Эта книга находится в разделах

Список книг по данной тематике

Реклама

Loading...
Поль Фор.   Александр Македонский

О соблазнительности и благодати

Чем же объяснить поразительное влияние Александра на товарищей и солдат, и даже на чужеземцев, являвшихся его приветствовать? Вызывал ли он восхищение как юный атлет, способный часами напролет, не обнаруживая усталости, скакать на коне, бежать, шагать, охотиться и сражаться? Вот картина, наблюдаемая в горах Гиндукуша в апреле 329 года, когда войска Александра медленно пробирались по обледенелым снегам: «Царь пешком обходил маршевую колонну, поднимая упавших солдат и подставляя плечо другим, которые едва двигались следом. Увеличивая себе тяготы пути, он оказывался то в голове колонны, то в ее середине, то в хвосте» (Курций Руф, VII, 3, 17). А вот он же в знойной пустыне Белуджистана: «Все, что ему удалось, проходя по этому краю, собрать из провианта для двигавшихся вдоль берега морских сил, было им отправлено…» (Арриан, VI, 24, 5). «Александр был охвачен необычайными печалью и заботой» (Диодор, XVII, 105, 6).

Однако личный пример должен подавать любой полководец, особенно если он молод и полон сил. И в том, что Александр, кавалерийский офицер, бросался в атаку во главе царского эскадрона (άγημα), окруженный, впрочем, друзьями и в сопровождении гипасписта с эгидой Афины, богини битв, нет ничего необычного. Впрочем, несмотря на занятия атлетической подготовкой и суровые военные упражнения, Александр никогда не выказывал характера настоящего атлета. Он отказался соревноваться в Олимпийских играх, никогда не принимал участия в играх, которые сам же организовал, не умел плавать, а лишь купался в бане и обильно умащивал себя благовониями. Так что про него можно сказать, что он был скорее выносливым и стойким, чем подлинным атлетом. Его физическая сопротивляемость не была беспредельной. Он медленно поправлялся после водного удара вблизи Тарса в 333 году, после дизентерии — рядом с Городом Кира в 329 году, после ранения, полученного у малавов в 326 году, и, похоже, еще тяжелее приходил в себя после смерти Гефестиона в ноябре 324 года.

Несомненно, у солдат был острый глаз на более аффективные или чувственные, чем рациональные проявления характера: на неуемную горячность и отвагу молодого полководца, на султан его шлема, образованный двумя султанами из белых перьев и пучком конских волос. Обращали они внимание и на его авторитет, присущий человеку, который умеет повелевать, потому что долгое время повиновался, и который способен с лихвой воздать за службу — сурово наказать, но при случае и простить. В пустыне Белуджистана Александр приказал отряду доставить провиант к берегу, однако охрана так изголодалась, что сама стала есть из неприкосновенного запаса. Царь обнаружил способность к пониманию и простил своих солдат.

Вот еще один знаменитый анекдот из множества других, в легендарном варианте место действия в нем помещается в загробный мир. Серьезные же повествователи в качестве места действия определяют пустыни, которые окружают Персиду. «Преследование оказалось долгим и изнурительным, поскольку за одиннадцать дней они проехали верхом 3300 стадиев (650 км), и большинство людей в отряде изнемогли, главным образом из-за отсутствия воды. И здесь им повстречались какие-то македоняне, которые везли на ослах от реки воду в бурдюках. Они увидели, как страдает Александр от жажды (а был уже полдень), и, быстро наполнив шлем водой, поднесли ему. Когда он спросил у них, кому они везут воду, они ответили: „Своим сыновьям, но если ты останешься жив, мы заведем себе новых, даже если лишимся нынешних“. Услышав такой ответ, Александр взял шлем в руки. Но когда он оглянулся, то увидел, что все стоявшие вокруг него всадники повернули головы к нему и напряженно ждут, что будет дальше. Тогда он отдал шлем обратно, не отпив ни капли, а лишь похвалил тех людей и сказал: „Если я напьюсь один, все эти падут духом“. Видя такое самообладание Александра и его великодушие, всадники вскричали, чтобы он отважно вел их вперед, и принялись нахлестывать коней. Теперь, пока у них будет такой царь, говорили всадники, они не будут ни уставать, ни томиться жаждой, и вообще не будут почитать себя смертными» (Плутарх «Александр», 42, 6–10).

