознав это, они выехали-таки из своих владений и направились к месту проведения курултая, но по пути часто и надолго останавливались. Новое толкование ясы, данное Бату, позволило организаторам курултая не обращать внимания на такие мелочи, как отсутствие нескольких царевичей. Зимой года железа-свиньи (1251 г.) курултай состоялся.

Кажется, не было ни одного нарушения традиций курултая, которое не допустили бы организаторы во главе с Берке-огулом! Он изменил порядок рассадки участников, чтобы на самых почетных местах оказались надежные сторонники Мунке. Впереди всех поместил придворных и телохранителей сыновей Тулуя, чтобы они воспрепятствовали любому, кто захочет сказать что-то против ставленника Бату. Берке приказал Моге-огулу стать у входа в шатер и не пускать внутрь царевичей (Чингизидов!), чтобы успели рассесться нойоны и телохранители, которым Берке мог доверять [Рашид ад-Дин 1960, с. 131-132].

Несмотря на все эти предосторожности, всех неожиданностей избежать не удалось: Ильджидай-нойон из племени джалаир, любимец Угедэя, вновь попытался напомнить о клятве, данной Угедэю и Гуюку о том, что трон останется за их родом. Но Хубилай, брат Мунке, просто-напросто процитировал слова «обвинительного заключения», составленного Бату, и джалаирскому аристократу пришлось признать: «Истина на вашей стороне» [Рашид ад-Дин 1952а, с. 95-96]. Фактически потомки Джучи и Тулуя во главе с Бату и при согласии остальных родичей совершили государственный переворот, хотя и обставили «выборы» в полном соответствие с законом и обычаем.

Итак, Мунке был провозглашен хаганом. Прибывшие несколько позже Угедэиды Кадаи и Мелик-огул, а также Чагатаид Кара-Хулагу тут же воздали ему подобающие почести, заверяя, что и строптивые сыновья Гуюка со своими единомышленниками тоже вот-вот прибудут для выражения почтения новому великому хану. Таким образом, легитимность Мунке была признана во всей Монгольской державе. Отныне любое выступление против него следовало расценивать как государственное преступление и, следовательно, карать смертью.

Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Евгений Черненко.
Скифские лучники

Евгений Черненко.
Скифский доспех

Э. А. Томпсон.
Гунны. Грозные воины степей

М. И. Артамонов.
Киммерийцы и скифы (от появления на исторической арене до конца IV в. до н. э.)

Аскольд Иванчик.
Накануне колонизации. Северное Причерноморье и степные кочевники VIII-VII вв. до н.э.
e-mail: historylib@yandex.ru
X