Царь любил своих солдат. Он прекрасно знал, что кровь, жизнь, души этих людей бесценны и что двадцать четыре бронзовые статуи, заказанные скульптору Лисиппу, никогда не смогут заменить полных живости товарищей-гетайров, которые были убиты при Гранике. «Также и о раненых Александр проявил большую заботу, сам лично подошел к каждому, осмотрел раны и расспросил, как кого ранило. Тем самым он каждому дал возможность рассказать о своих деяниях и вволю похвастать» (Арриан, I, 16, 5). Вместо награждения или упоминания в приказе по армии он раздавал премии, прощал долги, предоставлял отпуска, как в том случае, когда в течение зимы 334/33 года он отослал в Македонию всех молодоженов, отличившихся в боях, начиная с Граника и до Галикарнаса. Что до родителей и детей тех, кто погиб в первом его большом сражении, то Александр освободил их от земельной и подушной подати, а также от налогов на наследство.

Требования религии обязывали Александра с почестями хоронить павших. К своему благочестию Александр прибавил еще и утонченность, распорядившись хоронить также и убитых греков, находившихся на службе врагу, и даже персидских военачальников. Свое благородство Александр довел до того, что не тронул женщин из окружения Дария и отдал распоряжение, чтобы они сохранили все те привилегии, которыми пользовались при Дарии. «И все же, говорят, — добавляет Плутарх («Александр», 21, 6), — жена Дария превосходила красою всех прочих цариц…» «Увидев прочих пленниц, выдающихся своей красотой и статью, Александр шутливо сказал, что персиянки — настоящая мука для глаз» (там же, 21, 10). Тот же Плутарх, который превозносит редкостные сдержанность и умеренность Александра, цитирует одно из его писем Пармениону: «Меня не уличили бы даже в том, что я взглянул на жену Дария или желал ее увидеть. Более того, я не допускал даже того, чтобы ее красоту превозносили на словах» («Александр», 22, 5). Вполне уместно полагать, что вояка, с десяти лет знавший только воинское товарищество, не был особенно увлечен Барсиной, сожительницей Ментора, которую старый Парменион предложил ему в любовницы в конце 333 года. Пятью годами позже она родила Александру сына, названного Гераклом, но никто и слышать не хотел о том, чтобы он стал царем. Кассандр распорядился убить мальчика, когда ему было 14 лет, и никто не пожелал этому препятствовать.

Женщины так мало влекли к себе Завоевателя, что пришлось дожидаться зимы 328/27 года, чтобы он заинтересовался Роксаной («Раокшна» значит по-персидски «свет»), дочерью благородного перса Оксиарта, которую 300 гвардейцев захватили в плен с другими знатными женщинами, взяв штурмом Аварану, «Согдийскую Скалу» близ Байсунтау в 20 километрах к востоку от Дербента в Узбекистане (Арриан, IV, 18, 4–19, 4; Курций Руф, VII, 11; Страбон, XI, 11, 4; Полиэн, IV, 3, 29). Александр торжественно женился на ней в Бактрах, прежде чем отправиться в Индию. Этим он желал привлечь на свою сторону местную знать и поощрить брачные союзы между западными военачальниками и восточными женщинами. Однако Роксане пришлось дожидаться смерти Гефестиона, сердечного дружка Александра, прежде чем в декабре 324 года она понесла и уже после смерти Александра родила сына. Бездетными остались браки Александра с Парисатидой, дочерью Артаксеркса III, и с еще одной Барсиной, которую называли также Статирой, старшей дочерью Дария III, заключенные в марте 324 года в Сузах, в ходе большого пира, устроенного с целью установить мир и согласие между народами.

Что до знаменитого эпизода встречи Александра с царицей амазонок Талестридой, то серьезные историки, которых цитирует Плутарх («Александр», 46), считают его от начала до конца вымышленным. Вероятно, он основывается на предложении, которое сделало Александру скифское посольство, явившееся в Самарканд от берегов Каспийского моря в 328 году: вождь кочевого племени был готов отдать свою дочь в жены Царю царей. Одновременно Фарасман, вождь хорасмиев с берегов Аральского моря, предложил Александру совершить вместе с ним поход на скифов и амазонок (Арриан, IV, 15, 1–6; Курций Руф, VIII, 1, 7–9). Четырьмя годами позже, в ноябре 324 года сатрап Мидии Атропат подарит Александру 100 женщин, про которых говорили, что они входили в соединения амазонок (Арриан, VII, 13, 2). «Защитник страны» («кшатрапаван»), он должен был бороться со скифами, жившими по берегам Каспийского моря, с «племенами» и «народцами», этими «ха машьяй», которых греки и называли амазонками50. Все эти предложения Александр отверг. Он настрадался от властолюбия своей матери и не желал попасть под каблук женщины-воительницы, подобно Ахиллу, потеряв голову от какой-нибудь Пентесилеи. Если Александр и соблазнял, то делал это ни как Дон Жуан, ни как Фауст.

То, что Александр был бисексуален, как его отец Филипп и все товарищи и штабные офицеры Филиппа, как значительное число греческих философов и художников в IV веке до н. э., — в силу своего вкуса, моды или же склонности, — так же трудно оспаривать, как и утверждать. Тот же самый мужчина, который с отвращением отверг предложения одного сводника, бравшегося продать ему самых красивых мальчиков в мире (Плутарх «Александр», 22, 1–2), предпочитал, как было принято считать, евнухов из гарема Дария его 365 женам (Курций Руф, VI, 6, 8 и X, 1, 42), а вечером на пиру целовал при всех в губы евнуха Багоя, старинного любимца Дария (Плутарх «Александр»; Афиней, 603а-b, оба на основании Дикеарха). Разумеется, всему этому не следует придавать большого значения: все это россказни македонян, раздраженных восточной политикой своего монарха; вне всякого сомнения россказни эти были еще умножены греческими и римскими моралистами во времена Нерона.

Однако случай с Гефестионом, сыном Аминта из Пеллы, заставляет задуматься. Курций Руф пишет: «Выросший вместе с царем, он был любезен ему гораздо больше всех прочих друзей и поверен во все его тайны. Он располагал также гораздо большей вольностью в замечаниях царю, однако пользовался ею так, что она выглядела в большей степени дозволенной самим царем, чем присвоенной Гефестионом. И хотя он был одного возраста с царем, но превосходил его статью» (III, 12, 15–16). Это подтверждает не только Плутарх («Александр», 47, 9–12), но и скульптурные изображения Александра и Гефестиона из музеев Афин и Салоник. Гефестион настолько походил на царя платьем и даже обликом, что мать Дария приняла его за Александра. Нисколько этим не уязвленный, тот воскликнул: «Он — тоже Александр!» Гефестион был одним из тех, кто подверг пыткам, а затем казнил Филота, которого царь подозревал и опасался так же, как и сам Гефестион. По возвращении в Сузы, где Александр попросил его для видимости жениться на Дрипетиде, одной из дочерей Дария, Гефестион получил все мыслимые титулы: гиппарха, то есть главнокомандующего кавалерией гетайров, хилиарха или тысяцкого при персидском дворе, то есть Великого Везиря, первого после царя должностного лица «с распространением полномочий на всю империю», и, наконец, доверенного лица, свояка и заместителя царя. Кончилось дело тем, что Гефестион вообразил себя сотрапезником неизвестно уж какого из богов — Геракла, брата Диониса (или наоборот?). Скульптурные изображения дают основания думать, что в этой паре он играл роль мужчины. 10 ноября 324 года, после семи дней почти непрекращающихся вакхических празднеств в Экбатанах Гефестион, весь в жару, принялся есть за четверых и попытался залпом опустошить чашу Геракла (более двух литров несмешанного вина), после чего упал, словно громом пораженный. Свидетели всех этих событий едины: рыдающего и пытающегося покончить с собой Александра едва удалось оторвать от трупа. «Он всегда полагал и говорил вслух, что если Кратер любил своего царя, то Гефестион любил Александра» (Плутарх «Александр», 47, 10).

Преданность солдат Александру отчасти объяснялась его успехами. Даже если в первые годы своего правления он и извлекал для себя пользу из планов, разработанных штабом Филиппа, а затем, вплоть до взятия Газы в ноябре 332 года, использовал сокрушительную военную машину, образованную кавалерией гетайров, фалангой и македонским инженерным корпусом, как полководец Александр был непогрешим и долгое время таковым оставался. Даже если приписывать его победы, пускай неокончательные и бесполезные, непредсказуемости решений, удачному подбору вспомогательных средств, личной доблести и покровительству богов, нельзя не сказать, что собственная уверенность Александра передавалась его воинам. Один успех следовал за другим, и вот мы видим, как за несколько месяцев благоприятного времени года Александр привел свои хорошо вооруженные войска в соприкосновение с гетами и кельтами современной Румынии, выбрался из иллирийского осиного гнезда, с помощью своих метательных машин взял семивратную фиванскую твердыню и навязал македонский мир городам континентальной Греции.

После битвы при Иссе в ноябре 333 года Александр полагал, да что там — был совершенно уверен — в собственной непобедимости. Тон его ответов, направленных Дарию из Марафа и Тира, ожесточение, с которым он принялся штурмовать этот последний считавшийся неприступным город, отовсюду окруженный морем, самопроизвольный переход на сторону Александра всего семитского мира и египетского жречества — все это свидетельствует о непоколебимой вере в его звезду. Да и само очарование или, если угодно, соблазн, окружавший Александра, был соткан из довольно банальных, если брать их сами по себе, качеств — юности, красоты, ума, горячности, стойкости, — короче, темперамента, а также из того сияния славы, которое сопровождало его, усиливаясь год от года. Для солдат же это было соединение личных качеств с божественной благодатью.


50Chr. Bartholomae, Altiranisches Wiirterbuch, Strasbourg, 1904, на слова masya, masyaka, которые переводятся как «человек». Гесихий в своем «Лексиконе» (ок. 600 г. н. э.) приписывает слово άμαζακάραν персам и утверждает, что оно значит «воевать». Эту этимологию слова «амазонка» отвергает Manfred Mayrhofer, Studi in honore… Pisani, II (1969), pp. 661–666, и Die altiranischen Namen, Vienne, Verl. d. Oesterr. Akad. d. Wiss., 1979. fasc. 1–3. Амазонки, которых самые древние мифы рассматривали в качестве жен скифов или савроматов (Геродот IV 110–117), не есть ли это просто «магоги» из Библии или же «маджудж» Корана, то есть «жены» кочевников? См.: Le manuscrit de Roman Ghirshman: les Cimmériens et leurs Amazones, éd. Recherches sur les civilisations, mémoire № 18. Paris. 1983. A. Vambéry, процитированный выше, примеч. 37, подробно говорит об узбекских амазонках, состоявших во враждебных отношениях с таджиками во время его путешествия в Туркменистан в 1862–1864 гг.
Loading...
загрузка...
Другие книги по данной тематике

Сергей Утченко.
Юлий Цезарь

Чарльз Квеннелл, Марджори Квеннелл.
Гомеровская Греция. Быт, религия, культура

Ричард Холланд.
Октавиан Август. Крестный отец Европы

Глеб Благовещенский.
Юлий Цезарь
e-mail: historylib@yandex.ru
X